Страна с разбитым сердцем

Примечания автора: Екатерина Великая – одна из наиболее известных и могущественнейших правителей России. На ее правление пришелся целый ряд важных государственных событий и испытаний в истории Российской империи, с решением которых она довольно успешно справилась: стремительное расширение границ страны, включение в состав империи не только новых земель, но и новых этносов, русско-турецкая война, Разделы Речи Посполитой, Великая Французская Революция. Екатерина покровительствовала развитию русского искусства и культуры, побуждая к этому и русскую знать, чьи привилегии в ее царствование были значительно расширены. Однако последнее привело к резкому усилению гнета крепостничества – если до этого крепостные были хоть как-то ограждены законом от самоуправства помещиков, то в указанный период они были низведены де-факто до положения рабов. Также происходило закрепощение крестьян, до того бывших свободными. Поэтому эпоха правления Екатерины отмечена еще и чередой крестьянских восстаний – за первые 12 лет ее пребывания на троне их произошло более 50, крупнейшим из которых стало пугачевское, набравшее такую мощь, что стало представлять собой реальную угрозу для государственной власти. Но в итоге оно также было жестоко подавлено (жестокости, впрочем, было в избытке с обеих сторон), как и предыдущие. Сам Пугачев – взят в плен и казнен в Москве 10 января 1775 года. Помимо кнута Екатерина успешно использовала пряник – прижав бунтовщиков, она оторвала от крестьянства его ударную силу – казачество, даровав казакам права, приближающие их к дворянам, обеспечив тем самым царскую власть верными сторонниками и лишив крестьян возможности выражать свое недовольство с помощью организованного вооруженного бунта. Этим и объясняется специфическое отношение главных (до конца 18 века) «заводил» крестьянских бунтов с рабочими и крестьянами после 1917 года. Страна с разбитым сердцем За окном шел снег, а Иван думал о подсолнухах. Но нет, конечно же, не только о них одних. Он был огромной страной со множеством планов, дел, интересов, а теперь с ним жили вместе и его сестры, а стало быть у него было много вопросов, над которыми нужно было поразмыслить – от важных до касающихся только его личности. Из последних его волновала необходимость держаться подальше от младшей сестры, уже начавшей внушать ему серьезные опасения. Другие мысли касались сегодняшнего вечера. Сегодня готовить ужин была очередь Ториса, а стало быть, Брагинскому следовало извиниться за то, что в последний раз, когда у литовца возникло желание побунтовать – он, Иван, разъясняя «кто в доме хозяин», явно перегнул палку. «Хоть он и сам виноват. Знает же, что у меня в последнее время нервы ни к черту, а туда же. И знает, что по-иному поступать я в своем положении просто не могу. Зато так мило смущается, когда я прошу прощения за то, что он сам вынуждает с ним делать. Становиться мягким, как масло на солнце, или только что испеченный Катенькой хлеб. Грех не съедать хлеб до последней крошки – скверно не брать у Ториса все, что тот хочет отдать, сам этого не всегда осознавая». Но все же прямо сейчас, глядя, как ветер кружит белые хлопья, Иван думал о подсолнухах. Эти цветы были вышиты на роскошных занавесях, украшавших окна – радостные золотистые пятна на холодно-белой ткани. Иван любил желтый цвет и все его оттенки. Желтый – цвет солнца, цвет счастья. Кроме того, это был ЕЕ цвет. Как бы то ни было, Иван не мог не признать того, что она внушала ему восхищение. Женщины всегда казались ему таинственными созданиями, полными самых невероятных сил. Способные жить с распахнутыми душами и сердцами, которые могли внезапно захлопнуться наглухо по совершенно непонятным причинам или же, напротив, не зачерстветь и не оградиться ни от какого горя – ни своего, ни чужого. Мужчинам Бог сердечности не дал – их сердца были лишь частями тела. Сам Россия худо-бедно смог перенять это свойство у своей старшей сестры, благо она всегда была готова его и успокоить и подлатать тот самый шарф, как бы не трепало его время и повороты судьбы. Быть может, и Наташу постигла та же беда? Кто знает, возможно, Катюша и он своими вечными ссорами и войнами с соседями перекраивая земли младшей сестры, ровно тряпичную куклу, забыли дать малышке настоящее сердце? Но если он виноват в болезни сестры, то почему не знает, как ее вылечить? - Ваня. – Прошелестев юбками желтого платья, Екатерина подошла к окну. Откуда-то издалека донесся колокольный звон, возвещавший начало полунощной службы. – Извини, но время у меня нашлось лишь в столь поздний час. Он улыбнулся этим словам: - Я – Россия, ваше императорское величество. Время работает не против меня, оно само во мне нуждается. Он поклонился золотой фигуре в раме черно-белого окна. Она звонко рассмеялась в ответ, знаком указывая Ивану следовать за ней в прогретый, устланный красным ковром кабинет, что тот и сделал, закрыв за собою дверь. - Ты хотел поговорить со мной о крестьянах? Сжав затянутые в перчатки руки в замок, Иван попытался успокоиться. Она была его правителем. Его подсолнухом. Его сердцем. Она ведь не пойдет на… - Они голодают. Они устали. И я надеюсь, что слова В...В… - Иван запнулся и беспокойно зашевелил пальцами, пытаясь вспомнить имя. – Вольтера и иных его сторонников что-то значат? «..для вас». Губы, чуть изогнутые улыбкой, теперь поджались. Руки, утопающие в пене кружев, легли на холодную поверхность большого письменного стола, за которым Екатерина проводила каждый день, управляя делами империи. Иван почувствовал, что это легкое кружево для нее тяжелее оков. С одной стороны - набравшее силу дворянство, в умах которого вечно тлеет мысль о том, что императрица – не царских и даже не русских кровей, а оттого извечно должна видеть соперника повсюду, даже в собственном сыне. С другой – крестьяне, от отчаянья готовые идти за любым авантюристом. Да и сам по себе Россия не слишком-то удобная для управления страна. Его земли беспредельны… но и границы, нуждающиеся в защите – тоже, и порою истерзаны холодами до такой степени, что вести в них хозяйство только в убыток. Одно из бревен в камине прогорело и с тихим треском рассыпалось, отчего из пламени вырвался яркий сноп золотистых искр, окрашивая все вокруг в такой же цвет. Любимый цвет Ивана. Солнечные блики заплясали на корешках книг, на узорах подсвечников и чернильницы. Осветили Екатерину. Наконец, спустя какое-то время она кивнула, видимо придя к какому-то соглашению сама с собой. - Ваня, для того, чтобы Россия стала великой державой, придется пойти на некоторые жертвы. Или ты предпочтешь быть слабее Англии? Или Пруссии – для чего так много сил приложил мой супруг? Разве ты не испытал облегчение, когда, наконец, избавился от Петра? Это тоже была жертва во благо империи. Иван кивнул, чуть улыбаясь. Он сумел добыть эту улыбку откуда-то из глубин шарфа – вместе с толикой понимания. А вот она его, похоже, не совсем понимала. - Да. Да но это я – Россия. И когда крепостной плачет по ночам о проданной в другое именье жене – я слышу этот плач. И чувствую, когда они разрывают мою землю, чтобы похоронить своих детей. Они страдают. И я знаю это. - Вот как? – Тихо спросила Екатерина. – Иван, скажите… только для полной ясности… если вы чувствуете их боль – они способны почувствовать твою? Он сдвинул брови: - Да. По крайней мере, мне так говорили. - Порежь себя перочинным ножом. – Спокойно приказала императрица. Он растерялся. Его Екатерина. Его подсолнечник. Его императрица. - Зачем, ваше величество? В маленькой ручке, окутанной кружевом, блеснуло серебро – она протягивала ему нож. - Чтобы показать, что в твои рассуждения закралась ошибка. Нет необходимости делать рану глубокой или обширной. Он кивнул. Ведь она не желает ему зла. Она походила на Петра – того, что сделал его империей. Цвет серебра напоминал цвет стали. А сталь причиняет боль. Ну и что ж с того? Это просто боль. Иван улыбнулся своей правительнице: - Прошу прощения, если вдруг закапаю ковер или мебель. Так какой в этом смысл? Перочинный нож опять блеснул над столом, но уже не весь – острие было запачкано кровью. Екатерина обтерла его платком и положила на место. - Что ты чувствуешь, Иван? - У меня болит рука. Добрые синие глаза смотрели на него невесело. Единственное, что он смог в них прочесть было «Продолжай». - Больше ничего. Только боль от пореза. Немного щиплет и жжет. - А люди, что живут в тебе – это жжение чувствуют? Качая русой головой, Иван пытался не осознавать пришедшей в голову мысли. Она была блеклого кремового оттенка и разрушала теплое золото вечера. - Они страдают? «К их страданиям эта боль не добавилась». Он отрицательно покачал головой. Поднявшись с удобного кресла божественная Екатерина пробежалась пальцами по своему припудренному парику: - Иван, милый мой, пойми, что ты – ангел, но к людям, о которых ты говоришь – ты не имеешь никакого отношения. Страна – это земля. Леса и равнины. Золотые озера пшеницы и алые маки в полях. А беспокойство твое - лишь оттого, что они работают с тобою так близко. Но они – не ты. Они – лишь работники. И их много. Когда есть земля – всегда найдется, кому ее обработать. «Она права. Она права». Это он заблуждался - и сначала, и сейчас, когда эти ее слова прозвучали для него кривдою. Но была права она. Брагинский улыбнулся так очаровательно, как только мог. - Мне лучше пойти перевязать руку. - Россия – великая страна, Ваня. – Произнесла Екатерина, чем-то неуловимо напоминая ему Украину. Она еще была и круглолицей, как его старшая сестра. – Ты справишься с этим. Он улыбнулся - каминное пламя отразилось в глубоких фиолетовых глазах, добавляя к их цвету алый тон и окрашивая в пурпур, цвет императоров – и вышел из кабинета. Мысли опять вернулись к тому, что сегодня готовит Торис. Литовец готовил совершенно не так, как старшая сестра Ивана. Не плохо, а просто иначе. «Потому что Торис – мужчина, и в отличие от Катюши, он не вкладывает в это дело душу». Катя. Катенька. Катюша. Екатерина. Две женщины, которые одинаково хотят, чтобы он был счастлив. У сарая близь дворцовой кухни валялись несколько чурбачков, вроде того ярко вспыхнул и рассыпался искрами в камине императрицы. Как там всегда говорил Польша – «вспыхнуть ярко, пусть и ненадолго, но чтобы все осветилось - хотя б и на миг». И Брагинский искренне надеялся, что Польшу постигнет именно такая судьба. Он ненавидел Польшу, потому что из-за него Торис был несчастен, не желая жить в доме Ивана. Бездушный развращенный пустобрех пытался внушить Торису, будто у него было сердце. А Иван всеми фибрами души ненавидел ложь и жалостливое приукрашивание. Екатерина. Катюша. Катенька. Катя. Взяв в руки лопату, он подумал о своей старшей сестре, которая любила его не как маленькая Наташа, а КАК ДОЛЖНО. И о своей императрице, которая любила его, несмотря на то, сколько крови пролегло между ними. Он думал сейчас о двух своих Екатеринах не столько из-за них самих, сколько для того, чтобы лучше понять самого себя. Ведь именно их взгляды - те, что они вложили в него – пусть столь несхожие – вели и будут вести его по жизни. Иван чувствовал себя счастливым. Счастье окрашено в солнечный цвет, в цвет лепестков подсолнуха. И он был счастлив, как рассыпающийся в костре искрами подсолнух. Катенька никогда не объясняла ему толком его связь с людьми. Но это сделала Катерина и теперь он узнал то, в чем нуждался все эти годы. Он – не народ – нечто трудно описываемое, аморфное и туманное, фальшивой чистотой которого будут кичиться павшие страны под красно-бело-черными стягами. Он – страна, земля. А люди – это люди, и их всегда будет в достатке. Была бы земля, а кому ее заселить всегда найдется. Брагинский ударил себя по раненной руке сначала черенком, потом – острым краем. Просто, чтобы посмотреть, что будет. «Катюша потом перевяжет. Ей дано право сострадать». Примечание переводчика: «павшие страны под красно-бело-черными стягами» - имеются в виду национал-социалисты (которых у нас зовут фашистами). Флаг Третьего Рейха – прямоугольное красное полотнище с расположенной в центре на белом круге чёрной наклонной правосторонней свастикой.