Однажды ты...

Полупрозрачная фигурка выскользнула из запертой комнаты и шмыгнула, словно мышь от яркого света в погребе. Наверное, Адриан не стоило винить Коля за естественный страх – страх каждого мага перед храмовником, но она поджала губы и фыркнула. Трус. Они все - трусы: Риз и его мать Винн (она легла под храмовника и созналась в том!). Даже заслуги спутницы Героя Ферелдена не оправдывали Винн в глазах Адриан; Риз же всегда был вроде овсяной каши – в какую тарелку вольешь, ту форму и примет. Не более либертианец, чем… «Мышь». Адриан сглотнула. Дверь комнатушки оказалась не заперта. Коль торопился; Адриан возблагодарила Создателя за неаккуратность юноши. Ломать замки она не хотела, как и привлекать внимание стражи. «А что если…» - мелькнула мысль, но потухла почти тут же. Коль не убивал на сей раз. Бывший усмиренный, эльф по имени Фарамон, лежал на своей подстилке, свернувшись почти клубком. Несмотря на преклонный возраст он был гибок, как дикая кошка - или как все эльфы, что точнее. Адриан кашлянула, привлекая к себе внимание. Эльф вскочил тут же. Он был жив; как Адриан и полагала – Коль не тронул его. Испугался. Храмовники выбрали Фарамона, а Коль не решился спорить с их волей, маленький затравленный недочеловек. Адриан выдохнула: - Доброй ночи. Она уставилась в пол, потому что дежурная фраза была сущей издевкой. Доброй? Только не сегодня. На месте Фарамона, она бы грызла зубами скользкий камень стен и обламывала до кровавого мяса ногти. Эльф покачивался, словно в какой-то молитве – «долийской, например»; странная мысль. Адриан никогда не встречала долийцев, да и Фарамон провел всю жизнь среди людей. «Жизнь? Разве у усмиренного есть жизнь?» - Снег все еще идет, - сказал Фарамон. Его глаза напомнили Адриан о слабом льде поверх луж – тающем мягком льде, который скорее вода. Слезы текли по щекам, и только теперь она отметила морщины. «О Создатель. Он ведь не…» Не выглядел старым прежде. У эльфов и усмиренных есть такая особенность – никогда не угадаешь возраст, Фарамона выдавали разве седые, абсолютно белые волосы, но ни лицо с мелкими аккуратными чертами, ни изящная прямая фигура не позволяли думать о нем как о старике. Как-то Винн упомянула, что Фарамон старше ее, и Адриан вытаращилась на чародейку. Бред, чуть не бросила она. Ты – старуха, а он – просто… эльф. Морщины изуродовали Фарамона всего за одну неделю. Они были чем-то вроде следов от дыбы, шрамов от плети или хромоты после «антиванского сапога» и перекрученных в фарш суставов. Храмовники изобретательны в пытках. Адриан стиснула зубы. - Да, - с усилием выговорила она. – Снег идет. И без передышки: - Я видела Коля. Фарамон кивнул. Он ссутулился и всхлипнул, кончики длинных пальцев коснулись оконного стекла. - Я просил его… - Фарамон не справился с эмоциями, как обычно; и часто-часто сглатывал. Кадык на длинной шее дергался вверх-вниз, словно поплавок. Адриан наблюдала молча. – Убить меня. Он отказался. Почему? Я… я действительно хочу умереть. «Потому что испугался», - Адриан сжала челюсти и почувствовала, как играют желваки. Она не ответила, шагнула ближе, чтобы коснуться Фарамона. Он дрожал. Щека оказалась гладкой, несмотря на (следы пыток) морщины; когда Адриан дотронулась до век, изнанку ладони защекотали ресницы. Фарамон не отстранялся. Интересно, сколько лет к нему никто не… прикасался? Усмиренные обычно избегают «тактильных контактов». Или наоборот, маги избегают прикасаться к своим невезучим собратьям, будто опасаясь: отсечение души сродни заразной болезни, чуме или скверне. - Я рассказал ему, что первый снег в Адаманте был праздником. И что мне казалось это… нелогичным, - Фарамон сбился. Слово из лексикона усмиренных. - Глупым, - исправился он. – Зима убивала многих. Адриан кивнула. Зима убивает. Храмовники убивают. Маги тоже – иногда. - Я просил его, - повторил Фарамон. Он снова покачивался, подаваясь вперед натыкался на пальцы Адриан. Он едва не выткнул себе глаза. Адриан пришлось переместить руки к плечам и талии эльфа, обнять его. Теперь она словно удерживала маленькое испуганное животное. Она думала о каких-то безобидных мелких зверьках, белках и кроликах. Сердце Фарамона колотилось часто-часто. Пока колотилось. Сердце усмиренных бьется ровно. Адриан дотронулась до острого уха и длинных, сейчас спутанных волос, все еще думая об охотничьих силках и неосторожных белках. - Коль предлагал мне сбежать, - сообщил Фарамон. - Что? - Сбежать. Он сказал, что меня никто не… заметит, и что он сумеет провести меня мимо поста. Адриан отодвинулась. Из тощей подстилки торчала солома, острый стебель проткнул и мантию, и бедро. Адриан зашипела на стебель и Фарамона: - Почему ты отказался? Она пожалела о своем вопросе, но Адриан никогда не умела смолчать вовремя; не заявить о лицемерии Церкви или жестокости храмовников. Фарамон прижался лбом к каменному подоконнику. Адриан ожидала: зарыдает. Так случалось прежде; Фарамон смеялся или плакал без предупреждений, без видимых причин, от случайной реплики или собственной мысли. Мертвая синица на дороге как-то заставило его проплакать два часа, пока не услышал шутку Риза. Гротеск эмоций воспринимался Адриан со злостью: это храмовники сделали его таким. Фарамон не рыдал. Только прижимался, острый бордюр врезался в кожу. Сквозь стекло тек серебристый лунный полумрак, полоска заполнялась кровью. Кровь слепляла ресницы. - Прекрати! – не выдержала Адриан. Ей пришлось втянуть побольше воздуху в легкие – холодного промозглого воздуха; тогда она вспомнила, зачем пришла. Коль. Коль предлагал Фарамону бежать. Фарамон отказался. Тем лучше. - Я устал ждать. Почему они не усмирили меня сразу? Зачем заставили ждать? – эльф не обращался к Адриан, ни к кому не обращался. Только теперь сморгнул. По узкому лицу стекала темная капля, словно все-таки разрыдался – кровью. Адриан вновь обняла его. - Не знаю, Фарамон. Я… - Ничего не имеет смысла, Адриан. Мой эксперимент. То, что случилось в Адаманте. Я сам. Может, ничего и не случалось? Никогда. Ничего. Я пытался проснуться, а вместо этого очутился в новом кошмаре. Бормотание становилось невнятным. Адриан убаюкивала, распутывая бесцветные пряди волос; едва ли она слышала Фарамона – лишь наблюдала, как шевелятся губы. Ей не следует тянуть. Ей следует поторопиться. В тот момент, когда она почти решилась, Фарамон нарушил паузу: - Мне было шестнадцать, - сказал он. Кровь со лба пачкала мантию Адриан, «плохо» - но она отчистит маленькое пятно позже. – Когда меня усмирили, мне было шестнадцать. Я так и не узнал… - смутился, но только на мгновение. – Женщины. Адриан замерла. Фарамон продолжал свою бессвязную речь. Адриан разжала пальцы, уже стиснувшие ребристую рукоять, и отодвинулась – только чтобы расстегнуть мантию от горла до пояса, и прежде чем эльф отвернется с его растерянно-старомодным «не нужно, простите меня», - прижала грудь к его губам. Он поддался. Он понял, что Адриан хотела сказать; и закрыл свои прозрачные глаза, забрал сосок в рот. Это был скорее жест младенца, сосущего мать; Фарамон явно не солгал в своем признании. Адриан продолжала обнимать одной рукой; ее хватало. Адриан всегда считала себя маленькой и хрупкой, но по сравнению с изможденным эльфом она сильная, мускулистая, с широкой костью и готовностью… Жить? Сражаться? К чему-то, кроме забвения. На левом веке Фарамона запеклась кровь, напоминая выколотую дыру вместо глаза. Губы у него были нежные, слишком нежные и мягкие, у человеческих мужчин, как бы хорошо ни брились, пробивается щетина, но эльфийский подбородок гладок. Младенчески-гладок. - Твоей жизни не было, - сказала Адриан. Кинжал скользнул под лопатку Фарамона, и тот вытянулся, а потом обмяк, так и не выпуская соска изо рта. Она улыбнулась, укладывая эльфа, заворачивая в окровавленную мантию, словно в пеленки. За окном слоями ложился снег, нетронутый и искристый. – Однажды ты вернешься из Тени и проживешь настоящую жизнь, я верю. Я просто… дала тебе второй шанс.