Звук шагов за дверью

Вонь. Такая плотная, что хоть ножом руби. Темнота – хоть глаз выколи. Шорохи наглых крыс. Им нечем тут поживиться, кроме плоти скованного узника. Но они еще не рискуют. Спать? Не могу. Когда уже рассвет? Скорее бы. В кромешной тьме не различить смены дня и ночи. Кажется, что ужин был совсем недавно, буквально полчаса назад. И в то же время, каждое мгновение – мучительно длинное. Будто ток времени увяз в собственных испражнениях – совсем как узник. Минута тянется за минутой, как караван бронто – невыносимо медленно и столь же неотвратимо. Шаги? Он? Это будет он? Дверь в узилище распахивается, освещая его нестерпимо ярким и режущим тусклым огоньком сального огарка. Не вижу! Кто это? Я ничего не вижу! - Малефикар! – женский голос, властный и осуждающий. Женщина? Палач – женщина? – Уйди, демон! Где мой кат? – голос хриплый. То ли от долгого молчания, то ли горло простужено в сырой камере. – Он придет, не сомневайся. Но тебе повезло больше, чем большинству отступников. Что она мелет? Вижу, теперь вижу! Все демоны Тени, это же жрица! Смех, резкий, режущий, хриплый. Безумный. Он разносится по помещению и вязнет в темных углах. – Чего тебе, преподобная мать? Пришла наставить меня на путь истинный? Поздно! – Так и есть. Тебе повезло, – повторяет она. – Ты имеешь возможность покаяться в своих грехах перед смертью и вымолить прощение у Создателя. Создатель – какая глупость! – Если ты признаешь свои ошибки, если твое раскаяние будет идти от самого сердца, Создатель в своей милости простит тебя и допустит к своему трону. Голос служительницы церкви не содержит и капли всепрощения, сочувствия или милосердия. Она с отвращением смотрит на узника. В ее глазах презрение и приговор. Какая утонченная пытка! Одаривать надеждой приговоренного к смерти… – Оставь себе его милость, жрица! А мне достаточно и моей жизни. – В голосе мага презрение и отвращение. Он с ненавистью смотрит на свою посетительницу. В его глазах плещется безумие отчаявшегося. – Ты не хочешь получить благословение перед казнью? – теперь в ее голосе явно слышится недоумение. Демонова святоша! Ты меня вынудила. – Благословение?! Да что ты можешь знать о нем? Я бы благословил тебя на своем алтаре! Ритуальным ножом! Твоя кровь стала бы твоим раскаянием, а смерть – милосердием! Мужчина хочет податься вперед, но цепи не пускают. Он исходит желчью. Рот брызжет слюной. На заросшем щетиной лице одновременно – угроза, ненависть, мука, страсть, страдание, эйфория. Жрица отшатывается от скованного, обессиленного недоеданием и Святой карой узника. О, запах страха! Как он возбуждает! – Припав к моим ногам, ты бы каялась! О, как бы ты каялась! От самого твоего сердца ко мне бы шла мольба о пощаде! Вместе с кровью, болью и страданием! Знаешь ли ты, что больше всего магической силы получают из страждущих, что боль десятикратно увеличивает возможности мага! Женщина больше не шарахается. Она видит перед собой безумца, чьи опасные наклонности привели к гибели множества людей. Он не достоин ни милосердия, ни даже возможности к нему прикоснуться – раскаяния. А, мор и проклятье! Сорвался! Я сорвался. Сложно блюсти достоинство, валяясь в дерьме. – Ты чудовище. Я зря трачу на тебя время, – теперь от нее исходит холод, студеный как вечная мерзлота Неизведанных земель. – Ты просто никогда не держала в своих руках власть над чужой жизнью. Как бутылку вина: хочешь – цедишь по капле, наслаждаясь букетом из мук, страха, надежды. С послевкусием неизбывного отчаяния. Хочешь – выльешь, как помои. Хочешь – разобьешь о стену, жестоко, но быстро. Так я дарил смерть лишь лучшим из вас. Нет, тебе не понять. Зачем я распинаюсь перед ней? Ведь ей этого не нужно, ей противно. А кому нужно? Мне? Я оправдываюсь? Она смотрит молча. Он не в силах остановиться. – О, власть над человеком – это нечто, вот что я тебе скажу! Что мне все милости Создателя, когда я познал сокровенное! Оставьте себе все эти байки. Потчуй ими быдло, никогда ничего не решающее за себя. Нет. Мне не нужны никакие благодати. Да я сам был богом, держа в своих руках жизнь и смерть, кровь и дыхание! – Узника трясет от возбуждения. В мутных глазах – алчность и вожделение. Я вспомнил это чувство. Проклятье, оно такое яркое. Будто я здесь тюремщик, а она – моя пленница. Хочу этого! Но, нет… Да! – Тебя казнят, – женщина произносит это так, словно одними этими словами уже отсекает ему голову. Снова смех, по-прежнему хриплый. Все также безумный. – Ты думаешь, я этого не знаю? Вам, людишкам, тоже хочется почувствовать власть над другими. Но вам это не дано. Вы не способны врываться в чужое сознание, выворачивая его наизнанку. Вам неподвластны страхи и надежды других. Вы можете только убить тело. Это ничего не значит. Я докажу это. Тебе. Им. Вам всем! – Тебя казнят прилюдно. Все маги Круга будут наблюдать за сожжением, – преподобная мать отворачивается, чтобы уйти. Она уносит с собой свет. – Тем веселее мне будет гореть! – несется ей в спину карканье. Столь зловещее, что похоже на пророчество. Пророчество безумного некроманта, грозящего поднять целое кладбище. И понимаешь, что глупость и не под силу, но столько уверенности в голосе, что начинаешь сомневаться – а не под силу ли? Зря гадаешь. Уже скоро. Совсем чуть-чуть, я чувствую. Жрица уходит. Не оглядываясь. Уже не думая о заключенном. Ей предстоит еще много дел. В камере вновь темнота – хоть глаз выколи. Вернулись и крысы. Вонь и так никуда не девалась. Шаги. Мужские. На этот раз – точно он. Пора. К шороху копошащихся грызунов примешивается новый звук. Будто рвут мокрую тряпку. Будто трещит по швам само мироздание. И раздается рык. Низкий, утробный и угрожающий. Звенят кандалы, сброшенные на каменный пол. К устоявшимся запахам камеры добавляется новый – запах разложения. Сладкий, тошнотворный. Завораживающий. …