У самого края земли

Здесь, на краю света, у южной оконечности земли Ван Дьемена, осенние ночи всегда долги, тянутся с каждым днем все медленнее и медленнее. Многим это место кажется неприветливым, но я прожил здесь почти всю жизнь: Кокс Байт – мой дом, а всякий любит свой дом, каким бы тот ни был. Мне по нраву это место, его жители, его спокойствие. Люди, живущие в нашем городе и окрестных деревнях – все простые, честные, верные. Преступлений здесь совершается немного, тюрьма при ратуше почти всегда пуста. Местные скромные работяги с радостью берутся за любой предложенный труд, поэтому владельцы копей или лесопилок с севера всегда рады нанять их за пару звонких монет. И наниматели, и работники не отличаются лоском, они напоминают несложные, безыскусные вещи, которые окружают нас в быту: скромные столовые приборы, лишенные вычурности платья, грубовато склоченная мебель. Мне их общество всегда казалось приятным, но не все в семье придерживались подобного взгляда. Мой младший брат много лет назад – так давно, что в те времена я считал его своим единственным братом, поскольку другой еще не научился говорить – поклялся не выходить замуж ни за кого, кроме настоящего джентльмена. Тогда я посмеялся над ним, ведь земля Ван Дьемена не место для джентльменов, но тот только повторил со всем упрямством, которое было свойственно ему уже тогда, что сможет полюбить только настоящего джентльмена. Этот эпизод из детства был давно забыт, и я согрешил бы, если бы сказал, что вспомнил его сразу же, когда увидел Томаса Хиддлстона. Томас Хиддлстон был настоящим джентльменом, не только по крови – хоть и приходился троюродным племянником какому-то баронету. Он был истинным джентльменом по духу, удивительным в этом простом краю – он стоял прямо, как грот-мачта корабля, держался гордо подняв голову, как если бы не он был арестантом, убийцей, приговоренным к казни, а сопровождавший его пристав. Суд приговорил Томаса – я зову его по имени как это делал мой брат – к повешенью за убийство. Согласно судебным документам, он повздорил с деловым партнером, ссора перешла в драку, окончившуюся неудачным падением на каминную решетку. После, желая скрыть невольное убийство, Томас поджег здание, в котором находилась контора, что привело к новым жертвам, хотя, к счастью, обошлось без пополнения списка погибших. Смертная казнь, несомненно, представлялась достойным воздаянием за это преступление, но, к несчастью, в то время в Кокс Байт не было палача. Последний, кто занимал эту должность, мирно почил полугодом ранее, а я, каюсь, так и не удосужился еще написать на материк, чтобы нам прислали нового. Но я, разумеется, принял Томаса по всем правилам и разместил в камере. Забегая вперед, скажу, что палач прибыл в Кокс Байт лишь спустя почти треть года – письма с земли Ван Дьемена идут нескоро, к тому же никто не торопится на них отвечать, а еще больше никто не торопится получить место в таком всеми забытом захолустье как Кокс Байт. Разумеется, вздернуть преступника на крепкой веревке сумел бы любой, кто хоть немного понимал в узлах – а таких найти в рыбацком городе было нетрудно – но закон требовал от меня соблюдения всех формальностей, я дорожил своим положением. К тому же, не представлял, что за вред может принести этот молчаливый альфа, вооруженный только собственной остро отточенной гордостью. Как видите, виновен в произошедшем исключительно я. Единственный альфа в семье обязан присматривать за омегами, и, видит Бог, я старался это сделать. Уильям и Кристофер – Лиам и Крис, не припомню, чтобы кто-то кроме священника называл их полными именами – находились на моем попечении, я обязан был обеспечить их безопасность во всех отношениях, но, к сожалению, потерпел прискорбную неудачу. Не скрою, я не уделял Крису того внимания, которое следовало бы уделять – он, в отличие от Лиама, всегда казался мне очень благоразумным. Лиам же, в свою очередь, всегда вызывал некоторые опасения: он капризен, своенравен и никогда не имел никаких представлений о приличиях. В ту пору он готовился к супружеству с младшим сыном мистера Сайруса, прибывшего несколько лет назад из Америки и скупившего почти все лесопилки в округе – я вполне резонно опасался, что помолвка заставит Лиама окончательно потерять все то немногое благоразумие, которое было вложено в его голову при рождении. Возможно, если бы я более отчетливо помнил тот вышеописанный эпизод из детства, то смог бы уберечь Криса от беды – по крайней мере, порой мне так кажется. Порой же я отчетливо понимаю: мои братья не из тех, кого легко заставить отказаться от желаний и намерений. Крис хотел встретить джентльмена – понятное желание для омеги, всякие трогательные истории заставляют их полюбить воображаемых галантных рыцарей – и их встреча состоялась. Крис вел домашние дела, избавляя меня от этой ноши, и, временами, помогал с бумагами в ратуше – найти в Кокс Байт секретаря не представлялось возможным, а без него я тонул в хаосе, даже несмотря на то, что город наш тих и мирен. Порой Крис проходился по тюрьме, из свойственного ему любопытства – я не видел в этом ничего дурного: заключенные были теми же людьми, которых Крис встречал на улицах, к тому же все решетки и замки содержались в полном порядке. Узнав о новом заключенном, Крис, конечно же, решил взглянуть и на него – что я, к несчастью, позволил сделать, и, более того, даже проводил его до камеры. Первый разговор Криса и Томаса, разделенных прочной решеткой, продлился минут десять, не более. Я даже предположить не мог, что эта краткая беседа обернется, в конце концов, столь плачевно. Томас сразу проявил определенную заинтересованность, но я не посчитал ее пугающей и просто оставил их с братом наедине. Я знал, что темница крепка, а значит, Томас, каким бы безжалостным убийцей он ни был, не сможет причинить Крису ни малейшего вреда. Какая ужасная, непростительная глупость. Я не хочу домысливать те подробности, которых не знаю, поэтому изложу лишь те факты, которые мне известны. Так как Томас был клерком в конторе, я посчитал возможным призвать его на помощь: городские дела отнимали у меня достаточно сил, чтобы не оставалось времени на хранившийся в ратуше архив – Крис, как я уже писал, временами пытался разобраться в его беспорядке, но еще пара рук мне бы не помешала. Большинство заключенных не отказывались от возможности помочь, любая работа казалась им лучше пустых дней в камере, но, к сожалению, не все из них были грамотны. Томас согласился мне помочь, и я вывел его из камеры, чтобы проводить в кабинет. Крис вызвался помочь – я не сомневался в своей способности удержать от побега человека, закованного в кандалы с длинными цепями, но все же оставаться наедине с убийцей мне не хотелось. Я прямо сказал Томасу, что ему лучше не пытаться сделать нечто, о чем после будет сожалеть. В ответ на это тот только улыбнулся и сказал, что мне нечего беспокоиться, поскольку он не захочет, да и не сможет причинить вред ни мне, ни моему очаровательному брату. Именно так он сказал: «очаровательному». Крис, разумеется, только фыркнул и покачал головой в ответ, но, думаю, этот простой комплимент тронул его, заставил обратить еще более пристальное внимание на Томаса – омеги с земли Ван Дьемена не слишком часто слышат такие брошенные вскользь ласковые слова. Полагаю, именно тогда началось их сближение. Крис начал посещать тюрьму значительно чаще, но со мной проводил времени все меньше, исключая те дни, когда заставал Томаса трудящимся над разбором архивных записей. Если в первые дни знакомства Крис еще старался держаться от него подальше, то, уже неделю спустя, разговаривал с ним как со старым другом, порой даже позволяя себе прикоснуться к нему – Томас отвечал взаимностью. Они перешептывались как пара, пришедшая на свидание. Полагал ли я, что они влюблены друг в друга? Да, разумеется. И не только я – Крис рассказывал о Томасе столь увлеченно, что даже Лиам пришел к тем же выводам, и, вероятно, наш единственный слуга – тоже. Я не раз и не два напоминал Крису, что он принимает ухаживания от человека, который будет казнен, едва к нам пришлют палача – но тот только отшучивался, и я не счел необходимым идти дальше. Да, я был беспечен, поскольку не видел никаких поводов для беспокойства: во-первых, на Томасе всегда оставались кандалы, во-вторых, Крис превосходил его в физической силе – как и Лиам, Крис не голодал ни дня в своей жизни. К тому же он никогда не испытывал недостатка в движении или свежем воздухе, поэтому, в придачу к весьма внушительному росту, всегда отличался крепким телосложением. Некоторым крупные омеги кажутся непривлекательными, я же – не сочтите это за банальную попытку выставить братьев в лучшем свете – всегда считал иначе. К несчастью, как нетрудно догадаться, Томас считал так же. После того, как он однажды позволил себе в моем присутствии взять Криса за руку, я посчитал необходимым запретить ему выход из камеры, но на тот момент, как я узнал позже, их любовная история уже зашла слишком далеко. Осень подходила к концу, настал сезон течек. Природа южного полушария встречала зиму, но мы, чьи корни уходили к северу, чувствовали в своих жилах весну, перетекающую в жаркое лето. Я думаю, в то время Крису было очень нужно мое внимание – я должен был одернуть его, остановить, напомнить о приличиях или хотя бы здравом смысле. Но, увы, я был полностью поглощен проблемами Лиама: он рассорился с мистером Сайрусом-младшим, расторг заключенную весной помолвку. Когда же мистер Сайрус снова появился в Кокс Байт, Лиам попытался наброситься на него с кулаками – к счастью, нашлись люди, которые вмешались и не допустили драки, однако после этого случая я решил следить за Лиамом как можно более тщательно. Конечно, можно было просто пригрозить запереть Лиама в детской до тех пор, пока он не повзрослеет, но я прекрасно понимал, что этим путем от беды не избавиться. Необходимо было следить за ним, по крайней мере до поры завершения течки. К тому же мне пришлось принять на себя все обязанности по разрешению вопросов с семейством Сайрусов: старший, разумеется, был крайне недоволен, младший клял Лиама последними словами – словом, множество суеты, множество взаимных оскорблений. А потом в город прибыл палач – это был рослый, крепко сложенный альфа, ранее служивший на севере материка. Я проводил его к камере Томаса и объявил тому, что, согласно предписаниям, приговор будет приведен в исполнение в начале будущей недели, то есть через двое суток. Томас помрачнел, но не произнес в ответ ни слова. В тот же день я видел его переговаривающимся с Крисом сквозь тюремную решетку – руки их снова встретились, но на этот раз я не стал вмешиваться в их беседу, понимая: больше они не увидятся. Не желая причинять моему брату еще больше боли, лишая его возможности поговорить с возлюбленным в последний раз, я удалился в ратушу. Поздним вечером, прежде чем уйти домой, я проверил запасную связку ключей, лежавшую в запертом ящике стола, и обнаружил, что один из ключей отсутствовал – тот, что открывал камеру Томаса. Я сразу понял, кто стоит за исчезновением ключа и тут же вспомнил о прибытии палача – испуганный подступившей к его порогу смертью, Томас, конечно же, мог попытаться сблизиться с Крисом еще больше, возможно чтобы бежать с его помощью. Я должен был предотвратить подобное сближение – и потому оставил кабинет, чтобы направиться к камерам, через внутренний ход, обычно не охраняемый по ночам. Камера Томаса располагалась на втором этаже, у обращенной к морю стены. Стараясь двигаться бесшумно, я приблизился к приоткрытой двери. Я знал, что застану Криса и Томаса в неудобный, вероятнее всего, даже непристойный момент, но предположить не мог, насколько непристойным тот будет. В первые несколько секунд они не заметили меня, полностью поглощенные друг другом. Крис стоял у стены, повернувшись к Томасу спиной, а тот, зажав ему рот ладонью, наваливался сзади, довольно-таки грубо и поспешно. На миг я подумал, что передо мной акт насилия, но эта мысль тут же исчезла сама собой: Крис ничуть не пытался вырваться, напротив, он охотно выгибался навстречу движениям Томаса. Я заметил, что тот прибег к мере безопасности, известной многим альфам: пальцами свободной руки он придерживал свой узел, не позволяя ему оказаться внутри Криса, предотвращая, таким образом, полное проникновение, а вместе с тем и сцепку. Резко откинувшись назад, он нарушил единый ритм движений и, отступив на шаг, излил семя на оголенное бедро Криса, после чего снова прижался грудью к беспокойно дергавшимся лопаткам. А потом Томас открыл глаза и увидел меня. Было что-то почти комичное в том, как он отпрыгнул от Криса, все еще смотревшего вниз, не замечавшего моего присутствия – но я не улыбнулся. Крис поднял взгляд и вздрогнул всем телом, как если бы перед ним стоял призрак, а не родной брат. Не произнося ни слова, я кивнул Крису и тот, торопливо поправив одежду, покинул камеру, после чего, без лишних подсказок, отдал мне ключ. Я запер дверь, даже не глядя на Томаса. Разумеется, я понимал, что в жизни Криса уже были альфы: теперь, когда омеги давно не выходят замуж в пятнадцать лет, никто не будет говорить, что он обязан соблюдать себя в полной невинности до брака, но соитие с проникновением, пусть даже без сцепки, да еще и в сезон течки – это, разумеется, более, чем предосудительно. Я простил бы подобный акт, совершенный с женихом – уверен, что Лиам и мистер Сайрус-младший занимались подобным, причем неоднократно, но Крис выбрал для этого мужчину, с которым не смог бы вступить в брак, мужчину, осужденного на смерть, да еще и за убийство. Более неподходящей кандидатуры даже представить себе нельзя. Иногда я спрашиваю себя: не лучше ли было не знать мне всей правды? Не скрою, сам я тоже не веду монашеского образа жизни и порой наведываюсь, особенно осенью, к омегам из рыбацких семей, но до таких неосторожностей мы не доходим. Я сопроводил Криса в свой кабинет и запер дверь, хотя понимал, что войти в столь поздний час некому. Мне немалых усилий стоило не сорваться на ругань и даже, да простит меня Бог, рукоприкладство, которого, пожалуй, Крис заслуживал – сам он, похоже, удерживался от тех же искушений, пусть даже старался выглядеть сдержанным и спокойным. Он без малейшего стыда сознался, что брал ключ и навещал Томаса едва ли не каждый вечер. Я назвал его неразумным, безответственным, попрекнул животной природой его похоти – что было весьма грубо с моей стороны, омеги, особенно в сезон течки, слабы перед собственными страстями, но это не делает их бездумными зверями, которым все равно с кем спариваться. Крис в ответ сказал, что любит Томаса, привязан к нему всем сердцем, сходился с ним уже неоднократно, и если бы только мог, то провел бы рядом всю жизнь. Затем Крис, опустившись на стул, видимо, чтобы казаться более непринужденным, он спросил, слышал ли я когда-нибудь об истинных парах и понимаю ли, что Томас может быть для него именно таким. Я заметил, что учение об истинных парах – средневековый предрассудок, появившийся из философских заключений времен первых христиан, и уже не одно столетие люди смотрят на эту идею исключительно как на недоразумение и проявление религиозного фанатизма. Откровенно говоря, я не знал, что делать: Крис никогда прежде не проявлял подобного легкомыслия, напротив, я – как и наши родители в прежние времена – всегда ставил его Лиаму в пример. Конечно, все омеги немного склонны к разного рода романтическим идеям, но большинство своих Крис оставил спустя пару лет после созревания – а теперь же он вдруг всерьез заявлял, что видит в этом малознакомом преступнике «истинную пару», возлюбленного, с которым желал бы провести остаток дней. Я прямо спросил Криса, в своем ли тот уме, понимает ли, с кем связался. В ответ тот покачал головой и весьма холодным тоном заметил, что если бы я действительно любил его, то нашел бы способ обойти законы и судебные предписания, чтобы спасти Томаса от смерти. Разумеется, я понимаю, что тогда в нем говорило горе возлюбленного, стыд человека, которого застали в столь интимной ситуации, и многие другие чувства, ни одно из которых не было светлым – но, не скрою, его слова показались мне до крайности неприятными. Мой брат обвинял меня в недостаточном внимании к нему и обвинял, в сущности, справедливо. Я приказал Крису немедленно отправляться домой, а сам задержался в кабинете, наедине с тяжелыми мыслями. Знаете, что по-настоящему порой причиняет мне боль? Мысль о том, что Крис, быть может, не столько находился в плену у романтического очарования образа Томаса, сколько вправду встретил в его лице того самого альфу, с которым мог бы прожить вместе всю жизнь в согласии и счастье. Я не говорю о возможности существования «истинных пар» или тому подобных вещей, но, быть может, Томас и Крис идеально подходили друг другу в силу множества мелких склонностей, которые протягивались между их душами, как нити паутины между ветвями, именно ради этих нитей – а не из боязни умереть от голода в лесу – Томас, практически заполучив ключ, не стал убегать. Быть может, это правда. Есть еще одна вещь, о которой я хотел бы сказать на этих страницах. В ночь перед казнью я обязан посещать приговоренных к смерти заключенных – и я посетил Томаса. Он учтиво извинился передо мной, после чего сказал, что напрасно увлекся моим братом до такой степени. После чего объяснил, не стесняясь в выражениях – я был удивлен услышать столь грубые слова от джентльмена – природу своих чувств к Крису: мол, это была мимолетная интрижка, которую он позволил себе как последнее развлечение перед надвигающейся смертью. Я так и не смог понять, правда или ложь – желание показать Криса всего лишь жертвой искусного соблазнителя – пряталась за этими словами, но временами я все еще слышу их отзвуки. Если бы только я был уверен, что эти слова окончательно изгонят из сердца моего брата любовь к такому альфе, как Томас, я передал бы их полностью, не утаив ничего – но я хотел излечить Криса, а не унизить или оскорбить, потому утаил от него последнюю исповедь Томаса. Пусть Крис хранит в памяти чистый и прекрасный образ возлюбленного, не затененный ничем – раз я не могу сделать для него ничего больше. Он, как мой брат, должен был присутствовать при казни: не обязан по закону, разумеется, но отсутствие его сочли бы странным, оно могло породить разного рода слухи, которые никому не пошли бы на пользу. В определенной степени я боялся, что влюбленное сердце не выдержит горя и Крис чем-либо выдаст свою привязанность к Томасу – поэтому я предложил ему сказаться больным, остаться дома. Однако же, Крис прямо заявил мне, что пойдет на казнь. Должно быть, он желал в последний раз посмотреть на своего возлюбленного – и я позволил ему это, хотя предупредил, что если он тем или иным образом раскроет свою привязанность к Томасу, то будет наказан со всей строгостью, которую только может применить старший брат к младшему, пусть даже тот и взрослый мужчина. Казнь состоялась на рассвете, как это изначально было запланировано. Я и пристав, мистер Морли, вывели Томаса из камеры, сопроводили до эшафота, где его уже принял палач. Я, встав слева от него, лично зачитал вслух слова приговора и подал знак палачу. Тот ловким движением накинул петлю на худую шею Томаса и нажал на рычаг, открывший эшафотный люк. Я смотрел на добрых граждан Кокс Байта, пришедших увидеть смерть ужасного убийцы – на некоторых лицах я видел ликование, на некоторых – определенное подобие скорби, но в большинстве своем люди остались равнодушными, их любопытство никак не проявлялось внешне. Крис стоял чуть поодаль, вместе с Лиамом и тоже смотрел в сторону эшафота. Крис не отвернулся, даже когда веревка дернулась чуть вверх – обычно именно в этот момент повешенный умирает, хребет его ломается, душа тут же отходит от тела – и не проронил ни единой слезы, не вздрогнул, словом – держался с достоинством настоящего джентльмена, как бы иронично ни выглядели эти слова. Более того, он сохранил спокойствие даже позже. Каюсь, поздним вечером того же дня я заглянул в его спальню, полагая увидеть Криса рыдающим, но тот мирно лежал в постели, спал или притворялся спящим. Мне тогда мучительно захотелось обнять его, утешить, однако же я не посмел нарушить его покой. Видит бог, я всегда знал, что Крис сильный мужчина, но до того вечера даже не предполагал, насколько на самом деле силен его дух. К сожалению, со смертью Томаса Хиддлстона эта печальная история не окончилась, как бы сильно я этого ни жаждал. Спустя примерно месяц Крис пришел в мой кабинет, без предупреждения запер дверь, после чего сообщил новость, которая поистине едва не разбила мое сердце. Я не стал выспрашивать подробности, суть всех слов сводилась к одному: либо меры предосторожности, к которым Томас прибегал, оказались недостаточно эффективны, либо обращался он к ним не каждый раз, но, по той или иной причине, Крис забеременел. Вне брака, без малейшей надежды на брак – и, что было хуже всего, от казненного убийцы. В маленьком городе, таком, как Кокс Байт, это могло привести к самым разрушительным последствиям не только для самого Криса, но и для всей семьи: я мог бы лишиться места, так как стало бы очевидным мое недостаточное внимание к заключенным. И, что гораздо хуже, Лиам навсегда остался бы заклеймен как брат распутника, а значит, не смог бы рассчитывать на достойное супружество. Я предложил Крису отправиться на материк. В северной оконечности земли Ван Дьемена не так давно прошла лихорадка, унесшая немало жизней, оставившая много вдовцов, в том числе беременных или с детьми – я понадеялся, что Крис сможет представиться как один из них, или, при желании, найти врача, который согласится избавить его от бремени, не поднимая лишнего шума. Слова эти дались мне нелегко, но Крис принял их с готовностью. Он прямо сказал, что именно так и намеревался поступить, поскольку нерожденное дитя – единственное напоминание о любовной связи, которую он ценил столь высоко, что пошел бы ради нее на любые жертвы. Крис обнял меня, не столько пытаясь отыскать утешение, сколько желая утешить меня самого. Он пожелал отправиться прочь на следующем же корабле, и нам обоим осталось только придумать объяснение для поспешного отбытия – объяснение, которое оградило бы нас от возможных подозрений со стороны. К тому же я не желал сообщать правду Лиаму: тот слишком легкомысленный и случайно мог бы выдать тайну своего брата кому угодно. Мы решили, что легче всего будет придумать хотя бы относительно похожую на правду историю: якобы Крис без памяти влюбился в одного из прибывавших на короткий срок аудиторов с материка, проверявших документы мистера Сайруса-старшего – и теперь решил отправиться к своему возлюбленному, оставив родной дом. Эта ложь показалась нам подходящей – и, судя по тому, как легко она разошлась по городу, мы не ошиблись. Разумеется, нашлись злые языки, предположившие, что поспешное отбытие Криса вызвано не столько сердечной тоской, сколько понятными последствиями неосторожных добрачных любовных игр, но, однако же, никто не вспомнил о Томасе Хиддлстоне, и это было важнее всего. Спустя некоторое время после расставания, Крис написал мне из Мельбурна – несколько сухих строк о благополучном завершении пути, за которыми я увидел затаенное горе, которое вряд ли когда-нибудь полностью исцелится. Долгое время я не получал новостей, но вчера наконец-то, пришло новое письмо от Криса – всего две страницы, но они поистине принесли утешение. Перечитывая их снова и снова, я понимаю: мой дорогой брат не держит на меня зла ни за то, что я позволил ему пасть, ни за то, что я не перешагнул через законы ради его любви. Более того: мой брат не терзается тоской по дому и нашел себе работу – небольшая адвокатская контора передает ему бумаги по старым делам, чтобы он отделял в них зерна от плевел, сжигая бесполезные документы. Он уже разрешился от бремени, искренне любит свое дитя и описывает его с такой несказанной нежностью, что сердце мое замирает. Мне самому не повезло найти подходящего омегу и вступить в брак, возможно именно поэтому я всегда искренне наделся, что у братьев моих будет множество детей, часть забот о которых перейдет ко мне. Завтра я планирую подать объявление в местную газету: я расскажу всему Кокс Байту, что Крис вышел замуж на континенте. Тогда, несколько лет спустя, он сможет вернуться домой, вместе с ребенком и изображать вдовца уже здесь, никто не посчитает его слова ложью, а семья воссоединится. Я с нетерпением жду этого момента и, полагаю, Лиам тоже. Я надеюсь, что он найдет себе супруга к тому моменту, но все же не разорвет отношений с родными и будет наведываться в родные стены. Кокс Байт – мой дом и мне приятно было бы видеть здесь всю семью в сборе, пусть даже я до конца своих дней буду знать, что сын Криса зачат во грехе, но эта тайна не покроет тенью наших родственных уз. Я рад буду привести его в свой дом, мы вместе будем слушать гул волн и считать долгие часы осенних вечеров. Я искренне надеюсь, что однажды так и будет – тогда сердце мое успокоится. Здесь, у самого края земли, мы будем жить в мире и счастье, как это было прежде.