Confiteor

Confiteor* Тронный зал весь из трещин, пятен и портретов. Иногда Гаррету Хоуку, новому киркволльскому наместнику, мерещится, что пятна и трещины тоже складываются в портреты – в суровые морщинистые лица, в пустые злобные бельма, слепые и видящие одновременно; кляксы масляной краски следят за ним, краска трескается, когда портреты неодобрительно поджимают губы. Убийца, твердят портреты. Захватчик, повторяют они. Узурпатор, смутьян. — Нет, — отвечает Хоук, стискивая переплетенную рукоять меча. – Я сделал то, что нужно было сделать. Портреты преследуют его день и ночь; Башня глухо стонет от ежедневных донесений, а у ног Хоука бьется издыхающим животным Киркволл. Эта полудохлая тварь сама приползла, умоляя: защити нас, Защитник; но теперь, несколько недель — месяцев? — спустя, Хоуку кажется, что он ошибся. Проматывает назад, словно листает страницы. Ошибся, когда согласился на высокий пост – и теперь в крови по колено, по пояс, а когда кипящая кровь (заклинание кровавой магии, Хоук успел попробовать на себе) подступит к горлу — умрет, но это совсем не страшно. Ошибся, когда встал на сторону храмовников. Ошибся, когда... — Нет, — повторяет он, потому что по тронному залу бродят призраки; изможденный Марлоу Думар гортанно стонет и зовет своего сына, Шеймус выглядывает из окна, протягивая ухоженные белокожие руки в сторону порта – там его друг, его близкий... человек, который не был человеком. Ворчат аристократы, шуршит пергаментом строгий, как церковные обеты, сенешаль Бран. Иногда Хоук замечает даже обозленных друг на друга Мередит и Орсино; и отшатывается от призраков – впрочем, после смерти эти двое по-прежнему заняты друг другом. По плитам течет кровь, которую видит только Хоук. Он грозит кулаком – портреты, вы ничего со мной не сделаете, и Киркволльская болезнь не отравит меня, я имуннен, как Стражи – к скверне порождений тьмы. Я Защитник. Я... Ошибся, повторяют портреты; ошибся, когда убил Андерса. С этим спорить тяжелее всего. Стоит шагнуть – попадешься в ловушку, и все призраки исчезнут; все, кроме одного. Андерс всегда стоит поодаль, у него яркая кровь на губах и глаза покрыты синеватой лириумной пленкой. Даже после смерти Андерс борется с духом – ты же знаешь, шепчет он Хоуку, и тот способен только отмахиваться мечом в пустоту; хорошо, что ночь, хорошо, что не видит никто, что новый правитель города так же безумен, как предыдущий. — Убирайся, — кричит Хоук. — Ты взорвал Церковь. Ты во всем виноват. Ты клятый, огры тебя сожри, террорист и убийца, заслужил смерти, — повторяет Хоук, сглатывает и пытается оттолкнуть бесплотную фигуру. Может быть, потому что тянет коснуться к бесплотным окровавленным губам губами. Андерс ждет его на пороге, не протестует в ответ на обвинения, но и не уходит. Хоук возвращается в имение, там только хуже. Вещи Андерса повсюду, так и не выбросил. В бумагах очередная дурацкая листовка про свободу магов – Хоук высмеивал Андерса, «свобода только для тех, кто достаточно силен, чтобы взять ее». Что ж, он доказал. Он заставил этот город пасть ниц и облобызать пятки; а если более слабые – в данном случае, маги, расплатились жизнями – не имеет значения. Логика равно кунари и тевинтерских магистров; в конечном итоге, самая чистая и правильная, как первородный лириум. Сила – это сила. Ничего кроме. Хоук убеждает Андерса до поздней ночи, засыпает в бреду и под утро. У Хоука неопровержимые доводы. Утром – все с нуля. У Авелин темные круги под глазами, оттенка крови порождений тьмы, сухие обветренные губы и свалявшийся колтун вместо всегда строго уложенных рыжих волос. Она мерно докладывает: цифры, факты. Суть проста: после резни в Казематах, город подыхает. Несмотря на все попытки сдержать, Киркволл вцепился и прогрыз собственное брюхо, вывалил на песок дымящиеся кишки и теперь колотится в стекленелой агонии. Разбойники хозяйничают средь бела дня. Мародеры грабят покинутые дома. Аристократия бежит, а горожане ловят – и среди них попадаются маги, которых запредельный ужас моментально выворачивает наизнанку, в одержимых. Хоука тянет заткнуть уши. Хоук не пожалеет, что стал наместником; нет, никогда. Он хотел этой силы – теперь сожрет ее вместе с дерьмом в кишках. Он принимает решения, но все больше чудится – все равно, что пытаться вылечить гангрену одними молитвами. Позже заглядывает Варрик. Гном держится лучше прочих, но тоже добавляет к отчету Авелин красочных подробностей, которые Хоук предпочел бы не слышать. И – другое. О том, что Бетани не уходит из полуразрушенных Казематов третью ночь. О том, что Себастьян живет на осколках церкви. Хоук кивает: понятно. Мы все ловим своих призраков, по крайней мере, твой не упрекает тебя в предательстве, сестренка. По крайней мере, ты пытался предупредить свою Жрицу, Себастьян. О том, что Фенрис вместе с разъяренной толпой врывается в каждое поместье, убивает оставшихся магов – «он изрубил в куски четырехлетнюю девочку, когда заметил, что та играет шариком энергии». Хоук подозревает, что Варрик умолчал о паре деталей. Например, о том, что Фенрис нанизал детскую голову на меч и потом швырнул, словно трофей, торжествующей толпе. О том, что Изабелла советует уходить. А Мерриль уже пропала – ее видели на Расколотой Горе, она шла к пещере вартералла, уточняет Варрик. Хоук вновь кивает, вдыхая кислятину безумия. Словно лириумный идол Мередит раскололся на тысячу кусочков, вонзился в сердечную аорту каждому из них. Варрик не договаривает: ты виноват, Хоук. Хоук благодарен: вполне хватает портретов и призраков. Вечер наступает слишком быстро. Кресло наместника довольно удобное; после захода солнца – кровь за окном вплескивается и затапливает, но он привык, ко всему привыкаешь, — приходит и Андерс, сквозь дрему Хоук ощущает, как тот прижимается горячим лбом к коленям. Хоук в кресле, Андерс — на ступеньках, между его лопаток нож – одна рукоять торчит, входил он тяжело в сухощавую спину, а если вытащить, все кровавое небо Киркволла хлынет на хоуковы ладони. Поэтому достаточно просто ерошить светлые волосы и молчать. — Я все сделал правильно. Прости меня, я должен был убить, — шепчет Хоук, и рывком за шиворот поднимает Андерса с колен, слизывает кровь с губ. Как и мечтал. «Сумасшедший», — короткая мысль. Не более сумасшедший, чем Бетани, поселившаяся на заброшенной площадке Казематов или Себастьян – на руинах Церкви. Не более сумасшедший, чем оргазмирующий от резни магов Фенрис, чья ненависть разрослась уродливой опухолью и вытеснила разум и личность. Не более... — Я все сделал правильно, — повторяет Хоук, и на губах его яркая, соленая легочная кровь. Он убил Андерса быстро, призраку не на что жаловаться. Андерс молчит. Андерс согласился, правда? Хоук хватает его за подбородок, чтобы получить что-нибудь вроде – да, ты прав, а я был идиотом. В конце концов, разве Андерс не принял смерть спокойно... наверное, спокойнее, чем Андрасте на костре? — Я все сделал правильно! Я не должен был допустить хаоса в городе. Я должен был защитить мирных жителей, а Круг все равно обречен... и ты сам видел, сколько там магов крови. Я сумею восстановить порядок, — а здесь замолкает, потому что лжет. Андерс ухмыляется. Андерс готов произнести манифест или даже два; Хоук отступает к портретам и трещинам на стенах, часто выдыхая. Впервые за многие недели Андерс – призрак Андерса — вспыхивает синим. — Справедливость, — проговаривает Хоук. Сжимает кулаки, выхватывает двуручник. Вот кого он готов уничтожить, вот кого ненавидит пуще всех демонов, одержимых, работорговцев и малефикаров – проклятого духа. — Ты должен сказать мне спасибо, предатель, — голос из льда и железа, из самой Тени. Хоука передергивает. Только что – Андерс, не вполне реальный, но мягкий и свой; его было весело высмеивать и иногда по-настоящему приятно унижать – о, эти щенячьи глаза цвета жженого сахара; но Справедливость... — Спасибо за то, что я сохранил его для тебя. — Сдохни! Хоук бьет – ударом плашмя, лезвие свистит сквозь Андерса-Справедливость. Вокруг все зыбкое и мерное; он понимает – дух затянул его в Тень. — Я бессмертен, Хоук. В отличие от тех, чьи судьбы ты взялся решать. — Судьбы? Может быть, магов? Да-да, я знаю твои доводы – их довели, и там были дети, только одержимых не меньше, а уж о магах крови и подавно молчу... Мягкие черты лица Андерса переливаются. Синий цвет заостряет в углы, иглы, и все иглы – под ногтями Хоука. — Я пытался спасти Киркволл. Клянусь словом Создателя, я... Справедливость молчит. Кровь на губах Андерса теперь лириумная, словно фенрисовы татуировки; Хоука передергивает, потому что вспоминает рассказы Варрика. Детская голова на кончике меча? О да, верится легко – во время зачистки Казематов эльф протыкал учеников насквозь, с особым наслаждением; «я давлю зло в зародыше», пояснил он. — Я... не предавал Андерса. Он предал меня. Он, в конце концов, начал все это, он взорвал долбанную церковь! Хоук кричит и плюет в полупрозрачное сияющее лицо. Справедливости все равно. Кусками отваливается кожа, клочьями – волосы, к ногам падает ухо с золотой серьгой – Хоук думает, что ему всегда нравилось покусывать проколотую мочку. Обнаженный дух прекрасен – слепящее ярко-синее зарево. Обнаженный дух страшнее всего на свете. Хоук пытается метнуться прочь, чтобы потом ринуться в новую атаку, но вокруг – размытые линии Тени; Хоук повторяет – я все сделал правильно, одни и те же объяснения, навязшие в зубах и протухшие еще месяцы назад. Он не боится Справедливости, но знает, что тот скажет: — Не оправдывайся передо мною, Хоук. Ты сам свершил суд и вынес себе приговор. Хоук вздрагивает, а потом улыбается. И шагает к Справедливости – даже теперь у духа очертания фигуры Андерса, это успокаивает. — Да. Да. Я знаю. Так нужно. Он безумен. Он отравлен Киркволлом, может быть; но лучше так, чем багряная скверна осколков идола. Он исправит то что натворил. — Слишком поздно возвращаться. Ты продолжишь то, что он начал. Не бойся, Хоук: я не буду жесток к тебе. Сияние заползает в вены Хоука, змеится в кровотоке, кусает кости и заставляет сердце рваться и захлебываться кровью. Хоуку кажется, что сейчас и его кожа-волосы отвалятся, не выдержав могущества Справедливости, одновременно зная: вытерпит. Андерс ведь сумел; какой-то глупый маг сумел… «Не будешь?» Теперь общаться легче. Мысленно. Хоука ждет приятный сюрприз: Справедливость в его мозгу отвечает голосом Андерса: «Я говорил, что мы одно целое. Теперь... нас аж трое. А я не могу на тебя долго злиться». __ * покаянная молитва