Волшебник

Какая тонкая работа - Счастливым сделать хоть кого-то, Цветок удачи принести, От одиночества спасти, А самому потом тихонечко уйти... Юнна Мориц «Волшебник» Постепенно темнело. Глухое поле окутывал голубой сумрак, приносящий с собой тишину и покой. Но перед глазами до сих пор всплывали образы умирающих, их перекошенные от боли лица. В ушах всё ещё раздавался грохот взрывов и выстрелов, частые вскрики, с которыми обрывалась очередная жизнь. Во рту стоял привкус земли и крови. Покой? Нет, только краткая передышка. В этой тишине нервы натянуты, как струны, готовые вот-вот лопнуть. Эта тишина ужасней взрывов. Ожидание всегда мучительно. По голому полю, по примятой, залитой кровью траве, по взрытой гранатами земле шёл, еле переставляя ноги, солдат. Он шёл к лесу, чтобы встретиться с отрядом партизан, возможно, ещё ожидавших его у жаркого костра. Он надеялся хотя бы на одну ложку жидкого супа из хлебного мякиша и тушенки и стопку самогона. Грязный, не смертельно, но опасно раненый, он надеялся хоть чуть-чуть восстановить силы перед боем, не ощущая уже ничего, кроме голода и усталости. Даже боль в голени уже не волновала его. Дойдя до первых деревьев, солдат встревожился: в лесу было намного темнее, чем в поле, так что уже в метре от него почти ничего не было видно. Аккуратно прощупывая здоровой ногой дорогу, он стал медленно пробираться через высокую траву и кустарники, то и дело цепляющиеся за его одежду. Где-то очень близко, словно метроном, куковала пернатая гадалка. Спросить, что ли, сколько жить осталось? А вдруг всего два раза прокукует или вовсе не ответит? Умирать не страшно, когда смерть приходит внезапно, но знать заранее, что конец близок – пытка. *** Внезапно, нарушая складную песню кукушки, откуда-то раздался слабый стон. И если бы не война, я бы струхнул, решив, что это бесы по мою душу пришли. Но наступило такое время, когда стон, где бы он ни раздавался, - обычное явление, привычное даже. - Ты где? – смело позвал я, решив, что даже если это враг, он умирает и не сможет причинить вреда. В ответ раздался всё тот же стон, но уже более пронзительный, с ноткой надежды. Соорентировавшись, я свернул направо и, всё так же прощупывая дорогу здоровой ногой и аккуратно ступая на раненную, стал пробираться к бедняге, которого оставили умирать в лесу. Видимо, совсем уж безнадёжный случай. Не пройдя и десяти шагов, я наткнулся на тело, покоящееся в траве. Присев на корточки, пригляделся: передо мной лежал совсем зелёный юнец, наверное, только недавно отправленный на фронт. У него было разворочено бедро. Странно, с таким ранением бросать парнишку было верхом бесчеловечности. Хотя, в ком ещё сейчас осталась хоть капля человечности? - Брат, как же тебя так угораздило, м? – ласковый шёпот. - Уб… - он всхлипнул, то ли от боли, то ли от накативших слёз, - убежал. - С боя, что ли? Мальчишка утвердительно кивнул, еле заметно. - Поэтому и не забрали, - скорее утвердительно. – Я к партизанам иду, давай, донесу? - Нет, оставьте. - Ну, ты ещё мне в героя тут поиграй, - наигранно грозно проворчал я. - Я сейчас умру, я знаю, - неожиданно чётко и уверенно сказал мальчик. – Я чувствую. Помогите мне последнюю мечту исполнить. Я тихонько рассмеялся. - Вот чудной. На ноги встанешь – и исполняй себе мечты, сколько хочешь, а я тебе не волшебник. На грязном, изученном лице застыло серьёзное, отрешённое выражение. Я даже подумал, что парнишка Богу душу отдал, не дождавшись моей помощи, но он неожиданно снова заговорил. - Я вижу верхушки этих деревьев уже целую вечность. И пока я смотрел на них, вспоминал, что не успел сделать. И знаете, столько всего не успел, - голос у мальчика сорвался, и он снова всхлипнул. Вот теперь точно заплакал. - Давай, ещё поэму тут прочитай. Некогда мне. Лучше скажи – жить хочешь? Он промолчал. - Знаю, что хочешь. - Нет, вы только желание моё исполните и можете уходить! – настойчиво воскликнул паренёк и закашлялся, надсадно, громко. - Ладно, ладно. Только давай быстрее, меня ждут. «Надеюсь, что ещё ждут». - Вальс вы, конечно, танцевать меня уже не научите, - он криво усмехнулся, - но я ещё… не целовался ни разу. - Ха, дружочек, это ты не по адресу, - я по достоинству оценил его шутку. Находясь при смерти, он сохранил чувство юмора. - Я серьёзно. Все ребята во взводе наперебой рассказывали, как это замечательно, а я один ничего не успел. Чего вам стоит? Я сейчас умру, и будто ничего не случилось, - он говорил с такой мольбой в голосе, что у меня даже в груди что-то ёкнуло. - Вылечишься – я самолично тебе бабу подберу. Она тебя и танцевать научит. И жонглировать, и по канату ходить, - холодно отчеканил я, давая понять, что возражения не принимаются. Ишь, чего захотел. Может, мне ещё и оприходовать его тут в лесу? Взвалив не сопротивляющегося, притихшего мальчишку на плечи, я сдвинулся с места, но понял, что со своей ногой в таком положении далеко не уйду. Тогда, сжав зубы, превозмогая внезапно пронзившую голень боль, я поднял раненого на руки и двинулся вперёд. Он был лёгким, но мне приходилось опираться только на одну ногу, так что я еле держал равновесие и раскачивался из стороны в сторону, грозясь упасть на каждом шагу. - Бросьте, - тихо-тихо прошептала моя ноша. Из глаз у парня текли слёзы. От боли, скорее всего, я потревожил его бедро. - Сейчас, разбежался уже. Не знаю, что бы случилось, если бы уже через десяток минут среди деревьев не блеснул рыжий огонёк костра. Думаю, я бы свалился на землю и умер быстрее мальчишки. Но, слава Богу, судьба или удача вывела нас на опушку, где, как я и ожидал, расселся целый отряд наших партизан. Они встретили нас руганью, сказали, что заждались и моя похлёбка совсем остыла. Мальчика, улыбающегося от радости, у меня забрали и унесли к местному врачу. Хорошо, когда в отряде есть не какая-нибудь медсестричка, а настоящий врач. Пока я ел, было слышно, как он кричал. Но, судя по тому, что вскоре всё затихло, он или не выдержал болевого шока, или благополучно заснул. Я стал волноваться за мальца, к которому уже успел привыкнуть, и, как только с жадностью соскрёб с краёв миски остаток неожиданно густого, наваристого супа и отправил его в рот, сразу же понёсся проверять состояние больного. При скудном свете единственной свечи я наконец-то смог рассмотреть его. Ничего необычного: самый заурядный пацан, каких много. Вот только изнеможенное страданиями лицо с мокрыми от слёз щеками всколыхнуло во мне такую жалость, что я подошёл к нему, лежащему на чьей-то фуфайке, расстеленной прямо на земле, и взял за руку. А ведь он «целую вечность» лежал там, в лесу, и ждал, когда смерть заберёт его, оборвёт его короткую жизнь. Врач, суровый мужик, повидавший много раненых и поэтому совершенно равнодушный к чужой боли, хмуро взглянул на меня. - Он спит. Я бедро зашил кое-как, но швы могут разойтись. Уж больно широкая рана была, - и, вытерев руки о чью-то грязную портянку, ушёл. - Ну, вот видишь, балда, жить будешь, - почти одними губами произнёс я, продолжая легонько сжимать огрубевшую руку. Грудь парнишки мерно вздымалась, но во сне его явно что-то тревожило: брови то и дело сходились на переносице. Я, не понимая, что делаю, подался вперёд и чуть коснулся его растрескавшихся губ. Уж не знаю, что со мной произошло, когда я остался наедине с этим измученным мальчишкой. Жалость ли меня толкнула сделать это, или я просто ума лишился, но что-то внутри просто кричало о том, что я обязан выполнить его просьбу. Потому что с того момента, как он попросил меня об этом, я испытывал, почему-то, острое чувство вины. И теперь, утолив его, я был спокоен. *** - Мне приснилось, что ты моё желание исполнил. - Не мели, что к носу ближе. Пойди, умойся, мы скоро выдвигаемся. - Я же… - Ааай! На спину залазь, паразит. - Спасибо… - Не за что. Вот только танцам сам учиться будешь.