Еще повоюем...

-Уйди! Прошу. -Зачем ты так? Может еще все наладится? Ты жив это самое главное. -Ничего не говори. Прошу, не делай вид, что волнуешься обо мне. Я знаю, что ты всю жизнь заботилась лишь об одном человеке. -Но ты же мой друг,— девушка подошла поближе, села рядом на колени и положила руку ему на плечо. -Не смей, меня даже касаться! Видеть не желаю тебя!— он грубо сбросил руку с плеча и влепил ей пощечину. -Гилберт…— прошептала Элизабет, но не заплакала. Она еще несколько минут просидела рядом, пытаясь подобрать нужные слова, но их не было. Поэтому она поднялась с колен, прошептала: «Прости»,— и ушла. -Друг значит…— Гилберт прислонил голову к стене и начал в истерике смеяться, сжимая изо всех сил кулаки, чтобы не заплакать. Горько признавать свое поражение, горько признавать свое бессилие, горько осознавать, что всех кто был ему дорог, он потерял сам. Теперь ушла еще и Элизабет, которая все эти дни выхаживала его. Но от этой помощи было только больнее, поэтому лучше пусть оставит прусса в одиночестве. Только, когда дверь хлопнула, Пруссия перестал смеяться, рывком, опираясь на костыль, встал и пошел к лестнице. Поднявшись на крышу, он остановился, чтобы осмотреть пустующую площадку. Солнце только встало и теперь слепило его своими лучами. Он подошел к краю, кое-как влез на бортик и, только поняв, что держит равновесие, отпустил костыли. Они тут же упали и разбились, не перенеся падения с третьего этажа. Но Гилберт не смотрел на них, своими кровавыми глазами он смотрел на восходящее солнце. Пруссия раскинул руки и начал ждать, сейчас казалось, что будет достаточно легко ветерка, чтобы он смог улететь и ощутить свободу. Он всегда был жизнерадостным, прежде не раз оказывался на краю пропасти. На фоне голубого неба он видел как мальчик еще, будучи Тевтонским орденом, бежит на сражение, твердой рукой снося все преграды, уничтожая врагов, и главное что все это он делал ради своих друзей, своей семьи, хоть и не хотел никому показывать этого. А потом уже будучи Пруссией ввязался в войну устроенную братом, причем не столько ради победы, в нее он слабо верил, сколько ради того чтобы уберечь его, в случае если ему будет грозить неминуемая гибель. Но в итоге крайним оказался именно он, именно он теперь погибал как страна и как нация. Ему больше ничего не нужно кроме покоя, в котором он надеялся ощутить долгожданную свободу. И свобода была дана: порыв ветра столкнул его с края крыши, он закрыл глаза и начал погружаться во тьму. Темно, вокруг ничего не видно. Но нет, где-то он видит свет и идет на него без остановки. Вот тьма расступается, и он видит лестницу, ведущую к золотым вратам. -Неужели я все же заслужил покой? Пруссия начинает быстро подниматься по лестнице и уже даже протягивает руку, чтобы коснуться врат и открыть их, но его руку кто-то останавливает. Гилберт оборачивается — за ним стоит белокрылый ангел как две капли воды похожий на него: -Постой. Не стоит спешить. -Я хочу, наконец, покоя,— упрямится прусс. -Ты получишь его в свое время, но оно пока не пришло. Немного подожди,— ангел-хранитель обнимает его, и Гилберт почему-то соглашается с ним и остается ждать у этих прекрасных, столь желанных врат. Он не знает, сколько времени прошло. Мимо него проходят люди, а он ждет, врата открываются снова и снова, а он сидит и ждет, лестница и путь, ведущий вниз, постоянно появляется, но он неподвижно сидит и чего-то ждет. -Потерпи еще немного,— говорит ни на секунду не оставляющий его одного ангел.— Это не твой путь, не тебе он дан, не тебе по нему идти,— останавливает он в очередной раз Гилберта. И ожидание кончилось, когда однажды путь снова открылся, но никто по нему не прошел. Тогда ангел протягивает руку: -Пора. Он спускается вниз по лестнице, зная, что еще сюда вернется. Снова его окутывает тьма, но он продолжает идти. Пока тьма не отступает, и он понимает, что лежит в кровати. Гилберт осматривает небольшую комнату: сбоку стоит тумбочка, по правую сторону кровати выход, а с другой стороны висит зеркало, но в нем не видно отражения. Тогда он медленно встает с постели и поближе подходит к зеркалу: в пижаме он выглядел довольно смешно, все тоже лицо, все те же алые глаза. Но что-то уже не так, и он не может понять что. В надежде найти ответ он снимает верх пижамы и видит на теле шрамы: несколько старых уже затянувшихся и множество новых больших и мелких рубцов. Дверь открывается, и он видит в отражении Россию. Знает, что это он и чувствует в глубине души подвох, потому как его образ кажется чужим и родным одновременно. -Как себя чувствуешь ГДР?— спрашивает он. Гилберт знает, что слышит это имя впервые, но почему-то знает точно, что это его имя и ничье больше. -Да, вроде как нормально,— вновь осматривая шрамы, отвечает Гилберт. Россия входит вовнутрь, опираясь на кран-трость, подходит к тумбочке и достает оттуда форму. Гилберт отрывается от осмотра тела и подходит к стопке одежды, чего-то не хватает. -А где крест? -Я отдал его Германии. Думаю, тебе он больше не понадобится,— мягко и немного волнуясь, говорит Иван.— Одевайся и спускайся вниз, тебя все там ждут. -Все? -Да твоя семья тебя ждет,— Россия улыбается и Гилберт понимает, что не увидит там ни Родериха, ни Хадервари, ни Германию, никого из них, но знает, что там внизу ждет его семья и от этого на душе становится значительно теплее. -Хорошо,— отвечает Байльшмидт и начинает переодеваться. Россия кивает и уходит все так же хромая. Вот он надевает штаны, рубашку, начинает застегивать китель и останавливается на последней пуговице, ловя себя на том, что креста ему пока не хватает. Потом берет с кровати фуражку и подходит к зеркалу, чтобы ровно ее надеть. В отражении на ней вместо привычной для него немецкой символики, он видит звезду. Несколько минут он колеблется ее надевать, но все же улыбается себе в отражение и одевает фуражку: -Ничего, мы еще с тобой повоюем…