Готовность и дисциплина

Филадельфия, март 1778 Америка полетел на землю с полным ртом крови. Удар отдался во всём теле. — Встал! Америка зажмурился и дёрнулся, подтягивая колени к груди, потому что знал, что сейчас случится. И правда: носок чёрного сапога с хрустом врезался в бок, и ещё раз, через пару секунд: хрясь. — Святой боже. Я кому сказал, поднимайся, огородник паршивый! Или ты ждёшь, что тебе кто-то сиську сунет и понянчит, пока тебе лучше не станет? Я что-то ни одной бабы, кроме тебя, тут не вижу, поэтому ничего тебе не светит, если только ты не очень гибкий. Америка ощупал бок, надавил на рёбра. Зашипел сквозь зубы. Зажмурился крепче, надеясь прогнать красную пелену с глаз. Пруссия сгрёб его за шиворот и водворил в стоячее положение. Америка задохнулся. Пруссия держал его на весу, лицом к лицу. — Что, и это за тебя я должен делать, а, крестьянин? Америка отрицательно помотал головой, вернее, попытался. Лицо начинало багроветь. — Я объясняю тебе, что жрать, где ссать… Объясняю, как держать строй! По-твоему, это просто, придурок? Америка снова отчаянно помотал головой и вцепился в свой воротник спереди. — А теперь я ещё должен учить тебя стоять на своих двоих? — закончил Пруссия. Подождал. Потряс Америкой, чтоб добавить весу своим словам. — Нет, — прохрипел Америка, потому что на «Пусти, полоумный сукин сын, задушишь!» ему вряд ли бы хватило воздуха. — Нет? — протянул Пруссия. Прошла секунда. — Уверен? Америка стукнул Пруссию по руке и плюнул в него сгустком кровавой пены. Плевок даже не достиг цели, но Пруссия всё-таки отпустил его — швырнул на землю, если точнее. Падение отозвалось болью в плече. Америка потёр горло, закашлялся, пытаясь отдышаться, и кое-как поднялся на ноги, пока каблуки Пруссии не успели добраться до его почек. — Итак! — Пруссия, широко улыбаясь, хлопнул в ладоши. — И что нового мы сегодня узнали? — Что ты сраный ублюдок, — просипел Америка и убрал запястьем волосы с лица. Земля холодила ноги даже сквозь сапоги, а зябкий ночной воздух забирался за шиворот. — Нет, это ты и так знал. А вот запомнить ты был должен…— Пруссия поднял свой мушкет и хлопнул по прикладу. Америка, увидев его, передёрнулся. — Что вот эта большая и тяжёлая штука — это тоже оружие. Особенно если им врезать какому-нибудь рассеянному умнику по лицу. Как ты, кстати? — Ты мне почти челюсть сломал! — боль пульсировала красным до самого виска. — Почти. Замечательное слово, правда? Почти. А звучит ещё лучше! Мне почти ничего не стоило провести три месяца в этом мёрзлом болоте, обучая полуграмотного свинопаса обращаться с оружием. К слову об оружии. Америка подобрался и проглотил свою злобу и медный привкус во рту, когда Пруссия перевернул мушкет и закрепил на стволе штык. — Острая штука! — объявил Пруссия. Блеск в его глазах не предвещал ничего хорошего. — Зачем она нужна? — Она похожа на шпагу. Поэтому, наверное, чтоб колоть противников, — огрызнулся Америка. — Так не сподобишься ли объяснить мне, — Пруссия вскинул мушкет на плечо и зашагал вокруг Америки. — Какого хрена она делает среди кухонных принадлежностей? Америка сцепил зубы. Левая половина лица болела. — Мушкеты ещё и стреляют, — буркнул он. — Это полезнее штыка будет, по-моему. — Вот, значит, как! — Пруссия пихнул Америку прикладом в живот. Только для подкрепления своих слов, видимо: тычок вышиб воздух из лёгких, но рёбра остались целы. — Так давай прямо сейчас и проверим, что скажешь? Возьми свой мушкет. Америка похромал к костру и поднял своё ружьё. — Теперь иди… не знаю, куда-нибудь, к самым крайним палаткам, — Пруссия, не глядя, махнул рукой. — А потом что? — Америка бросил взгляд на палатки в сотне метров от них. — А потом, — Пруссия заулыбался; блеснули глаза, блеснули зубы. — Ты попытаешься зарядить его и выстрелить в меня до того, как я проткну тебе ногу. Америка уставился на него. Пруссия ухмылялся. — Ты рехнулся? Не буду я в тебя стрелять! — Правда? — Пруссия попятился. Его каблуки слишком громко стучали по вымерзшей земле. — Даже когда я побегу на тебя со штыком наперевес? — Меня совесть загрызёт, если я тебе пулю в грудь всажу! — С таким отношением ты много войн не выиграешь, малый! Америка схватил рожок с порохом, мешочек с пулями и, топая, зашагал к крайним палаткам, ворча себе под нос. Дойдя до условленного места, он уныло махнул рукой. Пруссия взревел и бросился в атаку. И Америка понял… …понял, что… Пруссия, сукин сын, не шутил. Америка стиснул коленями мушкет, опорожнил рожок, рассыпая порох по пальцам. Дерьмо. Пруссия неумолимо приближался. Дальше — пуля, Америка пропихнул её железным шомполом, хрусь, хрусь, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, хрусь, хрусь, и прут наконец-то свободно загремел в дуле. Америка вскинул мушкет и… Пруссия выбил ружьё у него из рук прежде, чем Америка успел поднять его хотя бы на уровень плеча. Америка вскрикнул, дёрнулся, налетел на палатку, падая… И мир заволокло красным. Америка заорал, обеими руками стискивая бедро. На пальцы пролилась тёплая кровь. Пруссия выдернул штык из его ноги и выпрямился. Его лицо расчерчивали глубокие ночные тени. — Итак, что мы узнали? — Дерьмо! Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт! — Нет. Мы узнали, что острая штука даёт большое тактическое преимущество, если местность позволяет быстро сократить расстояние между тобой и противником, — Пруссия вытащил из внутреннего кармана тряпку и вытер штык. Америка застонал и перекатился на бок. — Мне нужен врач, твою мать! — Рана неглубокая, — отмахнулся Пруссия. — Хотя, пожалуй, сейчас самое время преподать тебе ещё один урок. Он присел на корточки рядом с Америкой и ухмыльнулся: — Сам себе швы накладывать умеешь?

***

Америка сгорбился у костра, кутаясь в одеяло. Он смерил Пруссию с двумя лепёшками в руках неприязненным взглядом, когда тот удовлетворённо крякнул и плюхнулся на бревно рядом. — Возьми, — Пруссия сунул паёк под нос Америке. — Что-то не хочется, — пробормотал он. Поморщился, закутался в одеяло плотнее, наклонил голову ещё ниже. — Не говнись, ослиная задница, поешь. Америка помедлил (как-как его только что назвали?..), затем несмело взял угощение и снова скривился от резкой боли в бедре. — Итак, — прочавкал Пруссия. — Ты меня уже ненавидишь? Америка хотел ответить: «Я пытаюсь». Но, понурив голову, он пробурчал только: «Нет». — Серьёзно? — Пруссия упёрся локтем в колено, окинул Америку внимательным взглядом — с ног до головы, от пыльных волос до грязных сапог. — Почему? Америка пожал плечами и мрачно уставился на свою лепёшку. — Чёрт возьми, на твоём месте я бы меня ненавидел. Ты обязан ненавидеть того, кто тебя муштрует, — продолжил Пруссия и смахнул с лица волосы. — Знаешь, если в мире и есть сукин сын, которого тебе бы хотелось поймать тёмной ночью в укромном уголке и избить дубовым стропилом, то это точно тот, кто учил тебя быть солдатом. — Ты просто пытаешься помочь, — пробормотал Америка и почувствовал, что краснеет. Не ненавидеть Пруссию теперь было стыдно. — И, чёрт возьми, тебе ой как нужна эта помощь. Знаешь, что я первое подумал, когда приехал сюда? — Пруссия вытер с губ крошки и откусил ещё четверть от оставшегося пайка. — Что я тупой заносчивый огородник и не представляю, что такое униформа? — Америка отломал краешек лепёшки и бросил его в огонь. — Я подумал: «Этого парня точно Англия воспитал?». Ну и потом остальное, что ты бесполезный деревенщина с навозом вместо мозгов, — уточнил Пруссия. — Но ты ведь действительно не знал, где нужду справлять! Как так вышло, малый? Англия может одним ударом выбить все зубы в драке, и кухню с сортиром он не путает, уж поверь. Америка пожал плечами и надгрыз лепёшку. — Англия всегда воевал вместо меня. — Сопляк ты, — хмыкнул Пруссия. Америка покосился на него. — Пошёл ты. Чего ты ожидал? Не все страны от рождения военные государства. — Любое государство — уже военное, малый. Просто у некоторых это получается лучше. — Пруссия вытянул ноги и поковырялся мизинцем в зубах. — Ладно, меня ты не ненавидишь, хорошо. А Англию ты ненавидишь? Америка открыл было рот, закрыл. Посмотрел на огонь. Посмотрел на лепёшку. Перевёл взгляд обратно на огонь. Его брови резко сошлись на переносице. — Нет. Ну, то есть, может, он ненавидит меня теперь, но я-то его нет… Он же меня воспитал, понимаешь? И он… ну, это всё равно что-то значит, правильно? Пруссия поднял руку, чтоб перебить его. — Не надо мне всю драму пересказывать, — предупредил он. — Дела семейные, всё очень сложно, ещё и чувства замешаны, я понял. Ты выстрелить в него сможешь? Америка вздрогнул. — Я… я же стрелял в его солдат, то есть, что… — Я не об этом. Америка уставился на носки своих сапог. Рукам стало холодно. — Ну да, наверное,— пробормотал он. Пруссия сел ровно и тронул Америку за локоть. — Слушай. Посмотри на меня. Америка моргнул и послушался. Пальцы Пруссии оказались тёплыми. Пруссия смотрел на него несколько долгих мгновений. Затем провёл языком по губам. И негромко, но твёрдо произнёс: — Скажи мне, что ты сможешь выстрелить в Англию. Если это будет необходимо. — Тебе-то что? — получилось намного тише, чем Америка ожидал. Пруссия закатил глаза и ткнул большим пальцем в сторону лагеря: — Какого хрена я здесь делаю, если у тебя не хватает мужества закончить свою же треклятую войну? Америка сощурился и стиснул зубы. — Я, честно говоря, не знаю, зачем ты здесь. Пруссия фыркнул. — Поверь, ты не захочешь, чтоб я отправился домой. Англия вас порвёт. Это было правдой. Америка не хотел, чтоб Пруссия уезжал. Несмотря на саднящие рёбра и швы. — Слушай… просто послушай, — Пруссия заглянул ему в глаза, так и не убрав руку с его локтя. — Чтоб победить, ненавидеть того, с кем сражаешься, не обязательно. Будет даже проще, если ты отнесёшься к этому, как к делу. Ничего личного. Америка подождал, пока во рту перестанет быть сухо. — Я воюю за то, во что верю. — Ладно, как хочешь. Но выслушай меня. Повисла пауза. Слышно было только потрескивание костра. — Ты совсем салага, — медленно продолжил Пруссия. — Ты это понимаешь, да? Но ты швырнул горсть песка в глаза самой грозной Империи на земле. Ты сунул хер в гильотину, чтоб весь мир увидел, и я уважаю тебя за это. Ты говнопас-самоубийца, но ты не боишься драться, пусть даже только потому, что у тебя мозгов не хватает бояться. Поэтому я здесь. Я хочу увидеть, на что ты способен, парень. Америка смотрел и слушал, а стиснутые в кулаки пальцы дрожали. Он не знал, почему. — Но сколько бы ты не тренировался, сколько друзей бы не завёл, ты всё равно проиграешь, если ты не готов сражаться так же упорно, как готов сражаться он, — Пруссия был серьёзен. Америка никогда раньше не видел его таким серьёзным. — Если ты не готов сделать то, что готов сделать он… ты меня слушаешь?.. Скажи мне, как ты думаешь: Англия готов выстрелить в тебя? Не ранить, не избить, не выдрать из рук мушкет и переломать им тебе все кости за всё, что он из-за тебя пережил. Как ты думаешь, он мог бы встать перед тобой, прицелиться и сознательно выстрелить в тебя, чтоб выиграть эту войну? Америка заворожено смотрел на Пруссию и словно со стороны услышал свой ответ: — Я не знаю. Пруссия похлопал его по руке. — А ты? Ты бы выстрелил в него? — Чтоб выиграть войну? — Угу. — Да, — тихо ответил Америка. — Я бы смог. Правда смог. Пруссия кивнул и отпустил его руку. — Тогда ты победишь. Рано или поздно. Так всегда получается. Он слез с бревна, отряхнул труху с ладоней о штаны и прошёл мимо костра, в сторону палаток. Америка молча смотрел, как он уходит. — Просто закончи свою гребанную подготовку, боже. И делай, что я тебе говорю! И помни про штыки! Про штыки, муштру и дисциплину! Штыки, муштра и дисциплина… — И хватит уже ныть всё время, чтоб тебя! Неужели так сложно рану зашить, сопливый ты маменькин сынок, я ж не руку потребовал отрезать!.. — голос Пруссии затих в глубинах лагеря. Америка понял, что улыбается, едва заметно и неизвестно чему. Конечно, ему теперь придётся отлежаться день, а может, и два, и три дня. Потом придётся ходить с костылем. Но скоро Америка снова вернётся в строй. Снова будут болеть рёбра, появятся новые шрамы, и снова на него будут орать на двух или трёх языках, потому что Пруссия всё никак не мог определиться, на каком лучше. Слава Богу, что он здесь. Это было единственной мыслью Америки, когда он осторожно уселся поближе к костру. Слава Богу, что Пруссия сейчас здесь.