Рассвет над ГУЛАГом

      Всего полгода назад они сидели на соседних местах в «Малом» и обменивались впечатлениями о балете. Дома их встречали жены, Наталия Георгиевна ждала ребенка и ее теплая шаль складками собиралась на округлом животе. Борис Иванович с мечтательной улыбкой подходил к ней и целовал в порозовевшую щечку, поглаживая по боку, куда малыш иногда ударял ножкой.       Затем они садились на кухне у Бориса Ивановича и говорили часами. Говорили о запрещенном со странной беззаботностью, осуждали власть, кляли на все лады жестокость НКВД. Они считали, что им нечего бояться, ведь они ученые, интеллигенция, под защитой родного дома...       Александр спешно заглатывает холодную похлебку, где среди твердых комков жира плавают чешуйки вонючей рыбы. Тошнило от этого только первые пять дней. Потом вкуса уже не было, была только дикая резь в животе, притуплявшаяся от еды. Александр сегодня получил две порции похлебки и целых шестьсот грамм хлеба, с мягкой, подточенной плесенью коркой. Досталось это богатство за себя и Бориса Ивановича. Тот лежал на нарах, согнувшись пополам и поджав ноги к груди, лицом к стене. Александру хотелось было освободить это место для себя — на полу слишком сильно дул холодный сквозняк — но тело Бориса Ивановича стало тверже камня и давно уже задубело. Отгонять от товарища крыс удавалось лишь несколько часов, но когда всех угнали на заготовки, серые тощие твари, размером с кошку, успели съесть остекленевшие глаза и погрызть почерневшие пальцы рук.       Сквозь окошко над нарами их карцера видно потемневшее небо. Ночь опустилась на ГУЛАГ, слышались лишь шаги и переговоры «стрелков». Александр прикрывает глаза, отсчитывая мгновения и борясь со сном, которого требует получившее еду тело. Если бы с него содрали куртку, и без того уже драную, то взору предстали бы лишь впалые ребра и руки с ссохшимися мышцами, обтянувшими кости.       Железная дверь открывается без скрипа, «стрелки», всего трое, протискиваются в узкое пространство карцера и забирают одубевший труп. Александр безразлично смотрит на это, зажавшись в угол, лишь на душе по-прежнему пульсирует безысходная боль и ужас от пережитого. Один из надсмотрщиков задерживается. Когда-то они учились на одном курсе. - Завтра на расстрел, Александр Олегович. Может, Вам принести что-нибудь? Или письмо передать? - Не трясись, начальник. Достанешь кирпич, уголь и белую краску, которой домишко главного красили, и на том спасибо.       «Стрелок» кивает и смотрит со смесью сожаления и разочарования. Парень думает, что его бывший сокурсник сошел с ума. Но Александр просто не хочет вспоминать, каким он был до ГУЛАГа, интеллигентную речь, семью, родню. Его предала родная сестра, связавшаяся с НКВДшником. Сдала с потрохами все его разговоры и речи. А теперь у него осталось лишь это пространство два на один метра, да яма в дальнем конце лагеря, где вечно горят костры из трупов, над которой его расстреляют и тут же скинут вниз. Эта вонь от тлеющей плоти мерзкой грязной рукой сжимает горло. Хуже всего когда сбрасывают старые трупы, и горят уже гниющие внутренности. Тогда спасение от вони можно найти лишь на заготовках.       Дверь снова открывается, и на полу оказывается жестяная банка краски, держащаяся на одном матерном слове толстая кисть, уголек и раскрошившийся красный кирпич. Александр привстает и берет этот нехитрый инвентарь, будто святыню поглаживает кисть. Затем берется за уголь и, пачкая руки, на которых мизинец и указательный палец итак уже отморожены до черноты, начинает рисовать прямо по стене карцера. Усталые ярко-голубые глаза в россыпи лопнувших сосудов прищурены из-за темноты, посверкивая лазурными искорками в черноте синяков вокруг глаз. Он рисует что-то странное: с одной стороны зауженный кверху цилиндр; с другой — изогнутые треугольники, как гроздь винограда, под ними будто бы плоская трапеция...       Уголь продолжает скользить и отмечать объем, тени. Вот уже от суженного цилиндра на треугольники отходят две линии, заключая их в себя. Александр отступает, берет белую краску, бережно окунает кисть. Словно одержимый, он упрямо красит фигурки: вот уже треугольники превращаются в паруса воздушного и изящного корабля, будто сошедшего со страниц детских сказок, а суженый цилиндр становится маяком, белый и стройный, с обрисованными окошками и округлым куполом-крышей, откуда и льется на корабль пока еще лишь намеченный свет. Александр берется за кирпич, предварительно подышав на заледеневшие руки. Поудобнее схватившись, он начинает закрашивать оставшиеся детали. Корпус корабля, окошки маяка... И зловещий, пугающий и завораживающий его алый свет, льющийся на парусник. Красное, с болезненной рыжиной, марево словно поглощает корабль, затапливает его в больной крови. Александр трудится до рассвета, будто заведенный доводя до совершенства свой дьявольский шедевр. Когда вошли «стрелки», он стоял на коленях перед рисунком, в луже разлитой краски, дрожащий от холода. Он будто спал, глаза беспорядочно двигались под закрытыми веками, но губы отчаянно что-то шептали. «Стрелки» схватили его за одежду и поволокли по лагерю в сторону расстрельной ямы. Нежно-розовый рассвет над сосновым лесом был едва виден в поднимающемся сером вонючем дыме. Покрытая морозной коркой земля хрустит под ногами, и Александр отсчитывает шаги. Тридцать, сорок, восемьдесят...       Яма выглядит скорее как огромная насыпь под человеческий рост высотой. Худые, изможденные, бело-голубые тела лежат вповалку один на другом. Куча изломанных гротескных кукол, из-под которых валит густой мерзко пахнущий дым. Его отпускают, но Александр не делает попыток убежать. Он не здесь. Его глаза не смотрят никуда. Они все еще видят картину. Корабль в пылающем алым огне маяка. Выстрелы звучат как сквозь вату, сильный толчок сзади.       Поднявшееся солнце осветило еще не остывшее тело поверх других. С него споро сдирали одежду, чтобы отдать будущим заключенным...       Через год, весной 1953 года издается указ Президиума Верховного Совета СССР об амнистии заключенным лагерей. На свободу вышли 1 200 000 человек.       Той же весной умирает Иосиф Виссарионович Сталин. Началась Десталинизация - корабль тоталитарной идеологии коммунизма обнаруживает первые бреши.