Стена рассыплется на части.

Эпилог.

Долгожданный сон очень грубо и нелюбезно оборвал телефон. Не открывая глаз, надеясь, что всё это часть сна и можно пока не просыпаться, Иван нащупал в кармане кирпич мобильника и, ткнув на зелёную, сказал традиционное «да». Едва не подвёл хриплый спросонья голос.

— Брагинский, ты опять за старое? Ты бы их ещё до Тбилиси довёл!

Сонно улыбаясь, Иван потянулся на неудобном кожаном диване — подарок Альфреда, конечно же; окончание холодной войны совсем не означало, что они должны были прекратить мелкое пакостничество и большие дурацкие шутки в адрес друг друга — и, хрустнув всеми суставами разом, блаженно застонал. Лежавшая на коленях газета соскользнула на пол.

— И тебе доброе утро, Людвиг.

На другом конце линии Людвиг нервно кашлянул, но быстро взял себя в руки и продолжил нотацию.

— Четыре часа дня — какое утро?

— Позднее утро, — Иван растирал свободной рукой затёкшую шею. — Это хорошо, что ты разбудил. Мне через два часа на расстрел. В смысле, на поклон. К царю. Он только-только домой вернулся, рвет и мечет; а я тут решил почитать, что обо всём происходящем думает Альфред — так смеялся, что не заметил, как заснул.

Людвиг хмыкнул, но уже с меньшим раздражением.

— Всё тебе шутки, Иван.

— По сравнению с тем, что творилось с газетами, пока я расшатывал линию Маннергейма, нынешние статьи выглядят как-то неубедительно.

— Для пущей убедительности тебе осталось спасти Южную Осетию ещё раз. И весь грузинский народ вместе с ней, — Людвиг напряжённо усмехнулся. — И как мне теперь высказываться о тебе в Евросоюзе? Моих комментариев очень ждут. Особенно представители прибалтийских стран.

— Не знаю, — Иван беспечно пожал плечами, как будто Людвиг мог это видеть. — Расскажи им что-нибудь.

— Боюсь, моему очередному «что-нибудь» не поверят.

Послышался звонкий сухой шорох переворачиваемой страницы — судя по всему, они читали одну и ту же газету.

— Да ладно, — Иван потянулся к стоящему перед диваном низенькому столику и, взяв большую кружку, заглянул внутрь. На дне была остывшая и загустевшая кофейная жижа. — Я бы тебе поверил. Например, с той историей про Луну я тебе ещё тогда поверил. А вот Альфреду не верю до сих пор.

Поболтав кружкой, Брагинский одним махом выпил остатки кофе и, поморщившись, содрогнулся всем телом.

— Неужели поверил? — снова газетный шорох. — А ведь смеялся тогда громче всех.

В голосе Людвига перемешивались осторожность, усталость и обеспокоенность. Как если бы он сам был не до конца уверен, зачем затеял этот разговор и куда он в конечном счёте заведёт.

— Одно другого не исключает, Людвиг. Когда веришь с серьёзным лицом, это всегда вызывает подозрение, — чуть нахмурившись, ответил Иван. Он хотел было улыбнуться, но в последнюю секунду почему-то передумал.

— Когда веришь с улыбкой на лице, люди начинают думать, что ты дурак.

— Если я не буду улыбаться, люди начнут думать, что я хочу их убить.

Случись ему разговаривать об этом не по телефону и не с Людвигом, он бы в ответ только широко улыбнулся. Но Иван лишь рассеянно рассматривал кофейные разводы на стенках кружки и думал о том, мог ли Людвиг заметить этот нюанс. Счёл ли необходимым задерживать на нём своё внимание.

— Они и так об этом думают. Постоянно, — серьёзно возразил Людвиг. Иван мог голову на отсечение дать, что сейчас немец прищурился и отвёл взгляд в сторону, как если бы находился в одной с ним комнате. Чистая связь съедала ощущение расстояний — по крайней мере, теперь Ивану казалось, что километров между ними теперь чуть меньше, чем в начале разговора. Было слышно, как Людвиг подул и сделал большой глоток, скорее всего, кофе. Иван не удержался и вдогонку последним словам немца издал короткий истерический смешок. Людвиг закашлялся.

-Чтоб тебя, Брагинский, я же пью.

Иван опять заглянул в собственную безнадёжно пустую кружку и хотел было сказать, что сейчас тоже не отказался бы от свежего кофе, но тут его внимание привлекли доносящиеся с улицы голоса. Голоса явно о чём-то спорили.

— Пропустите меня. Я настаиваю! Какие документы – да нет у меня никаких документов, вы с ума сошли, что ли?

Возмущённому французскому вторил сердитый и раздражённый русский, объясняющий про то, что «правила и не положено». Что-то подсказывало, что обе стороны друг друга недопонимали – и не только в силу языкового барьера.

— Кажется, у меня под окном мечется Франсис, — задумчиво проговорил в трубку Иван.

— Я надеюсь, он, по крайней мере, мечется в одетом виде? — не без раздражения в голосе отозвался Людвиг.

— Сейчас гляну.

Поставив на место кружку, Брагинский подошёл к окну и, распахнув створку, высунулся наружу. Внизу, в самом деле, стоял Франсис, препиравшийся с кем-то из секьюрити. Иван понимал, что охрана требуется, скорее, тем, кто приходит к нему в гости, нежели ему самому, но всё же очередному нелепому распоряжению свыше противиться не стал.

— Да, он одет, — наконец, ответил он Людвигу и затем прокричал уже на французском:

— Франсис? Тебя каким ветром занесло?

Бонфуа задрал голову и, увидев Брагинского, заулыбался и приветственно замахал рукой. Стоявший рядом охранник, поняв, что проявил излишнюю бдительность, поспешил скрыться подобру-поздорову.

— Ванечка! Старший брат пришёл разузнать, что ты там, поганец, набезобразничал в Осетии!

Брагинский улыбнулся в ответ, прижимая трубку плечом.

— Чего же ты не позвонил сначала?

— Старший брат так спешил, что забыл дома телефон!

— Некоторые вещи не меняются никогда, — проворчал Людвиг на другом конце линии. — Вы двое так и будете орать на всю улицу?

— А что такого? — очень искренне удивился Брагинский.

— Нет, вы только подумайте, я так торопился, а он висит на телефоне! С кем ты там болтаешь?

— С Людвигом!..

— В отличие от некоторых, я всё ещё помню о том, как пользоваться телефоном…

— …и он передаёт тебе привет!

— Что-о? Наш маленький сарделькин друг опять хочет всё выяснить раньше меня и решить вместо меня? Не в этот раз!

— …тебе тоже привет, Людвиг.

— Брагинский, мне показалось, что Бонфуа не это имел в виду.

— Так ты всё-таки знаешь французский?

— Немного, — с неохотой признался Людвиг.

— Так что ты там в Осетии устроил? — кажется, Франсис уже позабыл о своём недавнем намерении попасть в дом и решил продолжить беседу, не сходя с места, совершенно игнорируя неодобрительные взгляды прохожих. — В Евросоюзе все как с ума посходили, нужно разрешить ситуацию и успокоить остальных, пока они пред лицом общего врага не объединились в маленькую, но непобедимую армию!

— Передай Бонфуа, что он слишком много на себя берёт.

— Людвиг с тобой полностью согласен! Мы как раз говорили об этом.

— Убью, Брагинский…

— Тебе тоже это напомнило старые добрые времена?

— Куда уж добрее…

— Я рад, что Людвиг, наконец, образумился и перестал считать себя центром Европы! Сейчас за Евросоюз отвечаю я!

— Вот и Людвиг о том же!

— Брагинский, я тебе все кости переломаю… по очереди, одну за другой.

— Ваня, наговоритесь ещё! Со мной Николя приехал, мы хотим потрещать с твоими!

— Франсис, мне кажется, это не очень хорошая мы…

— Я прихватил бутылочку из его коллекции! – француз призывно помахал в воздухе упомянутой тарой.

— Это в корне меняет дело!

— …телефон он, значит, забыл, а это не забыл.

— А еще было бы неплохо организовать независимую комиссию для расследования конфликта, — продолжал тем временем Франсис, — передай Людвигу, что если он хочет, то может присоединиться, я не возражаю!

— Не сметь. Не трогать. Знаю я этих его независимых экспертов. Я сам возьмусь за это.

— Людвиг сказал, что подумает!

— Я тебе это ещё припомню…

— Господи, ушам не верю! Повтори!

Брагинский, к тому времени разве что не свисавший с карниза, подался было вперёд, чтобы Франсис мог лучше его слышать, и чуть не сорвался вниз, но вовремя ухватился за раму.

— Иван, осторожнее! Не хватало ещё, чтобы ты грохнулся. Что мне тогда с тобой делать?

— Упаду — потащишь меня в Кремль в пакете, волоком! — запутавшись в языках, весело отозвался Брагинский на русском, удобнее перехватывая едва не выскользнувший телефон.

— Волоком? — задумчиво повторил француз, — Нет, не надо. Все равно упасть изящно, как эта твоя балерина, у тебя не получится.

— Франсис, сколько уже можно над этим издеваться?

— Ну, хоть что-то дельное он сегодня сказал…

— Людвиг, кстати, со мной полностью согласен! Нельзя издеваться над балетом.

— Людвиг…балет… Иван, мне кажется, ты выдумываешь.

— Разве что самую малость. Жди меня, я уже мчусь вниз — кажется, мы уже очень опаздываем на встречу с царём.

Франсис кивнул в ответ. На другом конце линии проворчал Людвиг:

— Неужели он ещё не привык к тому, что ты всегда опаздываешь…

Иван оставил последнюю реплику Людвига без комментариев. Плотно закрыл окно — в комнате, надёжно отрезанной от улицы добротными стеклопакетами, внезапно стало неестественно тихо. Пауза в разговоре затягивалась, с каждой секундой всё больше становясь похожей на неловкое молчание.

— А два года назад ты обтрезвонил все официальные каналы, прежде чем решился позвонить мне на личный номер, — рассеянно улыбнулся Иван и невольно отметил, насколько правильным и нужным вдруг прозвучало сейчас то, что до этого намеренно как будто упускалось из виду.

— Два года назад ситуация сильно отличалась от твоей нынешней выходки, — голос немца был по-прежнему рассерженным, но рассерженность эта была какой-то забытой: так улыбка остаётся на губах от прежней шутки в то время, когда глаза уже стали серьёзными. Иван слышал едва различимый тихий шорох: то ли в задумчивости, то ли в нерешительности Людвиг водит указательным пальцем по ребру мобильного телефона.

— Разве что количеством трупов, Людвиг. Число желающих меня линчевать, как ни странно, не изменилось… — помолчав, Иван осторожно добавил, — у меня хороший адвокат.

В наступившей тишине было слышно, как на стене мягко шуршат позаимствованные им в каком-то баре часы. Иван смотрел, как секундная стрелка медленно, будто с трудом прорываясь сквозь сопротивление воздуха, ползёт по циферблату и не останавливается ни на мгновение. Некоторые вещи изменились, некоторые остались прежними. Кое-что ещё только предстояло изменить. Многое.

— Что на тебя нашло, Иван? — наконец, прервал тишину Людвиг.

Брагинский, по-прежнему стоявший у окна, бросил взгляд на Франсиса, который чинно прогуливался туда-сюда по тротуару и едва не сворачивал шею, оглядываясь вслед проходящим мимо москвичкам. Пальцы выстукивали по подоконнику незатейливую дробь.

— Не знаю, — в конце концов, ответил он, — мне было весело.

— Твоё веселье дорогого стоит, — в спокойном голосе Людвига уже давно не было ни злости, ни раздражения.

— Ты успел от этого отвыкнуть?

— Отвыкнешь тут, как же…

Иван улыбнулся. На этот раз убеждённый в том, что Людвиг это увидит.

— Мне пора идти, Кремль ждёт, Франсис тоже. Сейчас наверняка в пробке зависнем, вся Москва стоит.

И после короткой паузы добавил, уже не так уверенно:

— Мне завтра в Питер надо будет, кстати. Я загляну к тебе по дороге?

На миг Ивану показалось, будто замерла даже секундная стрелка беспокойных часов. Он подумал, что Людвиг поинтересуется, какие такие транзитные самолёты летают из Москвы в Санкт-Петербург через Берлин. Но Людвиг не стал ни о чём спрашивать, только сказал:

— Тогда до встречи.

И наверняка улыбнулся.

— До встречи.

Иван сунул телефон в карман, выудил из-за дивана шарф, поправил галстук и поднял с пола газету. «Остановите Россию», значит. Ох, Альфред. Надо Царю показать, пусть тоже посмеется. Ещё раз пробежавшись взглядом по тексту статьи, он улыбнулся и, аккуратно её свернув и зажав подмышкой, направился к выходу.

Через два года
высохнут акации,
упадут акции,
поднимутся налоги.
Через два года
увеличится радиация.
Через два года.
Через два года.
Через два года
истреплются костюмы,
перемелем истины,
переменим моды.
Через два года
износятся юноши.
Через два года.
Через два года.
Через два года
поломаю шею,
поломаю руки,
разобью морду.
Через два года
мы с тобой поженимся.
Через два года.
Через два года.



Обоснуй тайм.
[Впервые не размером с сам фанфик.]

А два года назад ты обтрезвонил все официальные каналы, прежде чем решился позвонить мне на личный номер Чтобы читатели (и сами авторы xD) в очередной раз не запутались во временах и событиях, даём справку: здесь Иван говорит об убийстве журналистки Анны Политковской, произошедшее на фоне включения в 2004 году в Евросоюз и НАТО государств постсоветского пространства и вызвавшее на западе нешуточную волну обвинений в адрес России. Стоит отметить, что на события августа 2008 реакция была более локализованной и, в сравнении, примерно такой же.

Через два года, Иосиф Бродский,1959 Почему мы опять используем поэзию Бродского? /Он нам нравится./Привязываем послесловие к последней главе, конечно же. :3