Она.

Знаете ли вы, какие у неё руки? Каждый раз, когда она касается меня, я чувствую, как взрываются и рождаются вновь звёзды. Что руки знатных дам! Одинаково изнеженные, податливые, ленивые.

А пальчики! Эти пальчики, восхитительные пальчики!

Я чувствую и помню каждую ранку, каждую трещинку и царапинку. Вот, например, эта, крохотная точечка, укол на указательном пальце ― от рыбной косточки. В прошлую пятницу мы ждали гостей, и она решила подать на стол форель (форель, надо сказать, в последнее время у неё диво как хороша).

А вот этот маленький ожог на тыльной стороне кисти, в ямочке между указательным и средним пальцами (какая же чувствительна там кожа!) ― это по усталости, полуприкрыв волшебную зелень глаз за пушистыми ресницами, она коснулась горячего чайника. Меня жутко сердит это грубое, вызревающее коричневым пятнышко.

Или глубокий, похожий на зигзаг порез на тонком розовом мизинчике, налившийся и чуть припухший ― жёстко, звонко соскользнул нож с точильного камня. Всякий раз, задевая его, я чувствую, как моя девочка замирает, напряжённо сводя плечи и позволяя себе лишь на секунду нахмурить бровки.

Как же она прекрасна! В мгновения боли, в моменты сосредоточенности и в такие, увы, редкие секунды счастья. Никто не знает, никто не видит, не замечает, не понимает, как у этой мужественной девочки вдруг от волнения и страха начинают напряжённо неметь пальцы, если пирог чуть пригорает. Никто не знает, какими мягкими, послушными, игривыми в одно мгновение делаются они, когда супруг, удивлённо улыбнувшись, просит добавки. И она бежит легко, как пятнадцатилетняя, и глаза её сияют, искрятся, как солёные волны летнего утреннего моря.

Но её супруг… что за странный человек… Я ревную, я ненавижу, я раскаляюсь от негодования. Как она его любит! За что она его любит?! Ведь она и вполовину не любит меня так, как любит его.

А этот нелепый клоун, что так и вьётся вокруг, незаметно, как ему кажется, пожирая мою девочку сальным взглядом? Будь моя воля, я бы выжег ему глаза и размозжил череп.

Но, господи, какая злая ирония! С ними она не проводит и половину того времени, что проводит со мной. Это знание скрашивает минуты моего одиночества, томительного ожидания следующей встречи.

И вот! Снова её прикосновение. А в глазах ― ярость, гнев. Как я люблю этот гнев, как женственна, как прекрасна она в гневе!

И вот! Вот!

Она хватает меня, заносит… И бьёт, бьёт по голове незадачливого пруссака. А я трясусь, дрожу, резонирую, пою всем своим чугунным существом. Пусть даже однажды она расколет меня на тысячу кусочков об эту недостойную голову ― это не умалит моего счастья.

Пусть! Мне не страшно умереть, если последним, что я почувствую, будет прикосновение её руки…