На балконе

С крана капает вода, разрушая тишину, мешая творить. Он поднимает мутный взор к белому потолку, наслаждаясь игрой водных бликов на белой накипи кафеля. "Они похожи на серебро", - отмечает он, рассеяно улыбаясь, но затем вновь склоняется над потрепанным ноутбуком. Пальцы пляшут по клавишам, едва касаясь, порождая мелодию работающей машины, задавая ритм мысли. Он пишет быстро, во мраке выключенного света, в голубоватом сиянии монитора, а в полных лунах его очков сияет безумный отблеск инферно. В ровных рядах букв, В чистой, не замутненной сетью предрассудков, мысли, Он находит счастье. Это счастье сродни тому, которое можно испытать лишь раз в жизни. Это счастье получившего дозу наркомана И взявшего на руки свое новорожденное дитя отца. Вседозволенность бога вордовского листа, творящего миры своей нерушимой волей. Упоение, которое не остудит ледяная вода из покрытой гранатово-морковным налетом ванны. Которое не испортит остановившееся сердце. Счастье... Он закатывает на мгновение темные глаза, искривив тонкую линию губ. В уединении мертвого света и звенящей редкой капелью тьмы... Хорошо. *** Она возвращается поздно. Долго ищет ключи в спортивной сумке и раздражающе-громко отпирает замок. В коридоре мертвенно тихо и холодно: окна распахнуты настежь, а ветер играет белыми крыльями штор. На мгновение, на тягучее долгое мгновение, ее охватывает страх. Такой сильный и одуряющий, что ее ведет из стороны в сторону. Она кричит на всю квартиру, вытолкнув комок из легких, зовет его, но в ответ тишина, заставляющая ноги подогнуться, уступая гнету жгучей беспомощности, выступившей соленой влагой на бутылочно-зеленых глазах. Света нет. Она подгибает ноги, не в силах встать. Щелк-щелк-щелк, - режет ей уши. Щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк-щелк. - Тварь, - злостью по венам. *** Дверь распахивается с такой силой, что, кажется, убежище рассыпется кафельной крошкой, истлев в свете желтых ламп. Он вскидывается, подумав на чужого, но замирает, увидев в проходе родную фигуру. Она бьет его наотмашь, так, что он ударяется спиной об раковину, беспомощно осев на пол, слепо щурясь без слетевших очков. - А... Вторая пощечина звоном отдается в ушах, но это мелочи, по сравнению с щелчком зажигалки и юрким оранжевым язычком перед самым носом. Он вскрикивает, сжимаясь, пытаясь закрыть лицо руками, но она перехватывает его за запястья, смотрит в расширившиеся от страха глаза. Огонек опаляет нежную бледную кожу с наливающимися лиловыми синяками и он скулит жалобно, капая кровью с прокушенной губы на ее пальцы. Страшно-страшно-страшно. Она не любит упиваться властью, она знает, что это кончается плохо. Ненавистное пламя исчезает, ударив по зрачкам ядовитой желтизной зажигалки. Он прикрывает глаза тонкими веками, чувствуя жар во всем теле, гладит непроизвольно большим пальцем тыльную сторону ее ладони. Она смотрит на него задумчиво, отпускает обтянутые кожей кости и подносит испачканную красным руку к его виску, отодвинув упавшую на лицо прядь длинных светлых волос. Он выдыхает, ловит тонкие пальцы и вылизывает горячим языком грубые подушечки, льнет к ней всем телом, глубже вбирая в рот, наслаждаясь вкусом ее милосердия. Изнывая от прилива нежности и желания. Она знает, что это откат, томление, помноженное на стресс и вялую шизофрению. Ей становится жаль его и противно от себя. "Неправильно это". Она целует его в макушку, услышав сдавленный всхлип, и отстраняется, опустив взгляд. Ему хочется крикнуть, вцепиться в нее и не отпускать, отдавшись без остатка, но он знает, что это может разозлить ее, а еще он не заслужил даже капли того милосердия, что она сниспослала. Хватит. Она закрывает дверь. Он спускает ледяную воду с морковно-гранотовым оттенком и включает душ. Она ляжет в постель и уснет под пахнущим ландышами одеялом, чувствуя дикую усталость во всем теле. Он простоит час под колкими струями, накинет халат, любовно сотрет с ноутбука несуществующую пыль, найдет упавшие очки... И отложит их в темный уголок, укрыв платком. Потом, крадучись, пройдет в ее спальню и, забравшись под худой бок, свернется клубком. Сторожить ее сон. *** На балконе, отравляя воздух ядом дешевой сигареты, стоит третий и смотрит на спящий город. Мысли в его голове размеренны и спокойны, чувства похожи на блеклый сизый дым. Наверное, - думает третий, затушив алый огонек о перила, - я посвящу этим безумцам песню тишины... В городе пробило полночь.