Three reasons for hatred

Аналайн ненавидит ждать. Может сидеть, кусать губы, мерить шагами очередную комнату в пропитой таверне, выискивать логова крыс и подкармливать мышей. Может распугивать посетителей угрюмым видом или веселить детишек на улице, заставляя преданного мабари весьма правдоподобно (“мог бы стать недурным актеришкой, будь человеком!”) «умирать». Может, в конце концов, представлять себе расправу над «неверным», посмевшим заставить несравненную разбойницу просто так тратить свое время. Но, в то же время, обладая богатой и, отчасти, извращенной фантазией, она, рано или поздно, начинает – по своей воле или против нее – прикидывать самые худшие исходы, наблюдая за всем будто со стороны, как за реальными событиями. Поэтому Аналайн всем своим естеством ненавидит сидеть смирно и ждать – это злит и выводит из себя еще сильнее, чем толпа порождений тьмы, чавкающих за дверью. А этот несносный маг постоянно – что не встреча, так опоздание! – заставляет ее нервничать, представлять его, худого, бледного отступника, в камере, до боли напоминающей ту, в Редклиффском подвале, среди обглоданных костей или, того хуже, в петле на обозрении всех жителей забытой Создателем и Андрасте заодно деревеньки (“несомненно, с табличкой где-нибудь внизу о том, что это опасный преступник, маг!”). Пару раз он, впрочем, действительно оказывался в руках у храмовников (“что за идиот?!”), но статус Героини Ферелдена и друг на троне всегда безотказно решают проблемы в этой стране, даже с искренне верующими фанатиками, например, такими, как сэр Каллен. И подобные расклады раздражали ее еще больше, чем его извечная непунктуальность и отстраненная рассеянность. Аналайн ненавидит быть зависимой. Она готова сделать вид, что смирилась с ситуацией, готова даже подождать (а это уже много), чтобы потом разрушить чужие планы, ворваться в жизнь, изменить все и не подчиниться никому. Наверное, именно потому они не сошлись с последним Тейрином – тот был слишком покладистым и надежным, предсказуемым, а такие девушки, как Кусланд, не могут представить себя домохозяйкой или даже королевой (по сути, одно и то же), лишенной приключений, запертой в клетку, пусть и золотую. Впрочем, все это не мешает ей думать только о предателе, об этом маге крови, злиться и думать, думать, думать…. Это не мешает ей пугаться за жизнь того, кто своей оплошностью чуть не загубил весь Ферелден к чертовому генлоку. Йован же, кажется, обожает играть с огнем. Рисковать. Больше никогда не спешит (“или только делает вид?!”), не мельтешит, будто бы (“или действительно?”) уверен в себе. Заявится усталый, тихо приоткрыв дверь, сядет и, почти извиняясь, слабо улыбнется. Прикроет дорожным плащом уже заснувшую за столом и будет смотреть. И Кусланд больше всего ненавидит себя за то, что раз за разом прощает ему все, стоит лишь заглянуть в темные глаза. Кусланд вообще, по жизни, не любит менять своих планов, особенно отказываться от сладкой мести, но не может ничего поделать, будто пропитываясь невесомой нежностью к этому магу. Аналайн ненавидит, когда коверкают ее имя. Даже любимый братец когда-то в детстве проходил две недели с синяком под глазом, посмев назвать ее, леди и будущую тейрну, «Лайни». А после смерти отца и матери она навсегда и для всех стала просто Серым Стражем Кусланд, не больше – не меньше. Конечно, со временем к этому званию прибавилось еще «Героиня Ферелдена» и «Командор», но сути это не поменяло нисколько. Ей нужно теперь оставаться железной, разящей и бесчувственной, потому что ответственность за многих не может сочетаться, в принципе, с добротой. Порою жесткие решения несут благо всему народу, тогда как отпущенный преступник может погубить все. И такие решения мог принимать только стальной Страж, а уж никак не мягкая, домашняя «Лайни». Но, похоже, в Кусланд говорила именно эта сердобольная особа, когда она приказала оставить в живых мага крови Йована, сбежавшего из Круга и чуть не убившего местного эрла. Впрочем, так называемая «Лайни» никак не отреагировала на жестокое (“злое и беспощадное, как сказал бы Алистер”) решение принести в жертву жену Эамона, чтобы спасти его сына. Аналайн знает, что позволяет отступнику слишком многое. Только за единственный проступок из тех, что он совершал постоянно, она могла убить. Маг же еще ни разу не получил даже легкой пощечины, хотя, чего уж скрывать, заслуживал. Йован же, в свою очередь, прекрасно знает, что за одно его прикосновение Героиня Ферелдена готова продаться кому угодно. По-другому подумать было бы просто глупо – эта женщина, вечно логичная и холодная, неприступная и недосягаемая, как чистейший лириум, рисковала из-за него если не жизнью, то уж точно уважением и расположением народа. Такое не оценить мог только дурак. Йован же дураком не был никогда. Если только совсем немного сумасшедшим. И это сумасшествие только усугубилось, когда он понял – пропал, словно мальчишка. Аналайн действительно готова отдать свое тело какому-нибудь демону или духу, лишь бы отступник не лез в неприятности и не опаздывал. От остального он, похоже, отучиться так и не сможет. — Как же я тебя ненавижу! – шепчет Кусланд, не сдерживая улыбки. За окном уже почти светло, а в пропахшей сыростью комнате до сих пор тлеет дешевая свечка. — И потому дожидаешься? – в унисон ей мурчит Йован, проводя пальцами по еле заметной на загорелой коже жилке на шее. Она лишь по-детски сводит плечи: боится щекотки, хоть и пытается держаться серьезно. — Просто каждый раз рука убить не поднимается. Слишком ты уж хорош, — Аналайн все же поднимается со стула, резко толкая мага к стене. – Сама бы Андрасте не устояла. Отступник только ухмыляется – его Кусланд порою бывает слишком пылка как в действиях, так и в словах. — Пожалуй, после тебя Андрасте разочаровалась бы даже в Создателе, а не только в мужчинах, — он мягко сжимает ее плечи и целует. – Хорошо, что вы не пересеклись. Разбойница хмурится – ее Йован порою слишком уж откровенно испытывает терпение.