Ce qui ressemble a l'amour

Найти его оказалось проще, чем эльфа в толпе гномов. Или чем мабари в своре гончих. Он толком не прятался – просто не умел; все они, маги Круга, приспособлены к реальной жизни не больше курицы. Когда я выбрался к его логову, грязной заброшенной литейной в Нижнем Городе, в десяти футах от входа уже крутился стражник. По счастью, стражника отвлекла перепалка в соседнем переулке – не открыл заляпанной пятнами ржавчины двери. Зато открыл я. Он натравил на меня свору мелких демонов и теней, которых я отбил тремя-четырьмя взмахами посоха. И обиделся: зачем ты так с учеником? — Я на твоей стороне, Квентин, — выкрикнул. Эхо гулко запрыгало по стенам, развеяло потусторонний пепел убитых призраков и осело на грязных каменных стенах. – Клянусь Создателем, я на твоей… Тишина настороженно принюхивалась. Я ощущал присутствие и готовность уничтожить меня – без злости или ненависти, так смахивают крошки со стола или давят клопа. — Это я! Гаскар Дюпуи! Квентин, ты же меня помнишь! Я был твоим учеником, я… Пробирался ночами в Казематы, за частокол бронзовых решеток и храпящих храмовников. Храмовники вечно спали, лязгая доспехами во сне. Выгравированный меч на их груди был тускл, как бельма слепца. Квентин встречал меня в своей комнате, душной узкой келье. Обычно там сидела еще его жена. Ее я ненавидел – слабая магесса, зато безумно влюбленная в Квентина, она забрала его беззастенчиво, нахально, руками и ногами обняла, так сети обнимают рыбу, так паутина обнимает мошек. Квентин скрывал от нее исследования – «она не одобрит наших изысканий, Гаскар», — объяснял своим глуховатым, плавным голосом, и я скрипел зубами. Какая-то баба важнее научной работы! Какая-то баба важнее… всего! Важнее меня. Я ведь глотал знания Квентина, словно сладкую воду. Ею нельзя напиться, только пробуждается жажда, но пьешь и пьешь, черпаешь дрожащими горстями, и снова пьешь. Квентин открывал тайны жизни и смерти легко, словно раскалывал орешек. Неулыбчивый и хмурый, он по-своему был добр: всегда объяснял три или четыре раза, если я не понимал с первого. А потом его баба сдохла. Мне впору радоваться, только Квентин пропал неделю спустя. Тогда я поймал этого остроухого – первого чародея, как-его-там, спросил, мол, где? Остроухий сделал големью физиономию: не знаю, ничего не знаю. Я чуть не разбил его аккуратную черепушку о золотистые казематские стены. Я был готов рыдать. Я по-прежнему блуждал в темном лесу, в сердцевине Глубинных Троп, а единственный проводник исчез. С того дня я искал Квентина, но нашел только теперь. Да, наверное, солгал насчет «очень просто». Загадка всегда кажется легкой, после того, как узнаешь ответ. — Квентин! Ступеньки ершились занозами и норовили подсунуть скользкую лужу какой-то дряни. Воняло в заброшенной литейной прегадостно – мертвечиной, ржавчиной, чем-то горьким и тоскливым, как погребальный костер. Тайный ход притаился поодаль, но я распахнул и его. Скатился вниз, едва не подвернув ногу, еще подумал — эй, Гаскар, а ведь с целительством у тебя неважно; но был готов ползти к нему, старому чокнутому магу Квентину, на перебитых кувалдой коленных чашечках, захлебываясь кровью и кроваво же целуя драные сапоги. Он не заметил меня. Он стоял ко мне спиной – мосластый, худой до изможденности, рыжие волосы покрыло плесенью седины. Я хватал ртом воздух. — Квентин? «Что, мать твою, случилось? Ты плюнул в морду дуре Мередит, а заодно тому остроухому, сбежал из Круга, но… почему ты такой?» Он молчал. Я наблюдал как шевелится под ветхой мантией плечо. Квентин делал что-то…разрезал, препарировал – мы нередко работали с мертвецами; и я шагнул, чтобы рассмотреть. Чтобы проглотить скисшую в горле слюну. Его лицо превратилось в багровеющую воспаленными капиллярами и синяками маску. Обветренные губы, рытвины морщин плюс что-то потустороннее, сродни давешним теням. «Одержим?» — но Квентин когда-то сам учил меня избегать влияния демонов, и не был похож на того, в чье тело проникла сущность Тени. Между большим и указательным пальцем Квентина был зажат узкий кинжал-скальпель. На деревянном столе лежало тело – женщина, уже без руки и обеих ног; блондинистая копна волос свешивалась запачканной мочалкой. Квентин вздрагивал, погружая острие в розовый сустав. — Горящие трусы Андрасте, — сказал я. — Ты нашел меня, Гаскар, — прохрипел Квентин; и я заметил: по его щекам ползут слезы, капают на распростертое тело, теряются – прозрачное в красном. Крупный кадык на длинной, покрытой щетиной, шее часто дергался. Квентин казался куда мертвее своей… Жертвы. Да, я понял. В Орлее дураки рождаются редко. — Уходи, — сказал Квентин. — Нет. На листе железа валялась еще пара скальпелей. Я тронул один, будто проверяя, насколько тот остер. — Я с тобой, Квентин. Он отвернулся. Но не забрал скальпель. Итак, я остался с ним. С ним и для него. Меньше, чем последний из его призраков – впрочем, Квентин посвятил меня в свой план. Я старался не ржать, срываясь в истерику. Cтарался так, будто поставил на кон поместье в Киркволле и имение в Вал Руайо заодно. Он мечтал воссоздать свою жену из кусков трупов. Из кусков. Трупов. Жену. Человек, который давно перешагнул грань понятий о жизни и смерти, скулил на луну, как раненая дворняга. Страдал по дохлой бабе, будто герой бардовской баллады, какие представляют Селине, пока та планирует – кого отравить на очередном приеме. Мне хотелось схватить его за шиворот затхлой мантии. Заорать в ухо, в покрытое резью болезненных морщин, лицо: Квентин, хватит! Я принесу тебе сотню мертвых, женщин и мужчин, детей и порождений тьмы, только будь прежним. Пожалуйста. Я не решился. Я обещал помочь. Его безумие было хрупким, как тончайший неваррский фарфор, и мне хотелось обернуть Квентина мехом и шелками, баюкать и утешать. Хотелось стирать его засыхающие в склерах слезы, гладить подернутые серебром волосы и лгать: все хорошо. Но я всего-навсего обещал помочь. Отвадить от литейной городскую стражу – шесть золотых. Не капитану, конечно: связываться с рыжей собачницей не стал, но собачница огромна, как огр и столь же тупа. Среди ее ребят нашлись посговорчивей, согласились «не замечать». Храмовники – еще десяток золотом и пять унций из моих личных запасов лириума. Совать руку в пасть крокодилице-Мередит не стал, действуя куда тоньше – орлессианин я или нет, в конце концов? Я уже говорил, что ненавижу женщин? Имею право: одна нахальная сука разлучила меня и Квентина – даже в Тени не успокоится, чтоб ее там демоны сожрали. Другие две стреножили весь Киркволл. По-бабски нахально – уселись задницами на хребет и велят вышагивать по струнке. Да, я ненавижу женщин. Поэтому помогал Квентину вдвойне охотно. Доставал из забытых Создателем закутков книги, которые ему передавали из Круга. Пытался читать их, но смысл ускользал мокрой рыбиной. Формально заботясь теперь о Квентине, я по-прежнему блуждал в темноте. Еще я наводил справки о «нужных объектах». Вытряхивал медь и серебро в лапки мальчишек-слуг, вкладывал за корсет горничным-эльфийкам. Ушастый шлюхин сын из «Розы» ломался грошовым пряником, прежде чем выболтать все о Ниннет. На месте Квентина я бы на ту Ниннет даже не плюнул, но он… Он делался больным, когда узнавал кого-то. Это Квентин так говорил: «узнавать». «Я узнаю ее в других», — проговаривал он, изгрызенные губы складывались в улыбку. Литейную переполняли белые лилии – вились вокруг портрета его жены, стлались по колючему матрацу, заменявшему постель, плавали в бадье воды. От резкого сладкого аромата першило в горле и слезились глаза. Мне хотелось истоптать бледные восковые лепестки, иссушить магическим пламенем и развеять труху. А Квентин гладил тонкие стебли, проникал указательным пальцем в рюмочку соцветия, ничего более чувственного и интимного представить было невозможно. Все бордели Вал Руайо – просто кельи преподобных матерей по сравнению с Квентином, держащим букет лилий, которые собирался послать очередной… «Узнанной». Слово ничем не хуже других. Он убивал мягко, почти ласково. Будто срезал поутру в саду сонную лилию, всю в каплях росы. Он любил их, своих «узнанных» — любил кинжалом и скальпелем, раствором извести и веретенки. Я стоял поодаль, сторожил дверь и наблюдал. В сердце бьется кровь, думал я. Магия крови – это магия любви. Мертвые женщины складывались в единое целое, точно мозаичная фреска. Квентин не отступится, понимал я сквозь тягучий болезненный жар в висках, сквозь комок проглоченного крика. Я учился. Я по-прежнему пил его знания, его искусство — лилейно-сладкую отравленную воду. Он смотрел сквозь меня; для него трупы были живые, а я – прозрачнее полуденной тени. Однажды не выдержал, позвал его. Квентин вскрывал труп, и от резкого звука дрогнула рука, он проткнул какой-то набрякший кровью орган – может, селезенку или печень. Из вскрытого тела брызнуло, залив лоб и веки. — Квентин! – повторил я. У него слиплись ресницы. Текло по щекам и подбородку, словно наконец-то перекрасило прозрачные слезы в правильный цвет. Я подошел, на ходу вытряхивая из кармана шелковый платок, и стал стирать эти багряные потеки. — Хватит, пожалуйста. Ты обещал научить меня своему искусству. Ты хотел пойти до конца… как ты говорил? Коснуться лика Создателя? Квентин, прошу тебя. «Пойдем вместе». Вот и все, чего я хотел. Вместе. Он молчал. И тогда я поцеловал его. Я успел ощутить: щетина колется, а губы уязвимо-неровные, с бахромой содранной кожицы. Затем Квентин отшатнулся, взмахивая скальпелем – на секунду, почудилось: вонзит мне в спину или в горло. Или в рот – за то, что посмел оскорбить его. Только не в рот, Квентин. Я еще должен сказать: прости, учитель. Я… — Гаскар. Скальпель с сочным «чмявк» вонзился в оголенное мясо на столе. Квентин не оттолкнул меня, но отступил сам, шаг, другой. Моргал своими слипшимися кровавыми ресницами, и по щекам по-прежнему змеились кровавые потеки – те, что я не успел стереть. — Прости. Мне… надо работать, — слюдяной, прозрачный взгляд. — Квентин, это бессмысленно! Ты не вернешь свою долбанную жену из Тени, собрав из кусков «похожих» женщин! Забудь ее! Твои знания слишком ценны, чтобы тратить на какую-то… «Глупую суку. Бабу. Низменную тварь, годную только чтобы раздуваться пузом и выкидывать из промежности мелких ублюдков». Квентин понял. Даже больше, чем мне бы хотелось. Несколько секунд он стоял неподвижно, потом глубоко вздохнул, отчего мне захотелось грохнуться на залитый желчью и кровью, усыпанный лепестками лилий пол. Вылизывать его, если Квентин прикажет. Если простит. Скальпель остался в мясе. Он отвернулся. — Уходи, Гаскар. Не возвращайся. Я не смог бросить его. Я по-прежнему платил страже и храмовникам, чтобы «не замечали» литейную и ее тайны. Правда, упрямый баран Эмерик все равно полез, куда не просят; они приходили ко мне с обыском, но ничего не нашли. В самом деле, не буду же я хранить в поместье… улики. Или портрет Квентина. Или белые, мать их, лилии. По правде, я думал теперь о нем куда чаще. Мог сколько угодно обманывать себя – мол, нужны только знания Квентина, его работа, записи и исследования. Ерунда. Я тосковал по нему, своему учителю, так тоскует брошенный пес. А если точнее – так тоскует любовник, который никогда не был любовником, уродливый мальчик в углу бального зала, засматривающийся на фаворита императрицы. Смешно. Квентин не был сколь-нибудь привлекателен – немолодой изможденный мужчина, источенный безумием и болью, как деревянная статуя – жуками-древоточцами. В Орлее меня бы не поняли. В Орлее считают, только те, кого барды в балладах обзовут «солнцеподобными», «луноликими» или еще какой-нибудь пышной метафорой, достойны любви. Впрочем, не только в Орлее. Везде. Что бы они сказали о Квентине с его неисчерпаемой, запредельной любовью к невзрачной женщине, скромной магессе Круга? Что бы сказали обо мне? Наверное, отвергли бы. Назвали уродством, назвали отвратительным, а нас обоих чудовищами. Люди не склонны принимать истории без серебра и солнца, без кричаще-благородных поступков, вроде помощи сироткам или снятого с дерева котенка; не хотят слышать о том, что истинная любовь темна, как хранимый в смеси извести, лириума и феландариса, труп. Или напротив, знают это слишком хорошо. Квентин близок к окончанию своей работы. Я… следил за ним, не спорю. Сегодня утром он послал лилии последней из «узнанных» — какой-то аристократке Верхнего Города. Я дождусь вечера и приду к ним. Я не готов отдать его ей, живой или мертвой, возрожденной или призраку Тени, Квентина. Она не заслужила его. У меня в рукаве кинжал-мизерикорд. Прости, учитель, скажу я Квентину, а когда он захлебнется собственной кровью, поцелую вновь.