Ушанка, елка, хо-ро-вод!

Ах, метель такая, просто черт возьми! Забивает крышу белыми гвоздьми. Только мне не страшно, и в моей судьбе Непутевым сердцем я прибит к тебе. С. Есенин *** — Ну. Его. Нахуй. — Брок. — Нет, Роджерс, я все понимаю… — Брок. — Нет. — Послушай… — Роджерс! Ну чего ты все время у него на поводу идешь и меня, сука, тащишь?! Вот что я тебе скажу. Хочешь — езжай с ним к ебаной матери ностальгировать, жрать vodka, играть на balalayka и с медведями плясать, но я пас. Я не поеду. — Брок. — Я был в России с Зимним. Конечно, на танке, а не в отпуске, но спасибо, больше не хочу. Никакой Москвы. — Санкт-Петербург, Брок. Эрмитаж. — Один хрен. Тебе тут музеев мало, что ли?! Давай лучше в Париж. Там тоже вся эта херня, только без ебаного бардака. — Пожалуйста. Я так часто тебя прошу? — Помяни мое слово, Роджерс. Этот “отпуск” ты никогда не забудешь. Еще и на праздники. Блядь. Блядь, да вы веревки… из меня… Черт, ниже… Где Барнс? Где эта сука-провокатор? У меня к нему срочное дело. Дюймов на семь. Авансом за потраченные нервы. *** — … температура за бортом — ноль градусов по шкале Цельсия, мокрый снег. Добро пожаловать в Санкт-Петербург! Экипаж поздравляет всех с наступающими праздниками и благодарит за то, что воспользовались услугами нашей компании! Брок с неудовольствием вытянул затекшие ноги, размял шею и посмотрел в иллюминатор. — Отстой, — хриплым со сна голосом сказал он. — Ноль. Снег. Срань. — Не начинай, — Барнс выглядел довольным, и это скорее настораживало, чем повышало жизненный тонус. — Тебе понравится, обещаю. Жаль, конечно, что не Москва, я ее лучше знаю, но с Питером тоже разберемся. — Главное, без дипломатического скандала, — проворчал Брок и добавил: — Очередного. — Мы здесь как частные лица, — напомнил Роджерс, со скрытым любопытством рассматривая мокрый бетон “рулежки” и приближающиеся огни аэропорта. — Давайте просто отдохнем. Броку надо было насторожиться, когда Барнс с сомнением хмыкнул, но у него так ломило шею от неудобной позы, что он этот момент упустил. А зря. *** — Как потеряли багаж? — хмурясь, вопрошал Роджерс на небезупречном русском. — Как это могло произойти?! — Видимо, во время пересадки в Москве, мистер Роджерс. Приносим вам свои извинения и спешим заверить, что доставим ваш багаж ближайшим рейсом. — И когда ближайший рейс? — судя по выражению лица девушки из бюро информации, акцента у Барнса не было вообще. Барнс довольно ухмылялся и источал обаяние, Роджерс осуждал, а Брок с угасающей надеждой мечтал о том, что с бронью в отеле ничего не случится в чертовом бермудском треугольнике, носящем гордое название “сфера услуг в России”. — Завтра утром, — пощелкав мышкой, ответила девушка. — Аэропорт “Пулково” готов предоставить вам номер в нашем отеле. — За счет аэропорта? — мурлыкнул Барнс, и девушка удивленно вздернула брови. Действительно, разве это аэропорт виноват, что багаж потерялся? — Мистер… — Барнс, — подсказал Баки. — Но вы можете звать меня “Баки”. То есть багаж наш потерялся, — он даже как-то мечтательно улыбнулся и облокотился на стойку, за которой стояла потенциальная жертва его обаяния, — номер тут наверняка обойдется дороже, чем президентский “Люкс” в “Хилтон”, и такси вы нам не вызовете. — Вызову, — тут же ухватилась за возможность избежать скандала девушка. — Вам в центр? — Нам в “Асторию” на Большой Морской. И желательно не по цене все того же люкса. И туда же привезите завтра чемоданы, если, sorry, КОГДА они прибудут. Они же прибудут? — Безусловно, но… — Отлично. Давайте оформим документы? Акт утери, что там еще? — Это вам к… Баки совершенно незаметно ни для кого, кроме самой девушки (камеры, Брок был уверен, тоже ничего не засекли, навыки Зимнего не пропьешь так просто) сунул под лист бумаги крупную купюру, и Брок мысленно закатил глаза: время шло, а ничего не менялось. — Хотелось бы решить это на месте, пока мой темненький не вышел из себя, — сука-Барнс имел наглость подмигнуть Броку. — Поверьте, нам всем очень повезло, что он не говорит по-русски. И даже не понимает. Давайте так, я его отвлеку до завтра, так, чтобы он не очень огорчался отсутствием своей любимой пижамы, а вы быстро-быстро все решите? Как есть сука. Брок демонстративно потер шрамы, придававшие “особый шарм” его и без того гангстерской роже. Девушка с опаской на него взглянула, будто он мог немедленно кинуться ее расчленять, потом снова посмотрела на Барнса и не менее отработанным движением смахнула со стола листок со скрытой под ним купюрой куда-то за свою стойку. — Заполните, пожалуйста, форму, — она выложила перед Барнсом какой-то бланк и снова защелкала мышкой. — Багаж вам доставят завтра к вечеру. — Премного благодарен, — оскалился Барнс, как волк, только что освежевавший оленёнка, и притянул к себе очень недовольного его взяточничеством Роджерса. — Всех благ. С наступающими праздниками. — Всего доброго, мистер Барнс, с наступающим Новым Годом. — Бак, — начал Роджерс. — О, надо же оперативно как. Вот что доллар животворящий делает! — перебил его Барнс, восхищенно глядя на экран телефона. — Такси ждет, парни. По коням. В мир культуры, белых простыней и безудержного траха в джакузи! — Я надеюсь, ты помнишь, что в моем чемодане была не только любимая пижама, — напомнил ему Брок, упаковываясь на узкое заднее сиденье рядом с Роджерсом. — Но и смазка, и… все остальное. Барнс насмешливо прищурил глаза, демонстративно пристегнулся на переднем сидении и пообещал: — Это мегаполис. Тут нужна только кредитная карта. — Это Россия, — счел нужным понизить градус его безудержного оптимизма Роджерс. — Здесь требуются навыки выживания. — В точку, — нагло развалившись на сидении, резюмировал Барнс. — Навстречу приключениям! В машине было холодно, серый пейзаж, состоявший, в основном, из многоуровневых транспортных развязок, низких домов и серой мороси, не радовал, чемодан с “подарочками”, которые он припас любовникам, затерялся неизвестно где, и настроение у Брока было хуже некуда. Он не любил Россию — слишком хорошо помнил поздние нулевые, наглухо отмороженного Зимнего, холод, глубокий снег в Подмосковье и тотальное, кромешное отсутствие даже минимальных намеков на дорогу. И как они толкали свой севший на пузо полутанк. Вернее, Зимний то ли толкал, то ли просто приподнял и вынес его из снежного перемета, на который они сели, а Брок, матеря всех и вся на пяти языках, в том числе и на кривом русском, замерзший, как баранья туша в рефрижераторе, пытался поймать связь и сообщить их координаты связному. Как потом они безуспешно пытались согреться в какой-то захолустной гостинице в обставленном каким-то допотопным мусором номере, у Зимнего от мороза заклинило протез — смазка загустела, и Брок прогревал его хваталку над варварским самопальным обогревателем, добытым за лишнюю десятку у “администратора” этой богадельни. Отогревшийся Зимний тогда смотрел на него темно и жадно, Брок клял себя, судьбу, чертову Россию и метель, в которой они застряли минимум на двое суток. Двое суток без нормального техобслуживания, мозгоправов и прочей братии, умевшей справляться с заскоками супероружия, очеловечивавшегося на глазах. Брок не любил стрелять из клинящих стволов. Он не любил, когда все шло не по плану. А в ебаной России по плану не шло ничего и никогда. Они застряли на три дня. И последнюю ночь провели в одной постели. А потом Зимнего обнулили, и Брок больше не работал с ним вплоть до “Озарения”. С поздних нулевых Брок ненавидел зиму и Россию, но у Барнса, похоже, было свое мнение на этот счет. А с мнением Барнса приходилось считаться всегда, потому что с ним считался Роджерс, а против них двоих не было приема, кроме контрольного в голову. Себе. И к таким радикальным мерам Брок был пока не готов. Над дорогой виднелись кружева из ярких лампочек, призванные сойти за праздничные украшения, но даже им было не под силу разогнать мерзкую мглу за окном. Правда, отель поражал воображение: в историческом центре, весь в мраморе, позолоте, комфорте и вежливости вышколенного персонала. Ни единым дюймом своей помпезности не напоминавший ту жалкую дыру, где судьба Брока заложила крутой вираж, о котором он имел глупость не догадываться потом еще лет восемь. — Мы заказывали трехспальную кровать, — очаровательно улыбаясь администратору, заявил Барнс. — Нам обещали, что она будет цельной и крепкой, а не состоящей из сдвинутых вместе двуспальной и односпальной. Брок подавил желание закатить глаза — Барнс не простил той дыре разъезжающихся кроватей и ждал подвоха даже в одном из лучших отелей. Администратор — породистая женщина неопределенного возраста — едва заметно дернула бровью, оглядела их живописную группу и с четко выверенным радушием улыбнулась. — Конечно, мистер Барнс. Вы можете не беспокоиться на этот счет. Два с половиной метра на два — размер спального места. — Ура, — одобрил Барнс. — Я напишу вам хороший отзыв, если это окажется правдой. — Спасибо, — лучезарно улыбнулась администратор. — Будьте добры, ваши документы, господа. Судя по тому, как быстро она их оформила, не заставив ничего подписывать и ждать — лишь сделала копии и сразу протянула Барнсу ключ-карту, в паспорт Барнса было вложено что-то интереснее его миграционной карты. — Вы без багажа? — спросила она на всякий случай. — Налегке, — улыбнулся Барнс и, доверительно к ней наклонившись, спросил: — Может, вы посоветуете хороший магазин для взрослых мальчиков? Путешествия налегке имеют свои недостатки. Администратор не дрогнула. Повозившись за своей стойкой, она протянула ему черную визитку с номером телефона и названием, улыбнулась и пожелала приятного пребывания в России. Баки, ответив, что с такой визиткой — обязательно, направился к лифтам. Очень недовольный Роджерс последовал за ним, требовательно оглянувшись на Брока. Брок подчинился. Вряд ли в русском магазине интим-товаров обнаружится силиконовый хуй, расписанный под Санту, как тот, что был в проебанном чемодане. Только вид жопы Барнса, растянутой этой херовиной, мог сейчас поднять ему настроение. После часа в джакузи и плотного горячего ужина. Кровать была что надо. Точно такого же размера, как у них дома. Чуть выше, и наверняка не такая прочная, но все равно внушала уважение и поднимала настроение. Барнс, едва разувшись и скинув куртку, завалился мордой в подушку, потерся об нее, как кот, помечающий территорию, покрутил задом и, потянувшись, перевернулся на спину. — Хорошо, — одобрил он. — Матрас жесткий, белье чистое. — В отличие от тебя, — Брок по привычке обошел номер, заглянув в каждый угол со сканером, убедился, что их бурная личная жизнь не станет достоянием пусть чужой, но общественности, и открутил золоченые краны, пустив воду в джакузи. Выругался, вспомнив, что ни станков, ни зубных щеток, ни геля для душа у них ни у кого не было. Быстро распаковав все имевшиеся в наличии одноразовые пакетики с шампунем, он выдавил их содержимое в ванну. Он хотел согреться. Просто залезть в горячую воду и час пролежать в ней, закрыв глаза. Он начал раздеваться, едва вода покрыла дно. Памятуя о том, каким может быть напор едва теплой ржавой воды, Брок подсознательно ожидал чего-то подобного и тут, но пока отель не оправдывал его депрессивно-пессимистичных прогнозов. — О, мне нравится ход твоих мыслей, — Барнс заглянул в ванную, когда на Броке оставалось одно белье. — Эй, Стив, — крикнул он куда-то вглубь номера, — дождись шампанское и приходи! — А что… — Роджерс, как и следовало ожидать, тут же сунулся к ним, быстро оценил обстановку и снова исчез. На его лице читалась чисто капитанская решимость добыть шампанское в кратчайший срок. Броку стало даже немного (и неискренне) жаль персонал гостиницы. Русские никогда ничего не делали вовремя и с первого раза верно, разве что стреляли хорошо, в этом Брок за жизнь убеждался множество раз, но распиздяйство при этом у них никуда не девалось. Даже у тех, кто работал в сфере услуг. Особенно у них. Чем больше Брок узнавал русских, тем лучше понимал, в кого у них такой Барнс. Все-таки клеймо “Сделано в СССР” так просто не сведешь. Обычно оно являлось гарантией неубиваемости, отваги, граничащей со слабоумием, широты разгула и феерического, не выводимого никакими пиздюлями распиздяйства. — Детка, — Барнс прижался сзади, уже со стояком, знакомо, влажно выдыхающий в шею. — Детка, я знаю, тебе тут не нравится. Обещаю, весной поедем на Сицилию. Но зима в России — это такое офигенное время, я так хотел тут с вами обоими оказаться, что… Это почти моя историческая родина. Определенной части меня. — Я же здесь, — ответил Брок, пытаясь перестать стучать зубами — внутри ему все еще было холодно, а бедра, которые на пронизывающем влажном ветру были прикрыты только джинсами, уже противно горели. — Так, я нырну, потому что чувствую себя мороженным стейком. Ненавижу холод. — Прости, — тут же замурлыкал Барнс, и не думая его отпускать, — я тебя согрею. Заглажу вину. Неоднократно. — Без смазки, — напомнил Брок, — без резинок. Даже без ебаного геля для душа и зубных щеток. — Щетки должны быть, это же “люкс”. А все остальное после ужина купим. Все равно джетлаг. — У кого как, — Брок посмотрел в тьму за элегантно дымчатым стеклом окна, а потом на часы. — Только половина одиннадцатого, а я так заебался. Брок вывернулся из хватки и со стоном погрузился в воду, на удобное сиденье, пристроил затылок на мягком подголовнике и закрыл глаза. Барнс тут же бесшумно приземлился рядом и жадно, собственнически прижал его к себе. Брока вдруг накрыло воспоминаниями, почти не возвращавшимися дома, в Нью-Йорке, но тут же обступившими со всех сторон, стоило прилететь в этот хмурый, неприветливый край. Затхлый холод конуры, изморозь на окнах, застиранные простыни и Зимний — жаркий, горячо-нетерпеливый, как неофит нового культа перед магистром. Его животная беспощадность в койке, неутомимость, жадность, отсутствие особого пиетета, заводили тогда до кровавой пелены перед глазами. Кровати разъезжались, скрипели, ветхое белье трещало, а Брок не мог, не хотел думать о том, что утро все равно настанет. И Америка никуда не денется. И Гидру ему одному не задушить. И не затеряться нигде. И что есть только здесь и сейчас. Взгляд Зимнего перед обнулением снился ему потом полгода в самых душных, самых невыносимых кошмарах, от которых неизменно хотелось выйти в окно. Отмыться изнутри, протравить мозги хлоркой, самому сесть в ебаное кресло, лишь бы не помнить, как Зимний смотрел на него: утешающе. Мол, мне не впервой, что ты. Спасибо, что ты у меня был. Жаль, что я все забуду, и если мне прикажут убить тебя — убью. Они не говорили. Зимний вообще пиздел крайне избирательно, и конечно все эти взгляды Брок расшифровал себе сам. И пил. И чуть не пошел в расход. И сожрал потом много другого дерьма, на любой вкус и цвет, но больше никогда, ни единого раза не чувствовал себя таким подонком, трусом и мразью, как там, у кресла, подавая капу под пристальным взглядом явно о чем-то догадавшегося Пирса. — Мне было хорошо с тобой, — вдруг сказал Барнс, у которого рапиздяйство никогда не затрагивало личную сферу. Во всем, что касалось его любовников, он был неумолим, как пиздец, расчетлив и памятлив. Иногда не по делу. И всегда знал, о чем думает Брок. Всегда. — Тогда, в Твери. — Мы говорим об этом? — спросил Брок, позволяя Барнсу устроиться рядом. Совсем рядом. — Ты об этом думаешь. С тех самых пор, как я попросил Стива тебя убедить. Доказывать Барнсу, что ты не верблюд, было совершенно, кромешно бесполезно. У него было такое же безошибочное чутье на неприятности в личном, как у Роджерса — на несправедливость в общественном. — Думаю. — Все прошло. Я тебе сто раз говорил… — У меня склероза нет. Артрит, может, и появится в этой ледяной сырости, но не склероз. — Ты… — Барнс смотрел прямо, без своей извечной придурковатости и кривляний. — Ты тогда сделал для меня больше, чем… Столько же, сколько Стив на мосту, просто позвав по имени. Дал почувствовать, что я человек. Что у меня есть имя и — ужас какой — могут быть желания. Обнуление лишь прикрыло проблему. Именно поэтому Стив смог достучаться до меня. Внутри я уже догадывался о том, что не все так просто. Понимаешь? — Я трахнул тебя, нарушив все мыслимые и немыслимые… — Мне казалось — я тебя. Чертов склероз. Барнс наконец-то перестал строить из себя психиатра и дурашливо изогнул бровь. К тому моменту, как на ходу раздевающийся Роджерс ввалился к ним с бутылкой шампанского и тремя бокалами, Барнс уже пытался побить мировой рекорд пребывания под водой без спецоборудования. С членом Брока в глотке. Чертов холод, наконец, отпустил, перестал грызть кости, заставлять трястись и покрываться мурашками даже в горячей воде между прижавшимися с двух сторон любовниками. Шампанское было так себе, может, правда, из-за того, что его вкус был щедро разбавлен вкусом спермы, халаты оказались маловаты, а тапки, наоборот, велики, ужин везли целых полчаса, но холод отступил. И воспоминания о том клоповнике в Твери (если Барнс вспомнил название дыры, все остальное он точно помнил в подробностях) стали занимать в голове чуть меньше места. *** Не стоило отходить за сигаретами, оставляя Барнса с Роджерсом. Потому что Барнс был без башни, а Роджерс слишком верил в мировую толерастию и в право людей иметь настолько причудливую личную жизнь, насколько позволяет здоровье. Когда Брок едва не бегом вернулся к знаменитому Медному Всаднику, у которого оставил своих придурков, Барнс уже лениво опирался на низкую кованую ограду локтями, обманчиво-расслаблено рассматривая двух “типочков”, опрометчиво решивших, что им есть дело до личной жизни Зимнего. — Баки, нет, — спокойно сказал Роджерс, — мы не станем… — Говори за себя, — лениво отозвался Барнс и улыбнулся, как кот, который совсем не хочет жрать, но инстинкты охотника перекрывают в нем желание лежать толстым пузом вверх. И продолжил по-русски: — Че ты там сказал, гопота неумытая? Если бы у Брока в ухе не находилась горошина минипереводчика, не раз выручавшая его в чужой стране у черта на рогах, он бы и не понял, хотя русский знал на хорошем среднем уровне. — Пидарас, — не слишком уверенно, но пьяно отозвался один из спортивного вида парней. — Вали в свою Америку, нехуй тут под Петром с мужиком лизаться, сука. Белый день, центр города. Барнс мягко, как ребенку-дебилу, улыбнулся ему и спросил: — И кто же это мне запретит? — Барнс, — попробовал Брок, хотя знал по опыту: не выйдет. Чертов Зимний закусил удила, при нем пидарасом назвали обожаемого Роджерса, и он, пока не заставит посмевшего раскрыть пасть подавиться собственными зубами, не успокоится. Роджерс тоже это понимал. — Баки, нет. — Так Баки и нет, — Барнс дернул подвижной бровью и издевательски облизал губы. — Стою, — продолжил он по-русски, — целую любовника. Одного из, — парни покосились на Брока, верно оценив и его выправку (Роджерс в гражданском часто сутулился, мимикрируя, а Барнс манерой держаться и двигаться напоминал, скорее, танцора, чем военного). — И тут какая-то немытая тварь, — он благожелательно оскалился, — говорит мне, на что я имею право, а на что — нет. — Ты кого тварью назвал, подстилка америкосовская?! — ошибочно отреагировали парни, и Брок закурил, мысленно махнув рукой на происходящее и на проблемы, которые за этим происходящим последуют. Должна же здесь быть полиция? — Тебя, — снова облизался Баки. Роджерс встал с ним плечом к плечу — беззащитного, облеченного высокой моралью и безупречным поведением Зимнего назвали подстилкой, Роджерс бил и за меньшее. Брок в этом цирке участвовать не хотел. — Иди сюда. Или зассал? — Че? Кто зассал? Парни кинулись в самоубийственную атаку, но одного за шиворот поймал Роджерс, расправивший плечи и разом натянувший на себя всю капитанскую внушительность, а второго поймал Барнс. Ногами. Смертельный в других случаях захват бедрами. Как у Черной Вдовы, только Барнс сразу ломал позвоночник. У Брока похолодело внутри. Он уже успел придумать, как дотащить тело до реки, чтобы не попасть в обзор камер, положение которых привычно отслеживал, как Барнс, не меняя позы, продолжая лениво висеть на ограде на локтях, дернул охреневшего терпилу на себя, будто собирался ему дать прямо здесь, и ухмыльнулся. — А ты ничего, — мурлыкнул он. — Стив? — На троечку, — отозвался Роджерс, продолжая профилактически встряхивать “своего” самоубийцу, решившего растолковать Зимнему Солдату правила поведения в российских общественных местах. — Ну, милый? — спросил Барнс, до хруста сжимая парня, как удав — кролика. — Порезвимся? — Нахуй иди, — истерично заорал тот. — Я там бываю чаще, чем ты на свежем воздухе, — любезно сообщил тот, вдруг разжал хватку и толкнул добычу коленом в грудь. Брок видел, как тот удержался от удара носком ботинка под нижнюю челюсть — это точно сломало бы идиоту основание черепа и привело к инвалидности. — Но ты не в моем вкусе. Стив, давай на катере покатаемся? — Река замерзла, — Стив отпустил своего и легонько пнул его коленом под зад, так, что тот даже носом не пропахал. — Тогда на ледоколе. Тут точно есть ледоколы, они на день ВМФ вальсируют. — Что делают? — с интересом спросил Брок, наблюдая за борьбой страха и гордости у защитников морали и традиционных семейных ценностей. — Танцуют. Вальс. Сам видел. — Давай лучше до Эрмитажа дойдем, — почти взмолился Роджерс, и Барнс, наконец, убрал локти с ограды и хрустнул шеей. У блюстителей морали тут же победил страх, и они ушли, очень стараясь не бежать. Барнс свистнул им вслед, отчего они припустили по заснеженной набережной, как две молодых борзых, почуявших зайца. Барнс рассмеялся и полез целоваться к Роджерсу, до которого, похоже, только дошло, что они не в Нью-Йорке. — Нет, Бак, — твердо решил он. — Мы не дома. — И не можем бить всех, кто нам не нравится, — добавил Брок. — Так что давай без эпатажа. Эрмитаж им с Барнсом не понравился, и они, оставив восхищенно трепещущего Роджерса глазеть на картины “великих голландцев”, пошли покупать пошлые сувениры. — Хочу matreshka, — поделился Барнс, выходя на Дворцовую площадь и обозревая огромную елку так, будто он лично ее ставил. — И balalayka, — поддел Брок. — Барнс, ты, вроде, русский… местами. Чего ты ведешься на эту хрень? — Я вижу, где они продаются, — приподнявшись на носках, сообщил Барнс. — Вон там арка под лошадями. Пойдем, глянем. — Лучше бы секс-шоп поискал или, на крайняк, аптеку. Смазки так и нет, не говоря уже обо всем остальном. Глаза у Барнса нехорошо блеснули, и он оскалился. — Дело говоришь. Но сначала matreshka и ushanka. — И — что? — переспросил Брок, чей переводчик не справился с последним словом. — Погнали, — Барнс, которого жизнь так ничему и не научила, взял Брока за руку, коротко поцеловал в губы и потащил в сторону “арки под лошадями”. Через пять минут ожесточенного торга на русском Барнс напялил на себя розовую шапку непонятной формы, погано сшитую из искусственного меха, упаковал в пакет набор непонятных болванок, раскрашенных под кукол в пестрых тряпках, складывавшихся одна в одну, и коллекцию видов Санкт-Петербурга, выполненных в технике “графика”. Броку из всего этого понравились только рисунки, а остальное он счел разводом на деньги. — Идем, — Барнс вытащил его на Невский и поволок куда-то по направлению от Невы, вверх. — Гугл говорит, что в трех кварталах есть магазин Императорского фарфора. Ничего так чашечки, с синими узорами. Хочу. Барнс вел себя, как Романова на шоппинге в черную пятницу, но пока он с детским интересом рассматривал красиво украшенные дома, веселых людей, странных Санта Клаусов в непонятной обуви и длинных, в пол, шубах (синих, красных и даже розовых!) с румяными девчонками под ручку, пока кидал мелкие купюры уличным музыкантам в подземных переходах, Брок был готов следовать за ним. Счастливый Барнс, увлеченный чем-то мирным — залог здорового климата в семье. Роджерса можно было отвлечь, растормошить. Брока можно было затащить в постель. Барнса… если ненасытно жизнерадостный Барнс впадал в меланхолию, плохо становилось всем, и что-то сделать с этим было неимоверно трудно. К счастью, за те два года, что они были вместе, такое с ним случилось один раз. Поэтому пусть скачет и радуется. — О, аптека! — Барнс остановился у ступеней перед большим угловым зданием и, придерживая отвратительную розовую ushanka, посмотрел вверх. — Зайдем? Брок представил себе Барнса, орущего на все помещения о своих предпочтениях в смазке, и мысленно вздохнул. — Давай ты пойдешь вон туда, — Брок указал на небольшой яркий магазин с сувенирами из натуральных камней и янтаря, — а я куплю все, что нужно. Барнс с подозрением на него посмотрел, но кивнул. — Куплю Наташке янтарные бусы. Брок поднялся по мокрым ступенькам и оказался в огромном зале. Надеяться на то, что это обычный аптечный супермаркет, было глупо: окошки разных отделов, огороженных стойками, смотрели в пустой центр зала с колоннами, вокруг которых были сделаны скамейки. На скамейках сидело несколько старушек. В воздухе пахло травами. Брок понял, что попал куда-то не туда, но отступать было поздно: вернуться к Барнсу без смазки было равносильно тому, чтобы расписаться в своей неприспособленности к суровым реалиям, и Брок, хмыкнув, вспомнил, как без знания языка покупал в Каире Стиву арафатку. Роджерс тогда только-только случился с Броком, свалился сверху, как снег в Канадской глуши — неожиданно, неотвратимо, моментально попав за шиворот, к незащищенной коже, забив глаза и уши. Брок тогда как с ума сошел. Помешался. Разрываясь между двумя “работами”, между Гидрой и Роджерсом, думая ночами о том, что вот-вот добегается. Это было сумасшедше, остро и больно. Брок будто постоянно его догонял, слишком стремительного, горячего, решительного и невинного для всего того дерьма, что творилось вокруг. После “Озарения” кошмара у Брока стало два: Зимний, смотрящий из кресла, и Роджерс, разочарованно, до обидного холодно глядящий в лифте. Позже он вообще на Брока не смотрел. Ни на мосту, ни под прицелами камер вертолетов прессы, ни в чертовом торговом центре. — Здравствуйте, мне нужна смазка, — наклонившись к ближайшему окну, на не безупречном, но, как он надеялся, разборчивом русском, попросил Брок. — Мазь? — переспросила женщина в белом халатике. — Какой состав? — Э… — растерялся Брок, жалея, что не заказал все это через интернет еще ночью. — Силикон? — Что? — даже как-то возмутилась женщина. — У нас гомеопатическая аптека! Только натуральные компоненты! Показания, — чуть успокоившись, продолжила она. — Псориаз? — она скользнула взглядом по шрамам на лице Брока и гораздо мягче добавила: — Для рассасывания рубцов? Это ожог? — И ожог тоже, — хмыкнул Брок. — Да, давайте для рубцов. И еще одну. Для секса. Любрикант. Женщина спустила тяжелые очки в черной оправе на самый кончик носа и посмотрела на Брока поверх них. — Вам для традиционного секса или для анального? Она мягко, странно произносила “секс”, смягчая первую согласную, и Броку вдруг стало смешно. Он оперся локтями о стойку и, нависнув над ней, доверительно сообщил: — Для анального. Традиционный не практикую уже лет двадцать. Презервативы у вас тоже из натуральных компонентов? — Очень смешно, — без тени улыбки ответила дама. — Для потенции могу что-нибудь предложить. Например, золотой ус. — Спасибо, не жалуюсь. Смазки и мази от рубцов будет достаточно. Расплатившись картой, Брок забрал у серьезной дамы свой пакет (обычный, целлофановый, а не бумажный, как можно было ожидать при такой тяге ко всему натуральному) и вышел на крыльцо. — Смотри, — Барнс, тоже уже совершивший нелегкий выбор подарка своей бессменной подружке, показал ему какую-то совершенно невообразимую мешанину веревок, лески и желтых камней всех оттенков. — Это называется monisto. Как колье, только не оно. И мне посоветовали недорогой корейский ресторан на площади Восстания. Идем? И вызвоним туда Стива, пока он не начал переваривать сам себя, а потом не съел наш мозг. Брок не стал напоминать ему о магазине фарфора — у них было всего по две руки, и Брок сильно сомневался, что тут можно отправить покупки в отель на такси и быть уверенным, что те доедут до места назначения в полном объеме. “Ресторан” был простым и очень средненьким как по интерьеру, так и по ценам, несмотря на то, что располагался в трех шагах от центральной улицы города. Барнс назаказывал всего и сразу, флиртовал с молоденькой официанткой, оглядывался по сторонам, крутил головой, выглядывал в окно. — Стив идет, — сообщил он и, наконец, успокоился. — Мы тут! — махнул он надежно обтянутой биосетью рукой, стоило тому войти и начать оглядываться. Роджерс двинулся к ним, на ходу расстегивая пальто, надетое по случаю “культурной” программы, и разматывая шарф. Брок смотрел на его покрытые морозным румянцем щеки, блестевшие от удовольствия глаза, почти ребяческую оживленность и чувствовал, как меняется настроение. Что он в самом деле как старый брюзга? Обложился молодыми любовниками и ноет. Парням тут нравится. — Сладкий, — ухмыльнулся Барнс, сдвигаясь к окну и освобождая для Стива место на диванчике, — я купил тебе uchanka. Небесно-голубую, как твоя… твои глаза. Стив рассмеялся и коснулся губами его щеки, Барнс зашуршал пакетами, отыскивая добычу, и показал Стиву такую же уродскую шапку, как та, что висела на вешалке у их столика. — Спасибо, Бак, — счастливо ответил Роджерс, примеряя этот выкидыш русской сувенирной промышленности. — Я был в золотой палате. И в египетском зале. И… в общем, тут очень здорово, за один раз все не обойти, — не глядя, он накрыл руку Брока своей ладонью и с чувством добавил: — Спасибо, что согласился приехать. Брок пытался вспомнить, когда в последний раз видел Стива таким: без многотонного груза на плечах, по возрасту молодым и веселым, без надлома внутри. До Барнса тот был все время чуть закрытым, очень осторожным в личном плане, как на минном поле. Будто боялся показаться глупым или смешным, сделать что-нибудь не так. Разочаровать. Брок грел его как мог, но мысль о том, что он предает его, каждую минуту, каждое мгновение, что они вместе, крепко сидела у него в голове, как гвоздь. После “Озарения” он сбежал из госпиталя, все ждал, что Роджерс будет его искать, чтобы добиться внятных ответов, но Роджерс так и не пришел. Будто тут же забыл о его существовании, вычеркнул из коротких списков людей, стоящих его внимания. Зато Брока нашел Зимний. С заклинившим протезом, непривычно дикий после последнего обнуления, растерянный и беспамятный. И Броку пришлось думать — за себя и за него. Скрываться. Доставать деньги и медикаменты. Выводить его из ломок и вытаскивать из кошмаров. Слышать все эти “Стив, Стив” по ночам и понимать, что он или сорвал джекпот, или оказался в такой глубокой заднице, что “Озарение” покажется ему сказкой. — Как я вас люблю, — лучась довольством всем на свете, заявил Барнс и, судя по выражению лица Роджерса, положил ему руку не на колено, а гораздо, гораздо выше. — Стив, ты не видел по дороге магазин, ну, — он поиграл бровями, продолжая трогать старающегося сохранить остатки невозмутимости Роджерса за всякое, — для взрослых мальчиков? — Видел, — Роджерс улыбнулся официантке, принесшей салаты и первые блюда. — В квартале отсюда. Большой. Вход из подворо… Бак, перестань. — И как там ассортимент? Роджерс полез в карман пальто и достал оттуда красочный каталог. — Мне понравился отдел сувениров, — как ни в чем не бывало, продолжил он. — Matreshki там точно были. В форме м… сам-знаешь-чего. Они с Барнсом уставились на Роджерса с одинаковым выражением полного охуения на лицах, а Роджерс, попробовав суп, добил их: — Не стал ничего покупать без вас. Даже Тони. Брок с Барнсом переглянулись и представили себе выражение лица Старка, когда тот получит в качестве сувенира не чайную пару того самого фарфорового завода, а силиконовый хуй в форме русской народной игрушки. — Я тебя люблю, — повторил Барнс, и Роджерс самодовольно фыркнул. — Даже больше, чем Брока, таки купившего смазку в гомеопатической аптеке в отделе для беременных. Сука. Но своя, куда денешь? Брок не менее самодовольно ухмыльнулся и продемонстрировал Роджерсу зеленый пакет. — С травками, — похвастался он. — Предлагали еще какой-то корень для потенции, но я подумал, что если Барнс до него доберется, то нас тут в этой мороси и зароют, затраханных. Барнс поиграл бровями и опасно сузил глаза. — Какие интересные травки в той аптеке. Пожалуй, сойдут на сувениры. Но сначала поедим и, — он, облизав губы, развернул каталог, — выберем, чем скрасить вечер. *** — Не думаю, что нам привезут чемоданы, — притворно вздохнул Барнс, рассматривая огромное здание торгового центра “Zara”. — Я туда не пойду, — сразу предупредил Брок, в красках представив себе беготню с пакетами в предпраздничной толпе русских, и по выражению злорадного удовлетворения, разлившемуся по лицу Барнса, понял, что попался. — Вызываю огонь на себя, — с деланной серьезностью ответил Барнс. — А ты пойдешь со Стивом в храм Спаса-на-Крови. Созвонимся. Он ввинтился в толпу, махнул рукой и исчез за раздвижными дверями. Стив улыбнулся Броку и взял за руку. Ладонь у него была теплой, почти горячей, и уже за то, что Броку можно было касаться его, спать с ним в одной постели, любить его после всего того, что он натворил в своей жизни, он был готов идти за Стивом хоть в Москву пешком. Не то что в ярко размалеванную церковь-музей. Чемоданы не привезли, но Барнс, у которого был глаз-алмаз, купил им всем по смене белья и необходимый минимум одежды весьма неплохого качества, но по слегка завышенной цене. Впрочем, последнее никого не волновало. Брока больше волновал, если не сказать — беспокоил, большой черный пакет. Явно из того самого магазина. — Чуешь приключения, моя красавица? — вышедший из душа Барнс прижался сзади и обращался к заднице Брока, рассматривающего три одинаковых хуя-матрешки в ярких коробочках. — Зачем тебе три? — спросил Брок, радуясь, что попал в храм, а не на секс-шоппинг с совершенно бессовестным Барнсом. — Это подарки, — мурлыкнул Барнс. — Старку, Наташе и Джеку. — Романова тебе эту херню в задницу без смазки засунет, — предрек Брок. — Если поймает, — ухмыльнулся Барнс и лизнул его в шею. Роджерс, отбросив трубку внутреннего телефона, по которому диктовал длинный список их хотелок для ресторана, отнял у Брока силиконовый хуй, не глядя, бросил его в кресло и обнял их с Барнсом обоих — благо, размаха рук хватало. А Брок вспомнил крошечный домик в Канадской глуши, где они с Зимним поселились по подложным документам, глубокий снег кругом, и то, как они расчищали улицы своего крошечного поселка — Зимний привертел к их вездеходу лист металла, типа ковша, и они прошлись сначала по своему тупику, а потом, разошедшись, прочистили и остальные улицы. Немногочисленные жители, вот уже полгода косившиеся на них с подозрением (Брок их понимал: один почти немой, второй весь в шрамах, живут вместе, ни с кем дружбу не водят), вывалили на улицу. Это были в основном старые охотники с семьями, все сплошь разменявшие седьмой, а то и восьмой десяток, сами себе и власть, и народ, и общество. Зимний тогда впервые за долгое время улыбнулся и произнес больше трех слов за раз: благодарил за домашнее варенье старушку, которой расчистил дорожку к крыльцу и выезд из гаража. Когда они вернулись в свой тупик, Зимний вдруг рассмеялся: хрипло и натужно, но тем не менее, это был самый настоящий смех. В ту ночь они пили глинтвейн, объедались вареньем, и впервые, пожалуй, занимались любовью, а не молча трахались так, будто завтра никогда не настанет. — Нам нужно найти Стива, — сказал тогда Зимний. Брок знал, что тот Барнс, но привычка была сильнее него. Стив нашел их сам. Просто пришел однажды утром, серый от усталости, с темными кругами под глазами, будто не спал эти полгода. С незнакомой морщиной между бровями и суровыми складками у губ. Зимний, открыв дверь, замер перед ним, как был: с засосом на шее, босой и встрепанный. — Стив, — сказал он и вернул на место пистолет, закрепленный на внутренней стороне двери. — Детка, это Стив. Брок помнил, как вышел с кухни, почти не дыша, нервно комкая в руках полотенце, в одних штанах, со всеми этими шрамами, изуродовавшими его до неузнаваемости. Как злился на себя за глупое желание прикрыться, за неосмотрительность, позволившую остаться на одном месте дольше трех месяцев, за глупую ревность Зимнего к Роджерсу и… наоборот. И наоборот — тоже. Роджерс вдруг сгреб их обоих, уткнулся Зимнему в шею и сухо, коротко всхлипнул. Зимний толкнул дверь, закрывая ее, и погладил его по спине, приговаривая: — Ну что ты, что ты, мелкий. Мы живы. Роджерс остался до самого Рождества. Связи в их глуши не было никакой, а потому Брок ничуть не удивился, когда на задний двор, прямо на метровый снег, сел джет Старка в режиме “стелс”. И понеслась. — Я хочу это в себе, — Барнс провел по члену Роджерса снизу вверх. — И ту фиговину тоже, — он поцеловал Брока в шею и похотливо потерся о его задницу. — Прям даже не знаю, с чего начать: с тест-драйва подарочков или со старого доброго секса с моими красавцами? — У нас полчаса до ужина, — хрипло произнес Роджерс, обращаясь больше к шее Брока. — Оптимист, — возбуждение накатывало неумолимо, широкой приливной волной. Под веками вспыхивали картинки, неотвязные в чертовой России, будто в ее влажном холодном воздухе был растворен яд, вызывающий воспоминания. Их первый раз втроем, прямо у камина. Роджерс, отдавший все силы на этот последний рывок и вырубившийся, едва пометив территорию. И как они с Зимним долго смотрели на него, голого, улыбающегося во сне, как укрывали его сначала тонкой простыней, а потом пледом, как сталкивались над ним руками и улыбались друг другу. Как Зимний, непривычно открытый и многословный, целовал Брока, убеждая, что теперь все будет хорошо. И оно было. Пусть не без коротких, но яростных ссор, не без обвинений и прочей побочки, не менее яростного секса и проживания под одной крышей, но было. Стало. Есть. И будет. Уж Брок-то постарается. У Стива и Баки точно была телепатическая связь. Никак иначе Брок не мог объяснить то почти мистическое взаимодействие, без слов и предварительного плана, которое они раз за разом демонстрировали в драке и в койке. Особенно если оба имели виды на Брока. Роджерс целовался как бог. Брок помнил, как поцеловал его в первый раз, но общим впечатлением, ощущением бескрайнего, бесконечного, ослепительного счастья с привкусом вины. Помнил, как касался его тела через тонкую ткань футболки, почти не веря, что это происходит на самом деле. Как раздевал его, странно неловкого, напряженного. Брок тогда еще ничего не знал о Барнсе, об их с Роджерсом подростковой влюбленности, перешедшей сначала в страстный военный роман, а потом в многолетний траур, снятый для Брока, но чувствовал его вину, даже сквозь туман возбуждения отмечал, как тот жмурится от “неправильных” прикосновений, как упрямо открывает глаза и смотрит на Брока. Чтобы не забывать, с кем он. Он приручал Роджерса, приучал его к себе, к рукам, как приучал Зимнего работать в двойке, и от этой параллели, постоянно маячившей на периферии сознания, его бросало то в голодную, яростную страстность, то в тоску. — О чем ты постоянно думаешь? — наконец, спросил Стив, поглаживая его по животу. Тело после отличного секса было расслабленным, томно-тяжелым, но мысли кружили, как вороны над трупом. — Второй день будто в себе. Тебе все еще тут не нравится? Барнс с интересом перевернулся на бок, отчего резиновый хуй-матрешка, которым он изобретательно себя трахал, пока Брок был натянут на оба их члена с обеих сторон, упал на кровать. Остатки смазки на миловидном рисованном личике русской национальной игрушки смотрелись почти кощунством, но никого это, один хрен, не волновало. — Мне нравится везде, где дают ебаться и голодом не морят, — ответил Брок. — Ну, холодно. Ну сервис, мягко говоря, ценнику не соответствует. — Так в чем дело? — Роджерса не так просто было сбить со следа. Если уж он заметил его меланхолию, то не успокоится, пока не вызнает, что к чему. — У детки приступы ностальгии по тем славным временам, когда нас у него было по одному, а не двое сразу. — Нет, — ответил Брок на выгнутую от удивления бровь Роджерса. — Не совсем так, — нехотя признал он. — Просто эта страна странно на меня влияет. — Не жалею, не зову, не плачу. Все пройдет, как с белых яблонь дым. Увяданьем осени охвачен, я уже не буду молодым, — с надрывом по-русски продекламировал Барнс, взмахивая резиновым матрешковым хуем, как дирижерской палочкой. — Не на тебя одного, — уже нормальным голосом продолжил он. — В Россию попадаешь, как в полосу тумана. И либо выбредешь, либо нет. Но не забудешь точно. Она оставляет неизгладимое впечатление своей контрастностью. Здесь даже разгул какой-то отчаянный, как перед смертью. Вернемся домой, и все пройдет. Так о чем ты kruchinishsya с непривычки? Барнс улыбался яркими губами, зацелованный, счастливый, Роджерс смотрел внимательно, будто в следующий миг был готов заслонить, закрыть собой от всего на свете, и Брок вдруг понял, о чем говорил Барнс. Почему так рвался сюда. Россия отлично прочищает мозги. — Ни о чем, — впервые за двое суток с удовольствием ответил Брок. — Идите оба сюда. Ужин будет по-прежнему через полчаса, потому что это Россия. И у меня есть на эти тридцать минут планы. Они синхронно потянулись к нему, по-разному прекрасные, одинаково близкие, и черт с ними с пропавшими чемоданами, сервисом, туманами и холодом. В конце концов, погода в доме несоизмеримо важнее. *** Новый Год они встречали на площади, среди таких же беспокойных. Бежали в быстром horovode вокруг огромной елки на Дворцовой площади, братались с совершенно пьяными незнакомыми людьми, снова бежали вокруг елки, задирая головы, смотрели салют, потом Барнс порывался спрыгнуть на лед и “показать класс”, но Стив его удержал. Были и balalayka — целый оркестр, и медведь дрессированный, правда, не у цыган и не на цепи. Был припорошенный белым снегом Невский, закрытый для движения транспорта — непривычно широкий и тихий. И незнакомые люди, читавшие посреди него стихи, поздравлявшие друг друга. И песни, и бой жиденькими снежками. И поздний серый рассвет ближе к полудню, который они встречали, обнявшись. И прибывшие на третий день чемоданы. Оглядываясь на Неву перед тем, как сесть в такси, которое должно было отвезти их в аэропорт, Брок уже знал, что и сам теперь навсегда останется немного русским. Как Барнс. И что весной приедет посмотреть, как белой ночью разводят над Невой мосты. Как пишут художники, устроившись прямо на улице со своими этюдниками. Послушать, как голоса уличных бардов отражаются от высоких сводов многочисленных арочных переходов. А Сицилия его подождет. Как ждала Россия без малого четыре десятка лет.