Ее выбор

— Я скоро вернусь. Волосы детей под пальцами легче воробьиных перьев; чумазые ребятишки из Клоаки и впрямь смахивают то ли на воробьев в луже, то ли на голых новорожденных крысят. Эвелина поправляет заскорузлые от грязи воротники, стирает сажу с бледных в зелень щек. Это ее дети. Они бежали от Мора вместе; прятались в пещерах, сражались с порождениями тьмы — вернее, Эвелина сражалась, впервые магия пригодилась ей. Пригодились и знания о съедобных и целебных травах; из почти двух десятков ферелденских ребятишек погибли только двое — полуторалетняя Мэри, слишком маленькая, чтобы бежать и двенадцатилетний молчаливый Рональд — огр вывернул ему тонкие кости прежде чем Эвелина сожгла чудовище заклятьем. Они оплакали мертвых и пришли в Киркволл, ища спасения. — Я скоро вернусь, — повторяет Эвелина. Они жмутся к ней, цепляются за изодранную мантию; кто-то ревет в голос, до жути надрывно, причитая, словно по покойнику. Эвелине хочется утешить, и она бормочет: — Я просто попрошу помощи у Круга. Дети обступают ее — прозрачные от слез глаза и полуоткрытые голодные рты. У них блеклая, как лягушачье брюхо, кожа. У них птичьи тонкие руки и ноги. Четверо мечутся в горячке. Они умирают от голода и болезней; магии одной Эвелины недостаточно, и она, магесса Ферелденского Круга, готова идти к тем, кто может помочь. Она слышала о том, что Круг здесь не лучше моровых земель, а храмовники — единоутробные братья порождениям тьмы, но дрожащий от зловонных испарений воздух Клоаки прерывается кашлем и стонами детей. — Я обязательно вернусь, — в который раз повторяет Эвелина, а уходит не оглядываясь. От удара под ребра Эвелина сгибается пополам, выхаркивая слизь и кровь. Пятно на бело-желтых камнях местной Башни — они называют ее Казематы, и теперь Эвелина понимает подоплеку, Казематы — это тюрьма, — пронзительно-яркое, слепит даже через пелену боли. Ее снова бьют. Рассеиванием магии и просто бьют, кричат — отступница; храмовники все одинаковы — шлемы на головах, железо вместо лиц; «я хотела помочь детям», — говорит Эвелина, а ей плюют в лицо — отступница. Малефикар, отступница. «Неправда!» — но пятно крови растеклось полумесяцем — или же напоминает ухмыляющийся алый рот; когда появляется женщина, Эвелина думает, что губы у нее точно такого же оттенка. Оттенка чужой крови. Лицо женщины открыто, третьим багряным глазом сияет диадема — рубин или коралл. Женщина вся из невыносимых, пронзительных цветов — сталь храмовничьих доспехов, кармин губ и диадемы, ярко-синие глаза. Женщина смотрит на Эвелину с показным равнодушием, а потом отворачивается. — Отступница. Наверняка, одержимая, — задумывается на секунду. — В карцер ее на трое суток, если будет вести себя подозрительно — Усмирить. Эвелина опускается на колени и опускает голову. Эвелина думает о детях в Клоаке. Тимми умирает от лихорадки, а Джайна — от гангрены. Эвелина обещала вернуться. Солгала. «Простите меня» После карцера еще неделю ее не допускают к остальным. Охрана нудно повторяет, мол, рыцарь-командор предпочитает не допускать мятежных магов к добропорядочным, причем, судя по интонации, добропорядочными она считает только мертвых. Эвелина так и не научилась различать их, все в одинаковых доспехах, закрытые забрала, словно она собирается атаковать, смешно. — Но поймите, — повторяет Эвелина, — мне нужно к детям... они умирают... пожалуйста, позвольте поговорить с Советом старших чародеев, с Первым Чародеем, — Эвелина помнит, что Ирвинг решал подобные вопросы. Рыцарь-командор Грегор никогда не мешал магам оказывать кому-либо помощь. Киркволл встретил их Клоакой и медленной ползучей смертью, отравленным зловонием испарений. Вот только Клоака, похоже, не самое страшное место. Храмовники отворачиваются от нее, тускло поблескивая доспехами с гравировкой пылающего меча Церкви. Мечи у них есть, верно. Она вслух читает строфы из Песни Света, моля Создателя о милости. Каменные своды Казематов глухи. Где-то поодаль звенят цепи и золотисто сияют от солнца доспехи — и бронзовые статуи-рабы, закрывшие в ужасе лица. Эвелина еще надеется, выскребая крупицы надежды, словно крошки хлеба из пустого мешка. — Простите, монна. У эльфа виноватый вид; того гляди, прижмет уши на манер мабари, не сумевшего выполнить хозяйскую команду. Тянет схватить его за шкирку — вы же Первый Чародей, сделайте что-нибудь, но она отступает, подмечая детали, cродни кровавому пятну на казематских камнях: темные круги под глазами, глубоко врезавшиеся морщины, хотя он не старше сорока с небольшим; перчатки закрывают тонкие запястья, и Эвелина уверена — под ними следы кандалов... или чего-нибудь худшего. — Простите. Мне очень жаль. Она разлепляет губы для единственного вопроса: — Почему? Эльф молчит. За молчанием сто тысяч историй, все они — о камнях и цепях, о пылающем мече Андрасте, что карает так избирательно — и так предупредительно. Ты виновен по рождению. У тебя нет надежды. — Прежде, когда был наместник, я мог обратиться к нему за помощью. Вероятно, он помог бы. Но сейчас... Мередит единолично правит городом... Разводит руками. Кольцо-печать Первого Чародея, слишком крупное для миниатюрных пальцев, — гротеск, вроде уродливой опухоли. Насмешка. В городе пылающего меча Андрасте цепи избирательны, думает Эвелина. — Я еще поговорю с преподобной матерью Эльтиной. Но обычно она... воздерживается от решений. — Понимаю. И Эвелина разворачивается, пряча слезы; потому что рыдать при этом Первом Чародее, больше похожем на самого измученного из узников Круга-тюрьмы, все равно, что при больных детях. — Я поговорю с Эльтиной, — слышит вслед, судорожно цепляется за веру, и понимает — бронза и камень гладки. Соскальзывает. Крик застрял в горле рыбьей костью. Эвелина выплюнула бы его, как тот самый комок крови. Не может. Крик разросся паутиной, заполнил трахею и пищевод, заледенил «конусом холода» и проморозил кишки. Коротко стриженного храмовника она узнала. Это Каллен — Каллен из Ферелдена. Страж очистил Башню от одержимых и малефикаров, а о безумцах — позабыл; потом Страж ушел, а они остались. Осталась она. Остались дети-ученики. Остался Каллен. Перед глазами Эвелины — его меч в груди девятилетней эльфийки Таши. Она брыкнула длинными голыми ногами, когда Каллен разрубил ее пополам. Связка кишок разлетелась по стенам комнаты, словно с размаху наступили железным сапогом в кучу мяса. Верхняя половинка тела откатилась к стене, а ноги дрыгались еще мгновение. Вторым ударом Каллен рассек череп мальчишки, тот попытался сплести заклинание; лезвие вошло в еще кричащий рот. Каллен кричал: убить их всех. Каллен кричал: одержимые. Каллен кричал: всякого мага уничтожить. ...сейчас рядом с ним та самая женщина. Мередит — уже знает имя Эвелина. Ее зовут Мередит. Она рыцарь-командор. Она... — Хорошего дежурства, рыцарь-капитан, — улыбается она детоубийце, и тогда Эвелина все-таки кричит, захлебываясь в истерике и царапая себе лицо. Ее тащат в карцер. Еще на неделю. — Создатель, услышь сердце мое Забери из сей юдоли скорби, ибо велика боль моя, — голос дрожит. Эвелина готова. Эвелина вернется к детям, как и обещала, вернется и поможет... она обещала. Она... — От страданий освободи меня В славе Твоей суди справедливо... Темное заржавелое лезвие скользит вдоль запястья. Эвелина дышит часто и неглубоко, но страха нет; весь страх остался там — в Казематах. В цепях и бронзе. Ничего худшего уже не случится. Ничего плохого не случится. После того, как дверь Завесы откроется, она примет тот единственный выбор, что всегда есть у любого мага на последнем пороге отчаяния... ...и вернется. Обязательно вернется.