I_am_ok

На седьмой день Квентину уже чуть легче. Из его... *их*, по-прежнему *их* комнаты выветрился горкло-кислый запах веретенки, сладковатый — эльфийского корня. Гнилостный наползает на веретенку и корень. Он уже не оглядывается по сторонам, полувздрагивая от прикосновения, только мерно режет и режет руку, чтобы добыть еще немного алой жидкости. Она любила белые лилии, а лилии хорошо растут на крови. Квентин наблюдает, как цветы превращаются в голодных хищников, открывают срезы-стебли; заглатывают кровь. Он думает о взаимосвязи всего живого, о бесконечности жизни... и только каждая третья мысль соскальзывает на нее. Это почти можно вытерпеть. Сам себе Квентин кажется хрупким, как самый нежный лилейный лепесток, вот только если разбить — потечет не нектар, а что-то темное и омерзительное, вроде скверны порождений тьмы; куда неприятнее чахоточных мокрот, которые он успел привыкнуть вычищать с подушки, со стенок бокалов; иногда пил из того же — страх заразиться? Только не он. Слишком просто. Вскрытые зеленые вены стеблей заглатывают его кровь. Квентин обдирает лепестки, а они отрастают снова. Еще немного, и он додумается... наверняка додумается, что делать теперь, когда (ее больше нет) работа перестала быть сугубо исследовательской. Квентин убеждает себя: так даже лучше. Счастье, которое достается бесплатно — тихое «да» после четырех свиданий; а потом она терпела его возвращения в Круг из города под утро, его молчание и сухой поцелуй вместо объяснений, притрагивалась к шрамам на запястьях, но не упрекала. ...слишком просто. Нужно заслужить. Разве Церковь не твердит об этом? Разве все эти блеклые, похожие на ощипанных кур (как же она отличалась... отличается от них), Сестры и Матери не повторяют заунывными тусклыми голосами: через испытания Создатель дарует наслаждения, ибо сама Невеста Его взошла на костер. На самом деле, Квентину плевать на Создателя и Андрасте. Розовеющие и сладко, тяжело пахнущие, дурманные от крови лилии занимают куда больше. Комната задрапирована трауром, но Квентин ненавидит черный цвет. Отчаяние? Рыдание над пеплом? Горстка воспоминаний, заканчивающиеся неизменно — скоротечная чахотка, разводящие руками целители; агония — выпученные и невидящие глаза, легочная слизь стекает по подбородку. Погребальный костер, простая медная урна; магам не полагается большего? Квентин наблюдает за алчностью лилий и ухмыляется: не дождутся. Он заступал за грань Тени, и пойдет куда дальше; если понадобится — разобьет самодовольную рожу самому Создателю и его шлюхе-Андрасте — какого гребаного демона вы забрали ее у меня, вы, ненасытные бесплотные твари, хуже демонов, демоны хотя бы платят сполна, — а потом вернет ее. Заслуженно вернет ее. Если задуматься, Квентин испытывает только ярость; саднящую, как незаживающие шрамы, ярость. Его раздражает Круг. Его раздражают вопящие и хихикающие ученики, схватить бы за шкирку да приложить лбами. Храмовники — втройне, лязг мечей и доспехов царапает по границе сознания, и Квентин оборачивается, трет покрасневшие глаза — и тогда кто-нибудь из магов сочувственно кивает; и Квентин ненавидит собратьев больше всех. Нет, молчит он. Я не рыдаю. Даже не смейте думать обо мне так. Рыдают и причитают те, кто сдался. Квентин просто злится, злость — хороший кнут; он тянул бы с опытами дольше, не переступая определенной черты, если бы не то, что случилось. На детей, храмовников и магов можно не обращать внимания. Закрыть за собою обитую железом дверь, все двери Казематов многофунтовы и прячут как стоны страсти, так и вопли агонии — для последнего их и ставили, верно? Часы и дни спустя, они все забудут, в Казематах у каждого свои (белые лилии) и своя боль, чужую выкидывают из головы при первой возможности. Есть исключение. Исключение лечило ее. Приговор — на его же совести, а еще последняя милость, какую даруют духовные целители умирающим: держать за руку, сопровождать душу к последней границе Тени. Квентин стоял в трех шагах, изредка прикасаясь к холодному лбу умирающей женщины, и беспомощность горела глухой волчьей тоской — злостью тоже. И вот... ее нет (только пока нет, уточняет Квентин), а он — здесь. — Заходи, — выкашливает Квентин. Орсино — Первый Чародей Киркволла, но Квентин, если спросят, очень подробно расскажет где он видал титулы. Просто Орсино, которому лет двадцать семь назад надрал уши, а тот кусался больно, между прочим, как белка кусался. Из-за чего они тогда подрались, Квентин уже не помнит, зато потом виновато переминались с ноги на ногу перед наставницей Эвелин, отсидели положенные трое суток в одиночках, перестукивались — это все из-за тебя остроухий! — сам дурак, человеческая задница! Ну как после подобного не стать лучшими друзьями?! Они даже прошли Истязания с разницей в неделю. Потом делились впечатлениями: Квентину демон обещал силу и власть, но Квентин улыбнулся и ответил: нет. Силу я возьму сам, а власть мне не нужна. Суккуб натравила на него демонов Гнева, а позже выяснилось, что демоны Гнева легки в призыве. Квентин показал Орсино послушных, словно стайка щенят, огненных тварей, тот хватал открытым ртом воздух: «Это же магия крови!» «Да», ответил Квентин, подразумевая: ну и что? Орсино всегда... просто был рядом, _ее _ он провожал, а сейчас вернулся, почти такой же преданный как щенята и демоны Гнева. Квентин понимал: прогонять — неблагодарно. Орсино сделал все, что мог; до сих пор пошатывался и остерегался поднять взгляд — то ли виноватый, то ли измотанный: он отдал всю свою энергию целителя. «Прости, Квентин». Никогда не простит — его тоже. Только какая разница, первый в списке непрощенных — сам Квентин. Что Орсино хочет теперь? — Как ты? — с порога, и шумно вдыхает густой кроваво-приторный аромат. Оглядывается — Квентину не нужна магия крови, чтобы читать мысли, растерянность и ужас, и печаль — «но что ты знаешь о страдании?» Ты всегда застегивался на сотню крючков и пуговиц, пряча даже руки перчатками — магам нельзя любить, магам нельзя привязываться... Ну, друзья вот могут быть, верно? Чужая боль привычнее. «Не боль», протестует Квентин. Ярость подкатывает к горлу, сладкая, как аромат лилий и отвратительная, словно чахоточные сгустки слизи. — Я в порядке. Голос. Будто связки наживую вырезали. Гадко. — Тебя нужно осмотреть. На всякий случай, ты понимаешь... Долго придумывал? Небось, ходил драной кошкой под дверью целый час, боялся, что уши надерут...как тогда, почти тридцать лет назад. Орсино трогает двумя голыми — большим и указательным — пальцами края рукавов. Квентину стыдно. Орсино не виноват. Меньше, чем другие. Виноват Создатель, Андрасте — может быть, хотя скорее Создатель. Забрал себе ее, потому что мужик, мало одной бабы. «Только она другая, она только моя». — Квентин. Орсино проводит ладонью вдоль лица, жест целителя, проверяющего физическое состояние пациента, «просеивание через Тень» — кажется, такой у них термин. Если есть рана, или болезнь спряталась под эпидермисом, плотью и костями — неважно, Тень все высветит. Добрые духи, ха. Квентин отстраняется. — Слушай, я сказал уже: я в порядке, — пожать плечами, выхватить отражение в зеленых глазах, ну чего ты пялишься — глаза-блюдца, собственное отражение раздражает Квентина. Орсино не виноват. Орсино следует уйти. Квентин почти ненавидит Орсино. -В порядке, — лжет со всей убедительностью, на какую способен. — Я собираюсь продолжить работу с некромантией, а ты? Помнится, мы собирались в Клоаку — там всегда можно разжиться парой относительно свежих трупов... Орсино готов закрыться заодно и капюшоном. Помимо перчаток и воротника под горло, перед Квентином — навытяжку, только следит за каждой напитанной кровью лилией, словно цветы — одержимые. Одержимые лилии, Орсино, каково? Квентин зло усмехается, когда тот, кто столько лет был лучшим другом, съеживается и отступает — шаг за шагом. Трус, ставит печать на покрытый десятком новых морщин лоб. Впрочем, чего еще ждать от эльфа. — Т-точно. Клоака и... нет, я, пожалуй, воздержусь. Знаешь сам, как Мередит с ее ребятами за мной наблюдают. Впрочем, я жду от тебя полного отчета, как обычно. «Как обычно». Квентин, на самом деле, нечасто пахнет лилиями. Куда чаще — гнилью, теплыми соками разлагающейся плоти, мертвечина забивает ноздри и сворачивается клубком червей на корне языка. Орсино на результаты экспериментов всегда «любуется», предварительно закрыв нос и рот платком. Брезгливый чистоплюй. «Ненавижу». Ярость искриста, как орлейское полусухое. «Полный отчет. Да пошел ты...» — Я собираюсь сматываться из Круга. Именно из-за этой... — «недотраханной суки», но Квентин контролирует собственных демонов гнева; отодвигает от себя Орсино сознательно, шаг за шагом, и говорит сейчас: — Храмовницы. Мередит. Ему нравится наблюдать, как Орсино сжимается, пряча голову в костлявые плечи. По-улиточьи, словно Квентин собирается раздавить его хрупкие эльфийские кости. Очередной способ напомнить об ответственности, чувстве вины... нелегко быть Первым Чародеем, правда? «Ты сам виноват. Ты мог бы уйти сейчас со мной — помочь мне вернуть ее, вместо того, чтобы лизать пятки блондинистой суке и трястись заячьим хвостом». — Совершенно невозможно стало работать. — Да, я понимаю, о чем ты, — ресницы Орсино отбрасывают тень, а тени сползают все к тем же цветам, потом он хватает Квентина за запястье. — Квентин. Десятки шрамов — старых, заросших шрамов, но еще больше — свежих, похожих на узкие полуприкрытые губы. У Квентина руки грубые, кожа толстая, ногти сожжены или неровно обстрижены. Он невидяще рассматривает аккуратные пальцы Орсино. «Чистоплюй. Только попробуй...» — Что ты задумал? Что ты творишь? «Не твое дело». — Я в порядке, — от нажима рухнули бы и стены Казематов. Орсино выдыхает, словно перед тем, как прыгнуть в ледяную воду. На мгновение Квентину мерещится — оттолкнет, не просто оттолкнет, но добавит какое-нибудь обеззараживающее заклинание. Магия крови не заразна, в отличие от безумия? Орсино не возражал против магии крови, осторожность пополам с любопытством — побеждает всегда второе. И никогда не резал собственных рук; тоненькие (беличьи) эльфийские лапки — без единого следа от лезвия. «Я возьму тебя с собой, Первый Чародей. Туда, где Создатель с Андрасте делают ставки на наши страдания, будто на петушиных боях в „Висельнике“. Они ненавидят нас. Я ненавижу их». — Квентин, — Орсино пытается обнять его, совершая ошибку других; принимая резь под веками за слезы, глубокую складку рта — за гримасу страдания. Ярость Квентина тоже неправильна. Только отстраненно — я ведь злюсь, верно? — думает: оставь меня в покое. Утешения скользят мимо, Квентина по-прежнему интересуют лилии... и его идея, которая выскальзывала юркой рыбешкой. — Я помогу тебе выбраться из Круга. Тоннели лириумных контрабандистов... можно выбраться в Клоаку. — Поможешь с работой? Одна из лилий неизбежно вянет. Крови, понимает Квентин, ей нужно больше крови. Все дело в срезах, линия смерти от ножа садовника — почти как вены и артерии, если туда влить достаточно животворной жидкости... «Можно вернуть». — С работой, Квентин? — Над живым и мертвым. Я не оставлю мерзкого божка в покое, — Квентин перекатывает ярость и ненависть по языку, на вкус терпко-сладковатая, вроде лакричной конфеты. Страдание, ненависть... очень трудно разобрать. Как сшитые части разных тел, приходит на ум сравнение. В конечном итоге, единое целое. — Истинный вызов, Орсино. Ты со мной? Орсино неуверенно переминается на мягких подошвах своих туфель. Его посох поет о темнейших искусствах, шепчет Квентину: да, Орсино согласен. Первый чародей или нет, всегда — только второй. Никуда не денется. Орсино молчит; ни «да», ни «нет». — Ты уверен, Квентин? Я имею в виду, тебе ведь нужно какое-то время, чтобы... «Молчи, только молчи. Это другие — пошлые, однообразные утешения, молитвы и сама Песнь Света. Не становись ими. Ты только заглядывал через плечо, но и того достаточно, чтобы понять истину». В затянувшейся паузе Квентин дрессирует демонов Гнева, а Орсино... увы, Квентин больше не чувствует его мыслей. По правде, Квентину все равно. Зачем Первый Чародей вообще явился — сочувствовать? «Выразить соболезнования» — самая мерзкая и фальшивая фраза на свете? Я ухожу — хорошо — работать дальше. Остальное — мусор, вроде остриженных ногтей. — Я в порядке. Десятый или двадцатый раз? Сбился со счета. Способ вежливо заменить подразумеваемое: отвали. Демоны гнева похожи на светильники на черно-траурном фоне. Ладони Орсино на плечах Квентина; прохладные волны лечащей энергии. Толком не восстановился, а опять отдает себя, думает Квентин с какой-то грустью. Ему будет не хватать друга. С ним-то, похоже, действительно больше не увидятся. «А она... вопрос времени». — Хорошо. Как скажешь. Орсино отступает; блики свечей за его спиной похожи на пламенную ауру. Квентин смотрит на него, сквозь него — на пальцы в перчатках, синеватые от въевшегося лириумного яда ногти. К Орсино тоже тянутся лилии, даже жаль, что нельзя накормить их эльфийской кровью. Им бы понравилось. Думает Квентин отнюдь не о руках Орсино. Перебирает женщин, которых знает; его идея оформилась, расцвела самым чистым белоснежным цветком. — Удачи тебе... береги себя, Квентин, — Орсино тянется к нему, и отдергивается, ожегшись дыханием огненных демонов. — Обязательно, — улыбка. «Я-в-порядке». Как никогда прежде. Квентин стирает десятки лет из памяти; ненужные лица, ненужные исследования. Когда умирает кто-то близкий, все повторяют: несправедливо, за что, почему именно со мной такое случилось; чаще всего, заканчивается горем и смирением — их так тщательно пестует Церковь. Квентин режет руку, перечеркивая старые шрамы. Магия светится сначала пурпурным, потом золотистым. Орсино — такой же, как остальные; но пригодится. Его дань будет первой, Квентин выбрал. Магесса из ближайшего окружения... «Марен». Смешное имя. «Ее зовут Марен». — Я в полном порядке, Орсино, — смеется вслед закрытой двери.