По законам лета

Пару часов спустя Финн уже жалел, что вызвался приносить еду и проявлять заботу об узнике. В Башне карцера не было, провинившегося запирали в самую обычную благоустроенную комнату, сам Финн только спасибо бы сказал — уединение, никаких сопящих собратьев-магов у тебя над ухом (и почему они всегда норовят заглянуть за плечо?), тишина и порядок. И никто не разбрасывает неделю не стиранные носки, источающие аромат, способный сравниться разве с дохлым гарлоком... ладно, дохлых гарлоков Финн не нюхал. Но хуже некоторых носков все равно ничего представить невозможно. А все Винн! «О бедном мальчике надо будет позаботиться, все же он один из нас», — только что Песнь Света не процитировала. Финнова совесть проявила себя комариным укусом в чувствительное место, и он предложил свои услуги. Винн одобрительно кивнула: очень хорошо. И добавила, едва слышно: может быть, хотя бы ты на него подействуешь. Итак, два часа спустя Финн поднимался в редко посещаемое крыло Башни, держа поднос с обедом и парой книг, крайне жалея о том, что вызвался опекать «бедного мальчика». «Бедный мальчик», ха! Из-за этого... этого... — на ум Финну приходили всевозможные определения, большую часть из которых его мать совершенно не одобрила бы, — одним словом, от *мальчика* сплошные неприятности. Нужно было промолчать. И Андрасте с ней, с совестью. Пускай бы какой-нибудь Усмиренный обеды-ужины приносил. Но с Усмиренным болтать — все равно, что с деревянной болванкой-манекеном, на каких храмовники тренируются. Слишком жестоко. «Значит, я должен еще и развлекать его», — Финн надул губы, обиженный непонятно на кого — на первого чародея Ирвинга, определившего кару, на Винн с ее умением воззвать к обычно спокойно спящей совести, и, безусловно, на самого виновника. Возле толстой дубовой двери Финн поставил поднос на пол, постучался. — Эй. Я принес тебе поесть и книги. С той стороны промолчали. — Ну... книги. Чтобы не было скучно. Вообще-то я тоже пришел... хм, поговорить с тобой. Только не рассчитывай на душеспасительную беседу. На недушеспасительную тоже. По правде, мне плевать. Финн пожал плечами, хотя узник «карцера» едва ли мог его видеть. Прорезь в двери мелькнула тенью, светом и снова тенью. Финн едва удержался, но принципиально заглядывать не стал. — В общем, я пошел тогда... Прорезь зарыжела в золотистое. Светлые волосы, растрепанные, но чистые — «несчастному пленнику» позволили и вымыться, и переодеться, прежде, чем посадили под замок. Глаз цвета темного янтаря. — Эй. Погоди. Ладонь с широкой ссадиной поперек — впору принять за след кинжала, за магию крови, но причина куда банальнее — с косогора неудачно скатился. Вторая ладонь. Поднос сцапали резво. Книги тут же вернули. — Слушай, Флора, ты не мог притащить что-нибудь позанятнее учебников по целительству?! — фыркнул пленник. Финн обиделся. Финн разозлился, что случалось нечасто. Из двух часов целый один он провел в библиотеке, подыскивая — чем бы скрасить одиночество незадачливого (он один из нас) собрата. И вот — благодарность!? Мир жесток и несправедлив, решил Финн. — Между прочим, я мог вообще не приходить. Обед бы принес усмиренный, — сообщил он. За дверью хмыкнули, завозились, гремя ложкой и тарелкой. — Не пытайся использовать ложку как кинжал и призвать демона. — Че-его?! Финн сжался. Пожалуй, перегнул палку... Андерс, смазливый блондин из Андерфелса, регулярно сбегал из Башни. Еще регулярнее — попадался, получал заслуженное наказание, отбывал его... и все начиналось снова. Но магией крови не интересовался никогда. — Прости, — комаринно жужжащая совесть заставила Финна заглянуть в прорезь и вздохнуть. — Я... ляпнул глупость. Этот Ульдред все выискивает «магов крови». Вчера сунул нос в мои переводы арканум, и до ночи допрашивал, зачем и почему. Достал. Финн осекся. Еще не хватало жаловаться Андерсу. И вообще, это Андерс здесь — «несчастный мальчик», а на деле — последний идиот. Почему бы просто не вести себя примерно и не получить разрешение уйти из Башни? По крайней мере, не придется прятаться в кустах, грязному, как свора мабари, вывалявшаяся в луже. Цеплять блох, вшей, клещей и Андрасте ведает каких еще паразитов. Бр-р! Андерс и впрямь заслуживал сочувствия. Сбегать добровольно из теплой-уютной Башни? С головой у него неладно. Бедолага. — А, Ульдред. Любимчик Ирвинга, — равнодушно отозвался Андерс, по-прежнему звякая ложкой. — Такой же зануда, драконлинга обоим в зад. — Андерс! Уши Финна загорелись и покраснели. — Да ладно, не изображай из себя Винн. Даже ты, Флора, до нее не дотянешь по унынию и праведности, — съехидничала дверь, а потом Андерс показал язык. Розовый и длинный. Просто ужасающе длинный — на долю секунды, Финну почудилось, будто Андерс разомкнет им замок. «Замок зачарованный же!» Ф-фух, идиотские мысли. Общаться с побегунцами вредно для... хм, трезвомыслия. — Я пока тут, — сказал он зачем-то. — Если хочешь поболтать... ну, я все-таки лучше усмиренного. Вместо языка вновь показался глаз вкрадчиво-темного оттенка. Андерс рассматривал Финна несколько неловких, словно камешек в сапоге, минут. Оба молчали. — А я помню твое имя. Флориан Финеус Горацио Альдебрант, — внезапно заявил Андерс и захихикал, захлебываясь смехом, словно рассказал невесть какой свежий анекдот. Голос у него был под стать взгляду — мягкий, бархатистый...только все равно — дурак, побегунчик, и... — Эсквайр. — Что? — Андерс оборвал смех. Финн с удовлетворением отметил, что взгляд в прорези отразил удивление. — Ты забыл: эсквайр. Флориан Финеус Горацио Альдебрант, эсквайр. — Точно. Ну... извини. Проще тевинтерский трактат вызубрить, чем твое имя... — Тевинтеркие трактаты зачастую очень увлекательны, — возразил Финн. Он прижался переносицей, проверил — Андерс доедает сладкий медовый коржик, прихлебывает пахнущий жасмином чай. Он выглядел очень уютно, и комната, насколько Финн мог судить, совсем недурна. Может, он сбегает, чтобы потом пожить одному? Тогда в его побегах хоть какая-то логика. — Но ты почти не ошибся. Хочешь... я принесу тебе... нет, не трактат. Что-нибудь. По твоему выбору. Андерс? Тот ссутулился, сжимаясь на полу в клубок, словно мучимый спазмами в желудке — но еда была хорошая. — Андерс? — Финн, — впервые назвал не ехидным «Флора». — Ты когда-нибудь хотел просто... идти вперед, просто открывать любые двери, чтобы никто не мог запретить? Финн дернул плечом. — Если ты о Башне, то она мой дом. — Тюрьма. Как вот это, — обвел рукой запертую комнату. — Разве камера чуть побольше. Неважно. Андерс вытолкнул поднос с пустой посудой. — Спасибо, Финн. Ну... что пришел ты, а не усмиренный. Он выпрямился; стоял посреди комнаты, а потом рванулся к окну; на секунду почудилось — выпрыгнет, разобьется. Остановился. Окно — настежь, выморозит все тепло протопленной кельи. Финн представил, как после его ухода Андерс сядет на подоконник и будет смотреть сквозь молочные воды, молочный туман озера Каленхад — туда, где дороги сплетаются перепутанными шнурками, а древний тракт ведет к городам — Амарантайну, Гварену, самому Денериму... — Я вернусь. Скоро, — пообещал он Андерсу, но вряд ли беглец услышал. Финн мучился бессонницей. Лупоглазо таращилась желтая, как непрожаренная яичница, луна. Звезды кутались в клочья облаков. Дымка над озером терлась о подножье Башни на манер огромного кота. Котов, насколько Финн помнил, любил Андерс. А еще Андерс запомнил его имя, пускай и фырчал на манер своих обожаемых полосатых — мол, легче вызубрить тевинтерский трактат... Финн перевернулся с правого бока на спину, вздохнул. На соседних кроватях храпели ученики. Откуда-то тянуло запахом несвежих носков — по счастью, издалека. Финн закрылся от луны и носкового «аромата» подушкой, помогло ненадолго — все думал об Андерсе; как он там один, в запертой комнате. Окно настежь и белесая кошачья спина, наверняка, поманит его. Иногда маг способен *не* разбиться, спрыгнув даже со стофутовой высоты. Вдруг Андерс... попробует? Однажды уже уплывал по речке, против течения — после того случая ученикам запретили выходить из Башни вовсе. Финну стоит злиться на Андерса. Наверное. Другие злятся. Он — нет. Финн задремал; Андерс не уходил из мыслей, превратился в здоровенного поджарого котяру — золотисто-рыжая шкура, камышовая болотная порода приблудилась. Андерс... Андерфелс... земля мертвого песка и людей жестких, как заостренные камни. И свободных. Нельзя держать дикую кошку в клетке. Проснулся от этой странной и странно *правильной* мысли: пойти. Открыть дверь. Финн сумеет взломать магическую печать, без труда сумеет. Провести мимо храмовников, благо за тихим и неприметным «Флорой» не следят. Подогнать лодку. Беги — по молочному озеру, по молочным дорогам. Ты сказал, Башня — тюрьма, ты видишь — я почти поверил в это. Финн затряс головой, прогоняя дурацкие мысли. В результате он направился в библиотеку, нарвался на пост — «Ты куда?» — буркнул дежурный храмовник, и получив честный ответ, махнул вслед рукой в латной перчатке. Широко зевнул. К Андерсу он поднимался, воровато оглядываясь, хотя выпускать давно раздумал. Чересчур опасно. На улице зима, в конце концов. — Привет снова, — Андерс не спал. Из прорези выплыл магический огонек ярко-синего, лириумного, цвета. Финн зажмурился. — Я... «Хотел отпустить тебя. Потому что ты свободный, ты знаешь что это такое, я никогда не научусь... но немного завидую, наверное». — ...принес тебе кое-чего почитать. На аркануме, — Финн прикусил губу, и быстро добавил. — Нет, не трактат. Мало кто поверит, наверняка, но тевинтерцы умели писать не только мерзкие заклятья магии крови. Горячее дыхание Андерса прикоснулось к его щеке, когда тот забирал свиток. — Спасибо, Финн. Открыл тут же, и прочитал первые строчки поэмы хрипловатым, будто чуть простуженным (может, так и есть: нечего ночевать в листьях и на гнилой соломе!) голосом: — Ece gratum, Et optatum Ver reducit gaudia*, — Андерс осекся, болезненной трещиной-паузой, а Финн, точно перепугавшись — воспримет как насмешку, ты — за дверью, у тебя — целая Башня, у меня — только зима и комната. Финн знал стихотворение наизусть. Финн продолжил: — Purpuratum Floret pratum Sol serenam omnia**. В прорезь с трудом пролезал поднос, но он сумел протолкнуть ладонь, шепча древние стихи на арканум, словно обещание. — Iam iam cedant trislia! Estas redit***, И снова Андерс, нараспев, немного запинаясь — он не читал на аркануме так хорошо, как Финн: — Nunc recedit Hyemis sevitira****. Андерс сдавил его пальцы до побелелых ногтей. Услужливая синяя вспышка подсветила, выхватив заострившиеся черты лица, бледную — золотистую при обычном свете, сильверитово-серебристую сейчас щетину. На глубине расширенных зрачков Андерса плескалась надежда. Вроде меча Каленхада в центре озера, подумал Финн. — Открой дверь, — сказал Андерс. Помедлил. — Ты можешь ведь, Финн. «Я хотел этого», и он содрогнулся, втянул голову в плечи. Храмовники поймают обоих. Может быть, усмирят — когда удирает один ученик, это нарушение порядка, но двое — сговор. Первый чародей Ирвинг предпочитает не рисковать, равно как и его любимчик Ульдред. Ульдред и без того вокруг Финна, точно лиса вокруг жирной курицы расхаживает, беспокоит его, видите ли, увлечение архаичными тевинтерскими текстами... «Это всего лишь стихи, сэр. Только стихи о природе и... гм, любовная лирика». Любовная лирика, которую он притащил Андерсу, а потом выпустил его. Вот обидно-то будет, не просто усмирят, а еще хихикать будут за спиной. Попался ты, Флориан Финеус Горацио Альдебрант, эсквайр. — Андерс... — Я не удеру. Клянусь Андрасте... нет, клянусь всей древней магией, я не удеру и ничего не сделаю. Просто хочу... увидеть тебя нормально. Смешно, мы прожили в одной Башне демонову кучу лет, а толком не общались. У него жесткие руки; опаленные холодом и покрытые цыпками. Как можно так себя запускать, покачал головой Финн, вспомнил — ах да, сырая солома и голая земля. Должно быть, Андерс и пахнет — прелыми листьям, вереском и дикотравьем. Финну захотелось проверить. Ужасно захотелось. — Не удерешь? — Нет. И Финн открыл дверь. И Андерс никуда не сбежал. — Заходи, — вдернул Финна внутрь. — Пока кто-нибудь не увидел... — Вообще-то храмовники сюда не ходят, — доложил Финн, размышляя — насколько будет прилично попросить понюхать волосы или руки. Очередная непроходимая, зашкаливающая глупость. Андерс давно отмылся от всего, напоминающего свободу. И сидеть ему в комнате-клетке несколько недель. Или даже месяцев. — Садись, — Андерс ткнул в кровать, узкую и нерасстеленную. Так и не спал. Окно по-прежнему настежь, мороз поселился инеем на стенах, полу и подоконнике. — Ты простудишься, — Финн решительно захлопнул окно, метнул немного огня в погасший очаг. — Так лучше. — Я почти целитель, как и ты, — напомнил Андерс. — Знаешь... мы ведь вместе учились, а я никак не мог запомнить ничего, кроме твоего имени. И шапки. — О, подарок моей матери. Она ужасающа, но подарок, — Финн рассмеялся. — Мне казалась довольно забавной, — Андерс сел рядом, едва ли не прижимаясь к Финну; его знобило. Финн убрал с его лба светлую прядь. Вроде, не горячий... повезет — обойдется без простуды. — Слушай... спасибо за книгу. Я никогда не читал стихов. Я вообще не очень-то любил библиотеку. — А зря. Финн украдкой втянул воздух. Андерс отмылся, верно, но старенькая поношенная мантия пахла в точности, как полагал — прелыми листьями, арбузом свежего снега, дымом костра. Недоставало цветов. Что ж, сейчас зима. — Ты ведь снова убежишь, Андерс? — не вопрос, утверждение. Финн уставился перед собой, изучая сапоги. Носки. Зато у меня чистые носки. Андерс кивнул. — Ближе к лету, — уточнил он. — Придумал уже как именно. Финн! — Да? — Хочешь со мной? Просто... ну нельзя всю жизнь в Башне сидеть. Одни и те же рожи, маги, храмовники, церковные песнопения. Задохнуться можно. Я предпочитаю сидеть в одиночке... по крайней мере, не вытягивают живьем душу. У Финна под языком вспыхнул и завял целый сонм возражений. Которые проглотил вместе с кисловатой слюной. Летом... вереск и дикие травы — чабрец, полынь. Свобода горше лириума и слаще меда на вкус. Соглашайся — не жди расписки Грегора или кого-нибудь еще из храмовников. Соглашайся. Андерс улыбался блестящими зубами. Бархатные глаза мерцали от лунных бликов. — Благодарю, Андерс. Но...я пойду. Дверь придется закрыть. Блики погасли. — Понимаю. Ладонь к ладони, рукопожатие странное; и еще страннее то, что Финн потянулся к Андерсу — и бегло чмокнул его в щеку. Андерс холодный. Андерс ждет лета. Под виском Финна, глубже кости, колотилось продолжение тевинтерской кантаты: "Illi mens est misera, Qui nec vivit, Nec lascivit Sub Estatis dextera«*****. «Я передумал. Возьми меня. Туда — к лесам, в травы и... с собой. Просто с собой». — До лета еще далеко, Андерс. ____ *Смотри, приятная И стремительная Весна возвращает нам радости (здесь и далее цитаты из Carmina Burana) **Пурпурным цветом Наливаются цветы, Солнечный свет заливает все. ***Печаль уходит прочь! Лето возвращается, ****И забывается Суровость зимы. *****Несчастлив тот, Кто не живет Вожделениями По законам лета.