Уроки магии, уроки жизни

На ладонях Алима Сураны подсохшая чужая кровь, сочно-вишневого оттенка. Единственная яркая деталь в его облике, она же — ключ к его жизни... или к смерти. Алим Сурана — существо без прошлого. Рожден безымянной магессой, воспитывался Церковью лет до пяти, а стоило проявиться способностям — отправлен в Круг, и там тлел блеклой гнилушкой, водорослью темных вод, никогда не знавшей солнечного света. Белесые волосы, светло-серые, как линялая стираная ткань, глаза; у него выдуманная фамилия, черкнутое наугад какой-то преподобной сестрой имя, он существо без истории, биографии, даже без расы; эльфийские уши для Башни не означают ничего. Маг-ученик, после Истязаний — один из магов, бесплотная серая тень из Тени. Подсохшая кровь принадлежит Йовану и неприлично-громко кричит о первом *поступке* Алима Сураны. Я вступился за друга. (На самом деле, Алим не считал прежде Йована другом, просто потому что не способен был чувствовать) Я отказался предать его, хотя правила Башни, заменявшие мне рассудок и мнение тринадцать лет; восемнадцать, если приплюсовать церковный приют, твердили — выдай. Подозрение в запретной магии — обвинение слишком тяжкое, чтобы игнорировать; но у Йована темные волосы, история и любовь, почти как у настоящих людей; тех, кто живет, а не зубрит заклинания, по ту сторону озера Каленхад. Алим Сурана не жалеет. Он родился в восемнадцать лет, через сутки после собственных Истязаний, и готов встретить смерть — бесконечное забытье Усмиренного. (И ему кажется: Башня готовит Усмиренных заранее. Из таких, как он; лириумное клеймо или Истязания) Его эмоции разбили скорлупу отстраненности вместе с рваной кожей Йована, вместе с резким алым выплеском вен. Йовану он благодарен. Дункану, Серому Стражу, который еще полдня назад смотрел сквозь Алима — так полагается смотреть сквозь белесый клок тумана, — немного меньше. Украдкой Алим прикасается языком к багровым запекшимся отметинам. Солоно. Йован забрызгал его. Бедный Йован, наверное, страшно умирать, если ты так отчаянно пытался жить. Если бы мог, Алим предложил заменить собою Йована — казните меня; но законы мудры, Церковь мудра. Убивают только живых. К Остагару Алим оживает. Он учится дышать, смотреть, говорить, подобно младенцу; он оглядывается к тающему в дымке и серой мороси шпилю Башни, словно на обрывок пуповины. Там, в околоплодных водах Круга, ему было хорошо. Его могли уничтожить, исторгнуть выкидышем, и сопротивлялся бы не более зародыша. Дункан заставляет Алима жить. Пить эль в таверне, торговаться с хамоватым гномом-наземником о стоимости ночлега, опознать в неприметных типах с бегающими глазками разбойников и навесить тумаков прежде, чем перережут глотку. — Мне никогда за вами не угнаться, — с плохо скрываемой завистью выдыхает Алим, когда Дункан припечатывает головорезов лбами на потеху остальным посетителям. Тот ухмыляется смуглыми губами, ярко-белыми зубами, шрамами и кинжалами. Зависть — тоже эмоция, недоступная и запретная для учеников в Башне (потому что демоны ищут страстей мага, нет страстей — нет искушения) но необходимая в мире-реальном. — Научишься. Дункан треплет его по волосам, беспорядочно разбрасывая светлые пряди. Алим фыркает. Оказывается, ему неприятна фамильярность. Кто бы мог подумать. К Остагару он уже выучил пятнадцать анекдотов, из них три — непристойных, хотя едва понимает смысл. Около десятка острот, три песни и ужасно трагичную и путанную историю, которую рассказывал пьяный в стельку рыжий эльф. Рыжий приметил в Алиме сородича, плакался, уткнувшись узким красным носом в плечо, и все плел что-то о родственниках в эльфинаже Денеримском, эльфинаже Джадерском, эльфинаже... (и он не отшатнулся от него с воплем — маг!) Как все дети, к Остагару Алим Сурана считает себя взрослым. Настоящим рекрутом Серых Стражей. Наверное, на короля Кайлана полагается смотреть открыв рот и восхищаясь сиянием идеально-чистых волос и идеально-чистых доспехов, но Алим думает: собственные волосы похожи на паклю, мантия — грязная, перед королем неловко. Неловко. Алим чует *подвох*. Вот так — рраз и нет порождений тьмы? — переспрашивает у Дункана. В Дункане-то уверился... Но оба оставляют его одиноким и потерянным. Что ж, каждый ребенок должен вырасти, а лучший способ — отцепить от материнской юбки. Башня далеко. Он будет послушным — найдет Алистера и выполнит все задания, чтобы стать Стражем. Быть *никем* уже не хочется. Алим отыскивает «Стража-по-имени-Алистер». Попутно выуживает, сплетя кружево из лжи и эльфийской истории, ключ у пленника-дезертира, поддевает преподобную мать, а от случайно замеченной старшей чародейки Винн (она пришла сюда за мной? Нет же, воевать с порождениями тьмы) прячется под бузинным кустом. Еще не хватало — заметит! Подобно Йовану, Алистер обрушивает на Алима цеплючий стог репьев-историй. Он храмовник-недоучка, воспитывался у эрла Эамона, магов недолюбливает (но ты вроде ничего, авось подружимся, — карие глаза совсем щенячьи, по сравнению с Алистером даже Сурана — мужчина) Бла-бла-бла. Идем уже, говорит ему Алим. А еще потом они встречают Морриган. Таких магов не бывает, твердит жизненный опыт Алима. Маги — изначально-мертвые, без роду-племени, грибы-гнилушки из застенков Башни, они высыхают в занудных старух, вроде Винн, в хитрых стариков, вроде Ирвинга — или не совсем стариков, но тоже занудных и хитрых, как Ульдред; единственный комочек сердца способны выплеснуть лишь однажды: например, Йован. Морриган настоящая. Угловатая и плавная, точно сумерки на болоте, желтоглазая — камышовая кошка с очень светлой кожей и неумело-ярким макияжем. Ведьма Диких Земель, дикая ведьма. Эта дикость манит домашнего (нерожденного) мальчика Сурану, и плевать он хотел на бухтение Алистера. Выбор сделан. Конечно, не в пользу храмовника-недоучки. Прикажи Морриган убить Алистера в их первую встречу; убить вместе с Даветом и Джори, — Алим Сурана уточнил бы разве — вырвать кишки заживо или достаточно спалить огненным шаром? Стрелы и секиры порождений тьмы не угроза ему. Он проснется в ее объятиях, усталый немного от кровопотери — наконец-то своя кровь, не чужая, вдыхая аромат полыни и чабреца. — Морриган, — зачарованно произносит ее имя. Женщина настороженно улыбается. Алиму стыдно за то, что он такой... из Круга, не эльф, не человек; не полноценный маг даже. Он прижимает уши неосознаваемым эльфийским жестом и снова называет по имени. Безудержно, опьянено счастливый (вокруг Мор, все Стражи убиты, золотой Кайлан мертв, Дункан мертв какая чушь) тем, что Морриган пойдет с ними, не смея противиться воле матери, старухи Флемет. У Алима Сураны вскоре появится случайно выживший при Остагаре пес, а у Морриган — неслучайно выживший при Остагаре Алим Сурана. В холодных ее руках, в прохладных ее поцелуях Алим переставал существовать, а Морриган обещала: ты будешь (реальным, живым, с прошлым и будущим — или хотя бы с прошлым) Просто будешь. На самом деле, она язвила. Алистер огрызался по-собачьи, а пес по кличке Пес вилял хвостом. Пес и хозяин обескураживали Алистера. Морриган разрешила войти к ней в палатку после пары-тройки неуклюжих подарков: дешевых позолоченных бус и серебряного кольца. Поодаль горел костер, новая знакомая — монашка-убийца Лелиана спорила с Алистером о Создателе, а кунари Стэн молчал, похожий на массивный каменный монолит. Поодаль шипели порождения тьмы и стлался по ферелденской земле спеющий черной гроздью Мор. — Иди ко мне, не бойся дочери ужасной Флемет, — Морриган ухмыляется губами цвета запекшейся крови, отчего Алим вспоминает то-самое пятнышко, наследство Йована, на одежде. — Не причиню тебе вреда, но научу любви искусству. От любви это дальше, чем скверна — от обычной глины. Морриган раздевала его, Морриган ласкала его между ног, отчего Алим — не просто девственник, но чуждый всякой страсти, — дрожал, моргал бесцветными ресницами, облизывал уголки рта. Она уложила его на волчью шкуру. Боковым зрением он мог видеть бахрому оголенных десен. Она сдерет и мою шкуру, положит рядом. Только у меня нет таких клыков, подумалось Алиму. Он боялся ее, подобно тому, как путник страшится омута, заросшего травой и ряской. Нырнешь — не выплывешь. Он боялся ее, подобно тому, как порождения тьмы страшатся полуденного солнца. Морриган оседлала его, наклонилась, позволяя погладить грудь — соски острые, тоже темные, как волосы и губы, контрастом к коже цвета сливок. Треугольник курчавых волос манил прикоснуться, что Алим и сделал, собирая пальцами солоноватую влагу. Там у нее тепло. А руки холодные, губы — холодные, даже соски — она разрешила Алиму после поиграть в младенца и пососать их, — тоже холодные. Он дрожал, пока Морриган гладила его плоский живот и его эльфийские — узкие, хрупкие, бедра. — Не знала я тебе подобных прежде. И очень нравится мне то, что вижу, — созналась Морриган. Позже Алим думал: услышал самое искреннее признание в любви. Хотя и ничего не знал о ней. Алим сонно улыбался. Морриган целовала плечо, терлась лбом ниже ключиц, а когда он засыпал, проговорила, поблескивая золотистым огнем зрачков: — Теперь избранник мой ты, рожденный посреди небытия, в небытие не канешь боле. Я научу тебя, и магом быть, и эльфом. Алим подскочил тогда, безумно оглядываясь. Морриган поцеловала его, холоднокожая, но нежная. Приснилось. Защищать Рэдклифф они все-таки остаются. Алим ежится под колючим, золотым и колючим, взглядом Морриган, вместе с собакой по кличке Пес «виляет хвостом». Впрочем, Морриган особенно не возражает. «То мертвецы ходячие. Отребье Тени, глад иль гнев, тупые словно... Алистер», — она блестит зубами, объясняя в чем дело. В запретной магии Морриган разбирается, словно ворон в мертвечине. Алима убаюкивает ее мерная ритмичная манера изъясняться. Иссохших скелетов, полуразложившиеся свежие трупы — кишки мотаются, словно уродливые червеобразные наросты в вывернутой брюшине, — он поливает огнем, молниями, красуясь перед ней. Нежить лязгает оголенными челюстями, безъязыко верещит, клацает мечами и щитами с гербом солдат Рэдклиффа. Наутро жители деревни обнаруживают обручальные кольца и памятные амулеты на полуистлелых фалангах и между ребер ночных тварей. Женщина в рваном платье рыдает над раздувшимся мертвецом, целуя оскаленные клыки. Алим наблюдает, завороженный. — Еще не остановлена угроза. Пойдем, пора нам в замок, — Морриган гладит по плечу. Алим благодарен ей. Он отфыркивается; ноздри забиты смрадом гниения и гарью. Стоит зажмуриться — вместе с факелами пляшут и горящие трупы. Впрочем, демоны-нежить — только начало. Йован в клетке-тюрьме замка. Йован в клетке. Алим Сурана откидывает «каменным кулаком» последнего демона-скелета (они надоели ему больше утренней... обеденной и вечерней каши с вяленым мясом), выставляет ладони вперед, надеясь разглядеть то-самое пятнышко крови. Крови нет. В ходячих мертвецах — подавно, а шрамы на запястьях Йована давно зажили. Он выплюнул свой кусочек *жизни*, теперь сдулся, скукожился, как изъеденный тлей лист. Алиму почти жаль его. — Ты. Йован худой, бледный — бескровный. Неудивительно, в магах Круга, нерожденных и не-живущих, наберется всего пара пятнышек. Алиму даже жаль, что он отстирал мантию. Может, стоило вернуть засохшую корку Йовану. Алим полагал, Йован настоящее, у него любовь и Лили, ошибся. Лили закончилась. У Алима теперь есть Морриган. — Нет смысла юноше томиться взаперти, — говорит Морриган, и Алим взламывает замок, попутно думая: Йован мог сделать это и сам. Попытаться. Мага довольно трудно удержать обычными решетками. Не мог. «Это Круг», — знает Алим и взгляд Морриган. Это Круг вынул из него всю способность сопротивляться. — Уходи, Йован. — А вот и доброволец, что же медлить? Не трать ты времени, но соглашайся. Морриган. — Я... могу освободить... Коннора, — кадык на исхудавшей шее Йована (он вернулся забрать свою каплю крови, свой кусочек жизни, вернулся сделать что-то) дергается вверх-вниз, щетина на щеках мокра от пота. — Принесите меня в жертву, — у Изольды непристойно развязан корсет со вставками бархата и топаза. Топаз мигает размножившимися глазами Морриган. Алим Сурана хочет пить. Хочет сбежать. Не хочет принимать решение. Тогда Морриган царапает его лопатку — холодные руки, ласковый лед (то выбор мага, то выбор сильного — и не жалей о нем) и Алим соглашается. В Изольде достаточно жизненной силы, чтобы спасти сына. Я научу тебя, повторяет Морриган; и Алим проговаривает Йовану: убей. Алим надеется — Изольда умрет быстро, от перерезанной глотки недолго мучаются, однако Йован терзает ее, вынимая из тела вену за веной, осторожно и бережно; бледная тонкая орлессианская кожа (из нее можно сшить... перчатки или сапоги) вспыхивает алым, артерии червеобразно извиваются, углубляясь в мясо от ножа. Изольда кричит, тошнит желчью и зеркально, беспросветно отражает стены замка. Алистер не выдерживает — уходит. Банн Теаган — тоже. Алим Сурана остается и смотрит. Морриган рядом. ...сам поход в Тень не значит ничего. Тень — это Башня, его прежняя вотчина. Его старая тюрьма, из которой вырвался с первым пятнышком крови Йована, ручьями из-под кожи — Изольды. И холодной любовью Морриган. Расправиться с демоном? Ерунда; и Коннор спасен жизнью его матери, но Алим Сурана думает — поступил верно. Маг жив. Не-магом пожертвовали. Морриган довольна. Путешествие сужается до неприязни остальных. Алистер не простил Изольду, Лелиана покинула отряд после того, как Алим осквернил прах Андрасте — похоже, у Морриган к Невесте Создателя что-то личное, подумалось ему. Морриган пояснила: «Во всем безумная та баба виновата. Из-за нее нас, магов, подобно дикому зверью сажают в клети». Алим согласился и вылил в Урну кровь дракона. Эрл Эамон спасен. Денеримские проблемы решены. По пути напал эльф, которого Морриган сочла за лучшее уничтожить на месте. Алиму стало жаль — светловолосый эльф улыбался, не умолял, но вежливо просил помиловать. Морриган сама вскрыла ему глотку. По ночам он сидит в палатке, возле магического костра — у Морриган зеленый, у Алима — синевато-алый. Убаюканный, очарованный, Алим ощущает себя комком белесой глины, из которой Морриган, несомненно, что-то лепит. А он хочет подарить ей зеркало. Такая слабость, говорила старуха Флемет. Такая слабость, и разбила в хрустальное крошево, цвета слез малышки-Морри. Нельзя быть слабым. Только не маг. Алим запоминает, но хочет подарить Морриган другое зеркало — в придачу к тем драгоценностям, на которые тратит заработанные золотые. Как Страж он теряет время, пока Мор догрыз скорлупку Лотеринга и жирнобрюхо распластывается дальше. Порождений тьмы на дорогах больше, чем волков в лютую зиму. Зеркало он отыскивает у Орзаммарского купца. Гномья политика напоминает мутную прокисшую похлебку, Глубинные Тропы грязны и вонючи, переполнены блевотиной и чудищами; Бранка — просто сумасшедшая (но големы нам пригодятся, советует Морриган; Алим представляет раскаленный лириум в гномьих глотках, и соглашается с ней) они уходят, сунув корону одному из пары бородатых претендентов. Наутро после коронации Алим не вспомнит имени «избранника Совершенной». Из всей возни стояще только зеркало. Алим Сурана отвратительный Страж, наверное. Его ненавидит Алистер, презирает Стэн, игнорирует гном Огрен. Любит Пес. И продолжает создавать, отметая все лишнее, Морриган. Она заботливо протирает зеркало сухими листьями. Алим Сурана улыбается ей. — Но Затриан неправ. Дух Леса красивая. Почти как Морриган, только глаза черные, гладкие, словно у стрекозы. Алим Сурана отворачивается, сочувствие колет, словно заноза под пальцем. — До шеммов ли тебе должно быть? Ведь ты — сородич клану мага, что ради мести проклял и клан свой, — слово «шемм», долийское слово, Морриган выговаривает так же естественно, как его имя. (остальные называют меня Страж, просто Страж, я вновь — личинка без имени, червяк, гложущий Мор... подавлюсь или нет) Алим шмыгает носом по-мальчишески, дотрагивается до подбородка, где у Хранителя Затриана татуировки, здорово напоминающие потеки крови или почернелые от времени морщины. — Не медли, будь же эльфом. И вырви сердце у Волчицы. Почти приказ. Бешеный Клык — она же Дух Леса, обречена. Затриан не благодарит, укутываясь сумраком памяти и неизлеченной злости, точно шерстяным плащом. Алима Сурану он так и не признал своим; «Страж» — не более того. Обиженный, Алим делится горестями с Морриган. Холодные болотные воды ее поцелуев утешают. «Зато кровь предков воззвала в тебе? Не ты ль твердил — не человек, не эльф, никто есть я? Теперь — иначе?» — Иначе, — соглашается Алим, позволяя Морриган прикусывать заостренные уши, бормоча на древнем языке Арлатана, который выучил — смешно сказать, — в Башне Магов. Долийцы не приняли его, потому что Затриан ведет с собою пятисотлетнюю ненависть и подружку-смерть, как двух собак на поводке. «А мне нет дела». Предпоследняя остановка — Башня Магов. Алим Сурана оттягивает поход; шпиль — пуповина, вцепится и срастется с его животом, вернет, привяжет. Он опустится на колени перед Ирвингом, Ульдредом и Винн; а Морриган останется за чертой скрещенных храмовничьих мечей. Алим ужасно боится возвращаться. Ему мерещится: туманная дымка, пролитое в небе молоко, и появившиеся в нем краски выбеливают до прежнего не-существования. Йована наверняка нет в живых. Не у кого спросить, хватит ли у Алима Сураны... крови. На лодке добираться почти сутки. Шпиль разрастается, ложится монолитной черной тенью. Алим жмется к Морриган. Морриган молчит. Они вывернули души наизнанку — или почти наизнанку. Она знает все о его не-жизни, я нежить, повторял Сурана, хлебнув разбавленного лириума или сжевав добытый где-то неподалеку от щупалец матки глубинный гриб; я нежить, не-рождался, и уже мертв. Я ведь Страж. — Не надо слез пустых. Ведь ты освободишься. Скоро. Морриган обещает. ...а желания исполняются. — Они мертвы? (одержимые, все одержимые, но как?) (плесневые наросты, гнилушки — бездушные, иссохшие заживо, души во всех магах Круга не больше, чем в старом венике; порождения тьмы — образец свободной воли и ясного разума по сравнению с черным ульем и его белесыми, мягкими и беспомощными личинками) — Все? (Ульдред возглавил восстание? Малефикары?) Алим не верит. Малефикары — это кровь. Ни у кого, кроме Йована, не хватило бы крови. У Винн? У Ирвинга? Смешно. Ульдред... может, нашел свою Морриган? Право Уничтожения? — Другой судьбы не заслужили. Как овцы жирные в загоне блеют, так пусть и сдохнут по-овечьи, — шелестит Морриган. Морриган, его любовница. Морриган, что злее всех демонов. — Я обещала тебя магом сделать? Так вот: отречься должен ты от них. Они — не маги. Алим кивает, направляя посох на кричащую Винн. Вокруг старухи дети визжат и цепляются за юбку. Все, на что способны, — блеять. Кричать. Убивать их совсем не тяжело. Все равно, что давить червей или топтать плесневые споры. Алим Сурана, бывший маг Круга, заставляет кожу Винн растрескаться и сползти черно-багровыми клочьями. Последнему из детей вышибает мозги об пол. У него в крови пальцы, ладони, руки по локоть; он не малефикар — ни на секунду не возникает желание присосаться к избыточной, дармовой силе. Он опередил храмовников. — Я маг. Я вынес вам приговор. Не они, — повторяет трупам, обгорелой безволосой Винн, полузнакомой рыжей магессе — вместо лица скол и искристые гроздья мороженного мяса. Месиву из мантий, тел, рук и ног; костным полукружьям черепов. — От меня вы заслужили Право Уничтожения... потому что не позволяли быть живым. Не позволяли даже *родиться* Алим Сурана мстит за свою не-расу, не-имя. С каждым убитым магом, одержимым или нет, он перерезает пуповину Башни. Его повитуха — Морриган. Секс и любовь — рождение; столь же кровавы, грязны и переполнены воплями. В награду она просит ребенка. Алим Сурана не удивлен. Мор дополз до Денерима и готов схватить за горло; зато и союзники так или иначе собраны. Половина ненавидит его, половина обожествляет, избегая имени, хлеща безликим «Страж». Умрут все. Ребенка с душой Архидемона. — Прости меня, любимый, — вкрадчивый голос в который раз заставляет его дрожать. Я маг и эльф. Эльф и маг, напоминает себе Алим. — Уйти должна я буду после. Дитя с собою унести. Так скроюсь я от матери своей... — Но я убил Флемет. Это правда: убил, нашел гримуар и отдал ей, даже не взглянув в древние письмена. Морриган смеется. — Мой рок отсрочил. Дал надежду мне... и сыну твоему. В последнюю ночь Алим думает не о Море, Архидемоне, войсках или победе. Только о будущем сыне и его матери. Алим Сурана один. Спутники оставили его, прокляли и плюнули вслед. «Герой Ферелдена» — просто новая фраза-вместо-имени. Алиму Суране все равно. Он баюкает на указательном пальце кольцо Морриган (где ты теперь? Неважно, я чувствую тебя... и ты меня) и думает о том, что стал эльфом, магом и отцом ее ребенка.