Панацея

Удар – отбив. Удар – отбив. Неведомый противник исчезает в хлещущем по щекам, плечам и макушке ливне, и у Карвера есть несколько секунд, чтобы перевести дыхание, стереть заливающие глаза капли с лица и по старой привычке – не семьи Амелл, Хоуков, - взъерошить волосы. Глупые воспоминания лезут в голову совсем не вовремя: вот отец, Малькольм, недоуменно почесывает затылок, глядя на испепеленную лопату, рядом стоит с самым раскаивающимся лицом Гаррет, то и дело расчесывая только-только вылезающую щетину на лице (помнится, Карвер жутко завидовал старшему пятнадцатилетнему брату); вот Мариан, сдувая короткую челку и взъерошивая и так торчащие во все стороны короткие волосы, пытается научить бледную Бет пользоваться посохом (пока его, правда, заменяла просто увесистая деревянная палка) как копьем, мечом и еще только Создатель знает чем и только сильнее начинает злиться, краснеть, когда та, бросив бесполезное оружие на землю, предпочитает отбиваться привычным способом, посылая в старшую сестру легкий разряд. Он знает, что скоро проливной дождь сменится снегом, а лужи и вечная грязь – огромными сугробами, через которые день за днем придется продираться, а потом и убирать, когда перестанут проезжать лошади. Приход ферелденской суровой зимы чувствовался интуитивно, будто бы очередная смертоносная, отработанная за годы атака бойца предугадывалась в плавных, сильных движениях, в какой-то кривой, но довольной улыбке, в появляющимся на мгновения сумасшедшем, холодном блеске в глазах. Через несколько часов или дней, но снег обязательно занесет темно-серые дороги и окрестности Амарантайна вместе с Башней Бдения. Но сейчас по макушке все еще ледяными иголками стучит дождь. Удар – отбив. Удар – отбив. Мысли с каждым рывком дробятся все сильнее, а взгляд не успевает следить за собственным мечом, рассекающим мокрый воздух. Совсем ненужные размышления куда-то отступают, а что-то более менее осмысленное крутится лишь вокруг содранных ладоней и застаревших мозолей, грубой рукояти, замотанной наскоро тряпкой. Воображаемый противник будто танцует, заставляя его вертеться, постоянно пытаясь выловить выдуманную тень среди обжигающе холодных струй, но Карвер, как всегда, ничего не замечает. Улыбается устало и измученно, горько-радостно: не сошел с ума пока еще, можно силиться жить дальше. В Башне Бдения с тренировочной площадки можно разглядеть только слабые отблески света от факелов в бойницах. Все уже давно спят: рекруты раз за разом выматывались и могли чаще всего к вечеру думать только о подушке, в полудреме ужиная в обеденном зале за длинными дубовыми столами; с Глубинных Троп вернулся пока лишь один отряд, и бойцы, бледные, казалось, полуживые, сразу же скрылись в своих комнатах; остальные же Серые Стражи еще с неделю должны были блуждать по гномьим тейгам, заваленным пещерам и болотам близ лесов. Удар – отбив. Удар – отбив. Карвер порывисто вздыхает, вспоминая последнее письмо. Строчки из непривычно скачущего почерка Варрика сами собой вспарывают память: «Твою мать убил маг крови. Сочувствую, парень. Напиши, пожалуйста, хотя бы сестрам – сейчас всем тяжело». Пожалуй, это самое худшее из тех, что он получал за все время, но рука почему-то сжечь его не поднимается – глаза тысячи раз скользят по буквам, отвлеченным известиям, и никак не получается поверить. Такого просто не может быть. Гаррет бы такого не допустил. Мариан бы не позволила этому случиться. Удар – отбив. Удар – отбив. - Эй, Хоук, огромная детина с двуручником! Я не позволю тебе убивать в себе адекватного воина! Опусти меч, подними голову, глубоко вдохни и можешь начинать объяснять, что за самодеятельность. Если не устаешь, так и скажи, у нас как раз наметилась проблема с конюхом. Ты ведь, кажется, любишь лошадей? – маленькую фигурку, отчаянно машущую руками, удается заметить, лишь когда она подходит совсем вплотную и кладет бледную ладонь на гарду меча. Такая же, как и все остальные Серые Стражи – вымотанная, с залегшими тенями под глазами и обветренными губами, Командор Амелл все-таки выглядела... воинственно. – Если ты решил себя угробить, то пожалуйста, только сначала подробно и, желательно, письменно изложи, будь добр, причину столь убийственного желания. А еще лучше, дождись, когда я снова буду отсутствовать. - Извините, Командор, - сухо кивает он, смахивая с лица холодные капли. – Я не заметил, что Вы вернулись. Магесса внимательно смотрит, почти буравит его своими темными, непроницаемыми глазами. Слишком уж она смахивает на Гаррета. И на отца. Похожий взгляд – хищный, уверенный. - Что-то случилось, Карвер? – Амелл спрашивает мягко. Как друг. И, не дожидаясь ответа, хватает его за руку, тащит под крышу. Стук – бух. Стук – бух. Теперь отчаянно стучит сердце, подстраиваясь под нестройный, но ладный, почти солдафонский шаг. Она уверенно ведет его по коридорам и упорно молчит, только бормочет что-то неразборчивое себе под нос. Карвер знает: скорее всего, витиеватые ругательства, направленные и на него, и на жизнь, и на дремлющих у дверей стражников. Магесса редко что-то объясняет, да и разговаривает с кем-то из новобранцев нечасто, хотя и не чурается их общества, но никогда сама первая не подходит. В зале с ней за столом всегда сидят Натаниэль – лучник, остающийся за старшего в ее отсутствие, Огрен – сумасшедший гном, травящий байки каждый вечер, и Сигрун – скромная и тихая девушка, вообще не понятно как затесавшаяся в эту компанию. В маленькой кухоньке, куда его привели, можно найти все: кто-то притащил сюда из подвалов выпивку, кто-то карты, а кто-то разорился на волчью шкуру, на случай если сил дойти до собственной спальни уже нет. Стук – бух. Стук – бух. - Пей, - Амелл ставит перед ним полную кружку отменного эля и, уперев по привычке руки в бока («Так часто делает Мариан», - вспоминает он), выжидающе смотрит. Сейчас она выглядит совсем неважно: седые волосы облепили бледное лицо, на котором особенно четко проступили шрамы, а на лбу красуется синеватая шишка-царапина. Руки магессы трясутся от напряжения. - Сколько Вы не спали? – интересуется Хоук. Да, здесь он именно Хоук – никак не Карвер. Иногда ему кажется, что фамилия кирквольского отступника, ставшего ему отцом, определяет судьбу за людей сама. В итоге все становятся просто Хоуками, сильными, бескомпромиссными, целеустремленными и упорными. - Почти трое суток, но это неважно, - отмахивается девушка. – Пей! Стук – бух. Стук – бух. Сердце стучит медленно, а жуткое пойло жжет горло, хотя, чего уж скрывать, разительно отличается от того, что когда-то подавали в «Висельнике» или в таверне в родном Лотеринге в лучшую сторону. Старые запахи, старые вкусы, звуки, - все заставляет вспоминать прошлое. Карвер чувствует себя непроходимым идиотом и до жути сентиментальным дураком, ведь ему часто кажется, что вот из-за угла выбежит заплаканная Бетани, нажалуется на какого-нибудь мальчишку, что дергал ее за волосы, и он пойдет заступаться за сестру. Только вот в действительности она уже никогда не будет жаловаться. Бетани сильная. Она всегда была такой, а он... он всегда был дураком. - Так что случилось? – вновь спрашивает магесса, чуть покачиваясь на стуле. Ему кажется, что она с удовольствием бы сейчас распласталась по столу и уснула бы прямо так, положив голову на руки. Он часто во время дежурств видел, что девушка почти так же дремлет у себя в кабинете, натянув капюшон плаща до носа, чтобы не мешал слабый огонек свечи. – Если расскажешь, то станет легче. Я уверена. Карвер Хоук не хочет говорить. Не хочет, но слова как-то сами собой вырываются – сбивчивые фразы, воспоминания, проклятое письмо. Амелл не переспрашивает, слушает внимательно, на этот раз пододвинув кружку к себе и периодически подливая туда вонючего эля. Иногда она вздыхает, будто сама вспоминает что-то грустное, тяготящее. То, что действительно некому было рассказать, а сейчас, по сути, уже поздно – въелось глубоко, но пережилось. - Сочувствую. Мне жаль, что я не могу сказать чего-то более утешающего. Твоя мать тебя любила. Мои слова, конечно, не панацея, но мне действительно жаль, - Командор опять вздыхает и отводит взгляд. – Знаешь, у меня никогда не было матери. По крайней мере, я ее совсем не помню. Сейчас мне кажется, что кем-то вроде нее для меня стала Винн. Это немного грустно, зато, по-моему, честно. Карверу действительно легче. Он хорошо помнит старушку-магессу, заглянувшую к ним прошлой весной. Любезная и вежливая, она почти что сразу накинулась на Амелл, успев всего за пять минут отругать за все на свете, в том числе и побранить за отсутствие теплой одежды. - Спасибо. Стук – бух. Стук... «...не панацея». Он смотрит на Командора, а видит уставшую, но все равно готовую помочь девушку. Он пытается увидеть то, что замечал раньше – решительность, холодность, стальную хватку, но на глаза попадается лишь отстраненная улыбка и темные, непроницаемые глаза. «...сейчас всем тяжело». В Амелл Карвер видит всех Хоуков разом – сильных, но почти сломленных, и обещает себе, что завтра обязательно напишет домой. Его слова тоже не будут панацеей. Но кому-нибудь, может быть, станет легче.