Последний ритуал

На плече у шлюхи татуировка - синий цветок. Похож на цикорий. Цикорий – лечебная трава, используется в обеззараживающих зельях. Шлюха извивается подо мной, гортанно хрипит. У нее толстоватая задница, но сиськи что надо, тяжелые, налитые, так и тянет присосаться. Большинство моих сородичей почти брезгует человеческими женщинами, именуя не иначе как жирными коровами, но мне нравится их сила, телесная готовность рожать и вскармливать. На заду у нее тоже татуировка – жемчужина в объятиях раковины. Наверное, знак заведения. Наверное, так полагается. Я не спрашивал. Ее, шлюхи, имени – тоже. Как и она моего. Она разрешает целовать и засовывать пальцы в рот. Потом я вылизываю собственную сперму. Она стонет. По-моему, ей нравится, хоть человеческие женщины, в свою очередь, чаще всего смеются над эльфами – мол, наше «достоинство» у них там болтается, вроде кинжала в ножнах от двуручника. Она баюкает меня, похлопывая по ляжкам крупными костистыми руками. Аккуратные ногти смешно подчеркивают широкую крестьянскую ладонь. Я все-таки теряюсь в ней… может быть, как маленькая песчинка, еще не жемчужина, в розово-белой мякоти моллюска. Ее не беспокоят черные язвы на моем лице, груди, животе. Забавно, даже хозяйка, мадам Санга, не спросила – не чума ли у меня. То ли мантия с гербом Серых Стражей действует, то ли моя обезоруживающая улыбка. Ладно, я себе льщу. Не улыбка. - Я не заразный. Честное слово, - обещаю шлюхе, пока она стряхивает последние капли семени на персиковые простыни из орлейского шелка. Простыни потерты и кое-где залатаны, заплатки стыдливо прячутся по углам. - Плевать, парниша, - хрипло тянет шлюха. Я высыпаю из кошеля монеты, а она усмехается: - За счет заведения. Недоумеваю. «Жемчужина» - лучший денеримский бордель, здесь даже парень с бурыми папулами по всему телу может получить немного любви… за соответствующую плату, разумеется. Шлюха мелькает в двери, обнаженная, с толстой задницей и потрясающе красивой грудью, со смешным цветком цикория на плече, с каплями бесплодной спермы на бедрах. Я сижу, поджав тощие ноги. Я ничего не понимаю. С прикроватного столика стряхиваю обитые кроличьим мехом наручники и такую же меховую игрушечную плетку – инвентарь не понадобился, мы трахались без затей. Подбираю дешевое ртутное зеркало. В заляпанной глади мелькает угловатый эльф лет тридцати. Проседь в темных волосах едва заметна – умница, помалкивает о возрасте. Зато кричат черные пятна на узкой кадыкастой шее, возле виска и – новое, вчера еще не было, - прямо на кончике заостренного уха. - Долбаная благотворительность? Кричу вслед, отбрасываю зеркало на мятые подушки, бледный шелк вьется и змеится вокруг меня. Цикорийная шлюха сгинула. За счет заведения. Я на полу. Босой и на корточках, враскорячку, словно собираюсь достать из-под кровати ночной горшок. Тошнит и гудит в голове. - Долбаная благотворительность. Но шлюха не возвращается. Мадам Санга тоже, ее вышибалы пропускают меня. У них зеркальные взгляды. - Меня зовут Йоррис, - докладываю вышибале-гному, коренастому, с буграми мускулов и клеймом бескастового поперек щеки; клеймо куда привлекательнее моих язв, я вынужден признать. – Я собирался заплатить. Раззявленный, открытый, как шлюхина промежность, кошелек. В нем золотые – все, что я скопил. Гном отворачивается, толстые губы шевелятся, словно обожравшиеся падали черви: - Проваливай. И я подчиняюсь. Действительно, мне пора. Если вам расскажут, мол, в ордене Серых Стражей сплошные герои и даже задницу подтирают по-геройски – плюньте рассказчику в морду. Смачно, слизисто харкните. Больше всего орден напоминает сборище нищих у Церкви, фальшиво подвывающих Песне Света, клянчащих подаяние. Язвы и раны напоказ, присыпать негашеной известью чистую кожу – все за вашу монетку. Еще орден Серых смахивает на разбойничьи логова, грязные «хаты» - с выпивкой, блядями и кровью. Каждый день – последний, каждое утро заказываешь себе погребальный костер, мысленно, конечно. Потому что на самом деле твой труп сожрут гарлоки. Или проглотит огр. Перспектива ничуть не хуже любой другой. С годами привыкаешь. Но больше всего орден сродни камере смертника. Наказанного вдвойне, втройне. Ты сдохнешь и сдохнешь страшно, но если повезет… или не повезет, - проживешь еще лет тридцать. Иногда меньше. Корчась от кошмаров. А в финале – покрываясь язвами скверны под неумолкающий Зов, торжественный хорал у тебя под черепом. И уйдешь подыхать на Глубинные Тропы, потому что Серые Стражи – герои, и считается дохрена героичным напоследок все-таки накормить собой порождений тьмы. Конечно, в Стражи не идут добровольно. Нет, врать не стану – найдется с полдесятка идиотиков, прискакавших по собственной дурной инициативе. Командору бы по-хорошему гнать таких ссаными тряпками, но орден похож еще и на змею в засаде. Ядовитые зубы - цоп! И ты труп. Если повезет, сразу – во время Посвящения. Если нет… Тридцать лет. Порой меньше. Магам хватает и половины срока: мы чувствительнее к скверне, почему – спросите Андрасте или архидемона, лично я не знаю. Не подумайте, не жалею ничуть. У выбор был так себе, хиленький. Мне исполнилось семнадцать, и я еще не прошел Истязаний, когда пришло из родного эльфинажа письмо. Писать из всей семьи умел только отец, да и то еле-еле. Но мне вполне хватило. Мои просили о помощи. Сыночек местного банна присмотрел себе девочку на поразвлечься – мою младшую сестру; у эльфов редко спрашивают мнения по такому поводу – и Лайзу утащили на потеху господам в ту же ночь. Вернули истерзанную, подранную сворой мабари, всю в крови. Я выл от ужаса, разбирая кривые безграмотные каракули: «атрезали сасок и вырволи куск бидра сабачеми зубаме». Десять строчек вывернули меня наизнанку. До зеленых соплей и блевотины. Родители просили вылечить Лайзу… то, что осталось от нее. На целителя отродясь бы не напаслись денег, зато вспомнили про меня. Знаете, что добило? Они не просили мстить банну. У меня по этому поводу было собственное мнение. В общем, на следующую ночь подговорил знакомого храмовника – присяга и клятва пред ликом Андрасте дешевле трех золотых, - и дал из Башни деру. Я отыскал дом – десять лет не был здесь, а эльфинаж не менялся, все та же гниль досок, драные кошки и огромные вонючие лужи. И Венадал – могучее, сильное древо, символ надежды нашего народа… Я опоздал. Лайзу успели предать огню. Надежда закончилась. Вся, до донышка. Отец кивнул мне: добро пожаловать. Отцу тогда исполнилось лет сорок, а выглядел на семьдесят. К матери не пустил – мол, сидит в доме, вся пустая, как шкура на бойне. Я развернулся и ушел прочь. Но недалеко. Не удалось спасти Лайзу, а отомстил славно – спустя пятнадцать лет вспоминаю с улыбкой. От «ходячей бомбы» кишки баннского сыночка распидорасило по всему золоченому замку, кровать была в свежем ливере, а голова отлетела в камин. Телохранителей поджарил живьем в собственных доспехах. Эльфов и магов редко спрашивают о том, чего они хотят, но это не значит, что у эльфов и магов нет желаний. На виселицу я шел почти счастливый. Может, именно ухмылкой и «зацепил» того Стража, что объявил Право Призыва… Денерим бурлит переваренной мясной похлебкой, плюется вонючей пеной отбросов, объедков, пустых бутылок и пьяных – а может, мертвых тел по темным углам. Денерим не меняется. Вообще-то я не отсюда родом. В местном эльфинаже есть дальние родственники, но заглядывать к ним не буду. Отец и мать умерли. А троюродным внучатым племянникам мою гниющую рожу видеть ни к чему. У меня никого не осталось. Среди Стражей не было ни друзей, ни любовников – только соратники и «кто-то, с кем можно перепихнуться». Чаще женщины. Стражи-женщины обожают трахаться: гарантированно не залетят. Мы отравлены, бесплодны и умираем тридцать лет. На самом деле, меньше. Когда я прохожу мимо покосившихся ворот эльфинажа, втягиваю голову, словно опасаясь сородичей. Сестру я не спас. Эльфинажи везде одинаковы. Меня не замечают. Денерим бурлит, захлебывается жизнями и плотью, переваренными кусками проглоченных тел. В городе что-то происходит, похоже. Мне плевать. Йоррис мертв. В переулке набрасываются разбойники. Ничего удивительного само по себе, однако разбойники странные – пьяные в зюзю, то есть, пьянее чем обычно. Бестолково размахивают кинжалами, дырявят стрелами из дешевых коротких луков плешивую землю и какие-то деревянные ящики, сваленные грудой. Я сметаю их «бурей столетия», будто осенних мух отгоняю от кадки с медом. Предводитель истекает кровью, зияет серо-розовым из открытого черепа. У него роскошные черные усы и три перстня с алмазами на пальцах. - Ну и зачем? – тыкаю под ребра носком мягкого кожаного сапога. Глаза загустевают в желе. Он не отвечает, зато лыбится почему-то. Похоже, ничуть не обижен на собственную смерть. И точно, шелестит: - Спасибо. Я пожимаю плечами. Всегда пожалуйста. Следующее по списку, перед тем, как я свалю из столицы в Орзаммар – а оттуда на Глубинные Тропы: напиться. До розовых пони, гарцующих на задних копытах перед носом. До зелененьких бабочек-капустниц. Напиться так, чтобы заглушить Зов. «Покусанный дворянин» - дорогущая, богатейская таверна. Но мертвецу ни к чему считать деньги, я заваливаюсь туда… И останавливаюсь на пороге с открытым ртом. Прежде сюда пускали не каждого. Очень даже запросто – морда не понравится и полетишь воробышком, с отпечатком сапога пониже спины. Моя-то морда сейчас никому не понравится, но ее компенсирует грифон на доспехе. «Дворянин» забит народом. Богатые – в орлейском шелку и бархате, в парче и атласе. Работяги в холщовых рубахах и телогрейках на меху. Отребье в рванине. «Дворянин» набит телами, точно братская могила. Я переступаю через двух баб, лижущихся на виду у всех, через мужика, дрочащего на это дело. В таверне висит густой дух выпивки, блевотины, соли – от совокуплений; жратвы и пота. Скрипят доски, гудят и стонут голоса. Хозяин таверны дрыхнет с открытым ртом, по деревянной стойке пенисто хлещет добротный эль из треснутой бочки. Я присасываюсь к бочке следом за шатающимся гномом, тот шлепает меня по плоскому заду: «Пойдем развлечемся, красавчик». Я отпихиваю его, булькаю выпивкой. Гном уходит цепляться к раскоряченной на четвереньках бабе. Ее юбки пачкает свечной воск, капает и капает со стенного светильника. Она слишком пьяна, чтобы отодвинуться. «Как будто они все собрались назавтра подыхать на Глубинных Тропах», - назойливо топчется мысль. Я глушу ее дармовой выпивкой. Зов утихает тоже. Хорошо. Я заваливаюсь спать среди многоруких, многоногих теней-тел; в десяти дюймах справа у кого-то отсасывают, слева – режут глотку. Можно спросить, какого лысого архидемона творится в Денериме… Одержимые они, что ли? Или просто глубинных грибов обожрались? Спросить-не спросить. Над ухом протяжно стонут и кряхтят. Спросить - не спросить. Я засыпаю. Чтобы выползти на улицу по нужде, приходится карабкаться через горы тел. Большинство из них живы, только пьяны - перегаром пропитались даже подсвечники. А свечи давно погасли, слава Андрасте. От сивушного дыхания полыхнуло бы на весь Ферелден. На улице картина не лучше. Переулки, площадь, рынок – в людях, эльфах, гномах; некоторые лениво допивают вино или эль из кружек и бутылок, кто-то так же заторможено трахается. Забавно. Какого демона здесь творится? А мое-то что за дело? Загляну в церковь напоследок. Вообще-то Церковь магов не особо привечает, а порождений тьмы, с которыми Стражи роднятся кровью и скверной, - и того меньше. Ничего, вытерпит местная преподобная мать и мою гнилую физиономию. Благо, я недолго. Попрошу благословение и все. …Хрена с два я к церкви пробился. Отродясь такого, даже на праздники, не видал. «Дворянин» мне еще набитым показался, ерунда. Церковь грозила лопнуть, как переспелая слива. Молились во дворике, молились рядом с колодцем; храмовники попутно разнимали дерущихся за местечко получше. Ковер из людей шевелился, дышал, пел. Раззявленные рты проговаривали строфы Песни Света. В выпученных по-рыбьи глазах отражались небо и пустота. - Гребаный Денерим, - сказал я. Потом пожал плечами, развернулся и пошел прочь. Кстати, у городских ворот не встретил ни единого стражника. По дороге к Морозным Горам и Орзаммару мне снятся поочередно порождения тьмы и шлюха из «Жемчужины». К порождениям я привык – подумаешь, клыкастые морды, подумаешь – кисло-горькая гнилостная вонь; мое собственное тело начинает пахнуть немногим лучше. А толстозадую встречаю во сне улыбкой, целую ее цикорийный цветочек, голубенький под губами, и прикусываю, перекрашивая в багряный. Она хихикает и извивается. Я зализываю маленькую ранку. Просыпаюсь со стояком и в слезах. Йоррис, маленький эльф, Йоррис, маленький мажонок из Башни, стоило ли сливать в сточную канаву собственную жизнь? Никчемное существо – сестру не спас. Особо не нагеройствовал. Пара десятков порождений тьмы не в счет. Стоили ли выдранные кишки баннова сыночка скверных гумм и зияющей где-то в грудине пустоты? Я не знаю. Я хочу вернуться к «своей» шлюхе и уснуть с ее розовым соском во рту. Говорят, Стражам неведом страх смерти – ложь, чушь собачья. Я не хочу умирать. По дороге к Морозным Горам и Орзаммару попадаются селения. Все как одно, брошенные или взбаламученные - жители бегают как муравьи в горящем муравейнике. Замок Рэдклифф закрыт и неприступен, разносится неумолкающая, заунывная, вездесущая Песнь Света. Тьфу ты. Мор, что ли, опять грядет? Да нет же… тихо и мирно; лес заиндевелый и серебристый, сонный в преддверие зимы. Шелестят листья, мурлыкают под первыми льдинками ручьи. Человеческое безумие не трогает природу, а значит Мор не при чем. То есть, меня не касается. То есть, мне плевать. Орзаммар закрыт. И толпы вокруг, всколоченные люди, хмурые наземники. Никакой торговли, всем будто под хвост самогону плеснули. Схватил за шиворот какого-то гнома – мол, в чем дело? Он вытаращился на меня, у виска покрутил и убежал куда-то. Придурок. Меня впустили в конце концов. Стражей они всегда впускают; гномы уважают нас за то, что сражаемся с порождениями тьмы, за то, что приходим умирать на Глубинные Тропы, оттягивая неизбежное падение гномских королевств еще на пару часов… дней.. минут. Как повезет. Мне немного жаль посоха. Посох хороший, из орихальково-сильверитового сплава, с лириумными рунами в навершии. Достанется ведь какому-нибудь эмиссару… За мной захлопывается многотонная каменная глыба-дверь, я дрожу. Колени превратились в куриную лапшу, и куриное же бьется во мне сердце, мелкое и трусливое. Я готов выть. Я расковыриваю язву на щеке, разбрызгивая оскверненную кровь. Не хочу. Не хочу к порождениям тьмы. Не хочу последний, мать его, бой, тысячу раз благородный - не хочу, не… Мне полагается еще пир в Алмазных залах гномских деширов. Только я ведь сблюю каждый проглоченный кусок. Наверное, медлить не стоит. Я и так дотянул до почерневшей кожи и характерного серебристого блеска в глазах. Трус и ничтожество. Вранье, будто Стражи – герои. Большинство – такие как я. Вот где правда. Мы ссымся от ужаса при мысли о последнем ритуале, мы редко обсуждаем это и каждый из нас трижды проклял день Посвящения, орден, вымерших грифонов и собственный жребий. Я задыхаюсь от запаха лавы и камня. А Орзаммар так же безумен, как Денерим и встреченные по дороге селения; но мне нет дела, я шаг за шагом приближаюсь ко входу на Глубинные Тропы, грызу распухшие губы и трясусь. Вот правда: я никогда не хотел защищать мир от порождений тьмы. Я искренне желаю ему сдохнуть. У самого входа задаю вопрос гномскому стражнику – какого гребаного гарлока все двинулись крышей? Получаю путаный ответ о небесном огне – неотвратимом финале Тедаса Мы обречены, сообщает гном. Мы все умрем. Я начинаю хохотать - до спазма в горле, до боли в диафрагме, не останавливаюсь даже когда врата на Глубинные Тропы грохочуще захлопываются за моей спиной.