Киркволл ждет

В год тридцать пятый Века Дракона сделались небеса багряными. Церковь молчала, а с нею и правители государств, но не сумели удержать правду. В год тридцать пятый Тедас узнал о «небесном огне». В год тридцать пятый, и без того взрывоопасный как неочищенный лириум, Киркволл стал безумен. * Ступени Церкви полны людей. Согбенные в молитве тела напоминают мертвецов, сгнивших и протекших друг в друга трупной жижей. Еще - кремово-блеклых личинок, копошащихся в куске мяса. Но личинки не воют и не молятся. А мертвецов городская стража аккуратно собирает и сжигает на Рваном Берегу каждый день. Изо дня в день. Даже сегодня. Авелин давно утратила контроль над городом – справедливости ради стоит отметить, что вся власть утратила контроль; ни Мередит, ни верхушка аристократии не сумели сдержать одуревшую толпу. Киркволл всегда напоминал бочку кунарийского порошка, но Авелин подозревает: сейчас таков весь Тедас. Бочка взлетит на воздух завтра. Надо успеть сжечь трупы и принять доклад. Авелин не дает спуску своим ребятам. Разве что разрешает повидаться с семьями. Ее могли бы возненавидеть за черствость - эй, какая еще работа перед концом мира. На самом деле, стражники благодарны ей. Просто занимайся своим делом. Просто пытайся удержать клочья расползающегося трупа. Ее маршрут пролегает мимо Церкви, никто не просит заходить внутрь, но Авелин все-таки заходит. Церковь забита до отказа. Здесь люди напоминают уже живой ковер, неподвижные, за исключением бормочущих молитвы губ. Густой душный запах немытых тел, порой и нечистот, поднимается к потоку. Авелин приходится ступать с нехарактерной осторожностью. Она не хочет отдавить кому-то руку или ногу. Это ничего не значит за ночь до конца мира, и все-таки Авелин аккуратно ищет свободные пролеты щербатого камня, бренча доспехами и тяжело дыша от усердия. Люди-личинки облепляют кожаные сапоги, плывут зловонным газом. По крайней мере, эти молящиеся никого не убивают, думает Авелин. Среди преподобных братьев и сестер она замечает Себастиана. У старкхевенского принца – такое же неподвижное личиночье лицо, как у остальных. Голубые глаза выглядят дешевыми стекляшками. Он молится, выводя Песнь Света. Певческий голос у него красивый, только какой-то тонкий, словно у кастрата. Авелин он не видит, пока та не склоняется, задевая выбившимися из-под перевязи рыжими прядями лицо Себастиана. - Ты правда думаешь, что твое место здесь? Это жестоко - вырывать его из сладкого бездумья. Себастиан моргает фарфоровой орлейской куклой. - Место мое среди отчаявшихся. Возношу молитву Создателю нашему, дабы смилостивился. - Вряд ли получится, парень. Себастиан пожимает плечами: - В юдоли земной или на пути сквозь Тень, пощадит Создатель наши души. Я верю. Авелин хватает его за шиворот, за глотку, чуть не до хруста. Она думает об Уэсли. Умирал ли он так же, сожженный изнутри скверной? - Ты мог бы помочь, Себастиан. Например, твоим людям. Повсюду короли, тейрны, даже Верховный Архонт Минратоуса поступают как полагается правителям. А на что годен ты, принц? Прятаться здесь? «Быть еще одной личинкой?» Он мягко отстраняет ее ладонь. - Мы удерживаем Киркволл… по крайней мере, пока город не захлебнулся кровью, как твой Старкхевен, принц. Ты должен быть там. Почему ты здесь?! Авелин кричит, разбрызгивая слюну. Капли прозрачно поблескивают на лице Себастиана. - Молись, если хочешь, но с ними! Она отталкивает его. - Ладно. Твое дело. Я пойду, у меня еще четыре часа, - «до конца», - дежурства. Авелин уходит. Выведенные от транса молельщики уступают место, — так что идет она, как прежде, полновесно ступая широкими шагами. На секунду ей мерещится, что Себастиан идет за ней, но Авелин не оглянется, в любом случае. * Изгнанная и проклятая родом ее, вернулась она в день, когда небо воспламенилось. Не осталось пастырей в роде ее, она же просила следовать за нею. Иные укрепили сердце свое и отреклись вновь, повторяя: виновна ты в колдовстве черном, магии запретной, уходи – даже в день последний отвергаем мы тебя. Чудищем и врагом называли ее. Но говорила проклятая: вот, вы плачете, клянете судьбу, и страх в сердцах ваших, страх смертный пред огнем небесным. Идите за мной, устрашенные, и знание древнее да поможет нам. И на колени стала она пред родом ее, моля о прощении. И были те, кто простили ее, и пошли за нею. Мерриль сама удивлялась: почему до сих пор не валяется среди камней Расколотой Горы со стрелой в горле? Клан имел право убить ее. Она виновна в гибели Хранительницы, и в прошлый раз она со злыми слезами требовала: убей их всех. Хоук отказался. Я уведу ее, сказал он. С тех пор Мерриль его не видела. Клан тоже. Но клан принял ее. Мерриль не отрекалась от магии. Напротив, вернулась с осколками черного зеркала-Элувиана, прижимая их к груди, точно младенца, и потребовала разговора с хагреном – старейшиной клана. Главным теперь, после смерти Хранительницы. Мерриль оставалась Первой. В конце концов, Маретари никогда не отвергала ее. Слово ее значило больше, чем слово хагрена. За ней пошли. Десять или пятнадцать эльфов – совсем молоденьких, младше самой Мерриль, некоторые еще без татуировок-валласлин - может, примкнувшие к клану городские. Она шла опустив голову, стараясь не смотреть в набухшее гниющей раной небо. Она знала, что делать. И поднялась та, что отвержена была родом ее, в земли зачарованные, в земли мертвых. И шли за ней другие, не страшась злобных духов и иных чудовищ. Привела их проклятая к могиле Главы рода, другие же повторяли всякое ее деяние. Поклонились они земле священной. Велела проклятая склонить головы и покориться ей. У Мерриль руки дрожали. Небывалое дело, но понять можно: магия крови – магией крови, но вдруг не сработает заклинание? Вдруг опять все разлетится вдребезги, слепым зеркалом, пустотою? Эльфы стояли на коленях, вытянув шеи, словно стайка одурманенных змеей птиц. Мерриль была коброй. Мерриль оставалось впрыснуть яд Элувиана в их тихо дрожащие жилки. - Я… я хочу объяснить, - проговорила она и махнула черным осколком-кинжалом. – Чтобы вы поняли, зачем мы это делаем. Надгробье Маретари укоризненно поглядывало справа. Алтарь АшаБелланар – слева. Мерриль поджимала ноги; жесткая демонова трава, в изобилии разросшаяся по темной горе, колола пятки. - Так нужно, - сказала она. И стала петь однажды изгнанная о скорби нашей, о сне-Утенера, что долог, но не вечен. Пела она о памяти нашей, о величии народа нашего, и клялась: даже огонь небесный не порушит до основания, сильны корни сильвановы, говорила однажды изгнанная, горит верхушка, но по весне поднимаются из пепла побеги. И засмеялись плачущие, и возрадовались. Мерриль была последней. Остальных сплела кольцом – тонкие пальцы, тонкие ступни, ладонь в ладонь; раскрытые рты и распахнутые глаза с неподвижными зрачками. В зрачках отражалось, упрямо и зло, полыхающее небо. Небо уже осыпалось огненными камнями. Кровь эльфов ползла к алтарю АшаБелланар, что возрождается из небытия. - Мы тоже, - прошептала Мерриль. – Мы тоже вернемся. И, ровным ударом рассекая сонную артерию, именно ей вознесла молитву. * Грудь Изабеллы подпрыгивает при каждом рывке-фрикции. Глядя снизу вверх, вколачивая член в горячее, мокрое, текучее нутро, Фенрис думает, что каждая грудь Изабеллы – с голову младенца. Проще говоря, у нее клевые сиськи. Изабелла нагибается, чтобы поцеловать, но Фенрис уворачивается. Секс-сексом, а поцелуи в губы – чересчур. Это как-то слащаво, в конце-то концов. Изабелла усмехается, продолжая скачку; бедра у нее сильные, а Фенрис – хрупкий, но тоже отнюдь не слабак. Фенрис долбит с яростью, словно мечтая проткнуть насквозь, чтобы сперма выплеснулась из горла. Изабелла низко, бархатисто стонет. Еще она шепчет – у тебя волосы совсем красные; и это правда, бесцветные пряди напитались чужой кровью, стали пурпурными, скоро заскорузло засохнут, и тогда Фенрис нырнет в какую-нибудь бадейку… или не станет тратить на это время. Еще многих надо убить. И пару раз потрахаться. Двуручник Фенриса валяется поодаль - рядом с беспорядочно сваленными кусками чьих-то тел. Разрубленная пополам голова дразнится неприлично-длинным языком. Желтая пятка с уродливой мозолью переходит в срез стопы. Кусок ребер напоминает о яичнице с беконом. Не прерывая скачки, Изабелла сдергивает с чьего-то волосатого пальца перстень. Рубиновый, как закат и – банально, но факт, - как свежая кровь. На шее Изабеллы звякает около десятка ожерелий – матовых жемчужин, похожих на бледных аристократок-девственниц, рубинов, молочных опалов, янтаря, топазов. Конечно, сапфиров тоже. Сапфиры напоминают о море. Фенрису нравится убивать. Фенрису нравится секс с ней. Изабелле нравятся красивые побрякушки, секс и море. На самом деле, они убивали довольно осмысленно. Их жертвами становились остатки банд работорговцев, отступники, работающие на Общество и другие бандитов, которые повылезли из Клоаки, закоулков, гнусных нор. Точно жуки-древоточцы, если бросить кусок дерева в воду. Или - крысы. Изабелла заставляет Фенриса колотиться дико, часто, надрывно. Случка. Трах. Ебля. Тысяча слов. Фенрис проговаривает фразы на тевинтерском, отчего Изабелла смеется. Звенит золотом, самоцветами и смеется. Сперма и женские соки пахнут морем. А потом одергивает короткую недо-юбку и тащит Фенриса за собой. - Быстрее, зеленоглазик. Быстрее. Фенрис едва поспевает за ней, а Изабелла уже видит в порту свой корабль. Они сыты кровью, сыты золотом и сексом — готовы к смерти - Смерть – это как море, - говорит Изабелла. Фенрис кивает. - Представляешь? Какая-то хреновина бахнется на нас. Бум! И все! Фенрис смеется глухим, мягким, как змеиные объятия, смехом. Он оглядывается на мертвых работорговцев-бандитов. - Метеор, - уточняет, вспомнив тевинтерское слово. - Какая разница? Будет весело, - обещает Изабелла. И тогда Фенрис все-таки целует ее. * Котенок светло-рыжий, голубоглазый с рысьими кисточками на ушах. Помойные кошки Киркволла могут похвастаться происхождением от камышовых котов Ферелдена и мелких оцелотов Рваного Берега. Котенок цепляется за мантию Андерса. Хоук наблюдает. Котенок пьет молоко из пипетки. Хоук прихлебывает кислое до горечи вино. Андерс не обращает внимания на Хоука, зато чешет рыжего зверька за ухом. - Ты слышал? Фраза неразборчива. Хоук звучно рыгает; переполненный жратвой и алкоголем желудок грозит извергнуть содержимое прямо на пол спальни. Распугать всех андерсовых котят, вот смеху-то будет. - И-или… ты… все с-свои долбаные… листовки… с котятами… Андерс отпускает котенка, чтобы сплести отрезвляющее заклинание. Субъективно оно напоминает удар дубиной по темечку, но Хоуку и впрямь куда лучше: мысли выстраиваются ровными рядами, изо рта пропадает гадостный вкус пойла и блевотины… и хочется орать: - Бля, Андерс… Нахера? Хоук трясет косматой головой. - Ты чего, не знаешь? Просрал новости за котятами и листовками? - Я все знаю, - тон Андерса ровный. Тон мага-целителя, доктора, а не одержимого-революционера-далее по списку; и лучше список прекратить прямо сейчас, не то Хоук все же сблюет. - Миру пиздец! Пиздец, ты понял? – хватает Андерса за шиворот мантии, отпугивая котенка, трясет и сдавливает пальцами кадык на колючей шее. Тот даже синим не светится, пожимает плечами. - Я знаю. То есть, я не верил бы Орлею - тамошний Университет под пяткой Церкви, а вот тевинтерским астрономам – вполне. - Тогда какого хера ты сидишь здесь и кормишь эту падаль молоком? – Хоук отшвыривает зверька, наваливается на Андерса, больной и горячий от животного страха. От страха же член стоит торчком. В последние часы их мира Хоук желает пить, жрать и трахаться. Какого хера Андерс… - Отвали, Хоук. - Одержимый! Андерс улыбается. В уголках рта голубые искры. - Знаю. Боролся за свободу, но борьба больше не имеет значения. Церковь держала магов страхом и готовностью самих магов подчиняться. Теперь... теперь будь что будет. Оковы будут разорваны в любом случае. Мы победили. Он встает с кровати, вкрадчивым «кыс-кыс» подзывает питомцев. Хоук тупо наблюдает за десятком разноцветных, полосатых, пятнистых кошек и котов. - Может, все закончится. Может, и нет. Андерс пожимает плечами: - Лично я собираюсь накормить столько котят, сколько успею. * За Варриком увязалась девица – рыжая, голубоглазая, - хорошенькая, пожалуй. Бьянке она не особенно понравилась, конечно, но Варрик успокоил: почему бы и нет? Увязалась так увязалась, пускай. Одежда на девчонке церковная, и, по правде, надоели Варрику все эти люди в юбках хуже пареных нажьих хвостов, — но проповедями да занудством не стала голову морочить. Просто шли они вместе – Варрик, Бьянка и рыжая. Девица назвалась Лелианой. - Ты та самая, - подмигнул Варрик. - Да, - не стала врать рыжая. - Жаль, что твой Страж сейчас ничем не поможет. - Как и Защитник, - парировала Лелиана. Варрик расхохотался. Они бродили по обезумевшему городу. Под ногами хлюпало – не всегда кровью, куда чаще – вином. Умирать накануне смерти торопились немногие. Аристократ в парче и шелке разбрасывал золото. Золото звенело, катилось в крысиные норы, падало в стоки Клоаки. Несколько перстней и медальонов подобрала эльфийская парочка и, залившись визгливым смехом, стала трахаться прямо тут, прижавшись к стене. Девчонка закинула парню ноги на бедра и тонко охала, когда всаживал особенно сладко. - Твоих сородичей почти не осталось, почему? – спросила Лелиана. - Гномы ушли под землю. Проклинают небо, бухтят – мол, «а мы всегда говорили» и надеются пересидеть. Болваны. Варрик царапал грифелем недописанную книгу. Аристократ, эльфы… вон там парень голым выплясывает, тоже забавно. Лелиана достала лютню, перебирала струны, вплетая в оргиастично-безумные вопли тонкий серебряный перезвон. Они шли дальше. Мимо распахнутых Казематов, откуда разбежались маги и храмовники, но не все. - Маги надеются что-нибудь придумать и отразить удар небес. А преподобные сестры и матери молятся о спасении вместе с храмовниками, - пояснила Лелиана. Варрик благодарно кивнул, записывая. Мимо Церкви, мимо борделя. Они не отличались. Мимо поместий аристократов и бедняцких хижин; от Верхнего Города до Клоаки шли Варрик с Лелианой. Мир умирал. Люди ждали – сексом, вином и элем, лириумом и пьянящими травами, кровью, молитвами, золотом, преступлениями и благодеяниями. Варрик задержался у распахнутого окна, за которым мирно спал в кровати мужчина – ночной разбойник из Общества, наконец-то отсыпался. Книга Варрика разбухла от историй, точилась ими, словно переспелый персик – соком. Лютня Лелианы рвалась петь. - Столько историй, - качал головой Варрик. - И песен. И сказаний, - вторила Лелиана. - Будет жаль, если их никто не услышит, не споет, - добавляла она, а Варрик поглаживал сочленения Бьянки и улыбался. Он знал: мир может рухнуть, но сказания и песни вечны. Впрочем, Лелиана знала тоже. * Киркволл ждет.