ID работы: 14412767

Exuvium

Гет
NC-17
В процессе
14
Горячая работа! 5
автор
Размер:
планируется Макси, написано 128 страниц, 13 частей
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора / переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
14 Нравится 5 Отзывы 9 В сборник Скачать

Часть 1. Виварий. Глава 1.

Настройки текста
Примечания:
Назойливое, нескончаемое моргание старой, пыльной лампочки в полутёмной палате ничуть не раздражало, не привлекало к себе никакого внимания, так же как и периодическое, частое пищание монитора. А тот стоял на тонкой металлической ножке, напоминал невзрачный, недавно распустившийся отвратительный бутон. Однако смотрели на него обычно чаще и пристальнее, чем на огромные прекрасные букеты, да и искренних эмоций этот «цветочек» повидал немало: и грусть, и радость, и страх. Даже сейчас потухший взгляд, устремлённый в сторону мелькающих цифр, выделяющихся на чёрном экране, постепенно наполнялся надеждой, стоило только увидеть хоть какую-то, пусть и слабую, но положительную динамику жизненных показателей. Одни ровные, ритмичные скачки на прямой зелёной линии, совпадающие с заглушенным писком чего стоили. В таких случаях ни о каком раздражении не могло идти и речи. В таком душном, переполненном специфическими, незнакомыми запахами приближающейся смерти Шелби и очнулась. Покрасневшие серые глаза наконец оторвались от монитора, снова стали метаться по палате, пытаясь зацепиться за то, что, по её мнению, могло принести хоть какое-то облегчение в её отвратительную жизнь. Светло-зелёные стены с трещинами, покрытые пылью, повидавшие немало чужих слёз, будто устремили на сжавшуюся девушку свои сочувствующие взгляды. Уж они, как никто другой, понимали её в тот момент, когда никто не мог. Хотя на обшарпанном столе, который, видимо, вытащили работники больницы из пыльной кладовки, стояло множество подношений от местных жителей. Некоторые приносили небольшие букеты, кто-то — мягкие игрушки, были среди этого обилия безделушек и сладости, завёрнутые в яркие обёртки. Будто от них человеку, висевшему на волоске от смерти могло стать лучше. Шелби до скрежета сжала зубы, будто хотела сейчас ими перегрызть глотку каждому, кто сделал палату похожей на мемориал. «Выздоравливайте», «Скорейшего выздоровления», «Поднимитесь, шериф Эртон, защитите нас от зла» — надписи на небольших плакатах и записках расплывались во время очередного прилива слёз, и девушка отвернулась, чтобы не видеть их. — Как же глупо, — прошипела она, позволяя себе злиться. В палате её никто не слышал, никто не сочувствовал и не видел такой жалкой. Единственный человек, который понимал её и искренне любил, сейчас лежал на одной из коек, на той, что стояла ближе к окну. Всего их было три, но остальные две пустовали. А как хотелось, чтобы палата была вовсе свободна от пациентов, а человек с перевязанной головой, бледный, словно мертвец, улыбнулся ей, взял за руку и сказал, что они сейчас вместе пойдут домой. Но изо рта Уильяма Эртона, шерифа города Апостема, вместо слов вырывалось только спокойное, шумное дыхание. И глаза его были закрыты, а веки потемнели и ввалились, будто грозились и вовсе утонуть в глазницах. Сколько себя Шелби ни уговаривала уйти, чтобы прекратить ужасную пытку, оставить в покое измученного тяжёлым ранением отца, она упрямо ждала его пробуждения. Как она могла есть, спать и беззаботно жить, когда единственный близкий ей человек лежал без сознания в реанимационной палате? Девушка пообещала себе, что обязательно дождётся его, даже если придётся ночевать в больнице. Приобретение спального мешка в ближайшем походном магазине не составило бы никаких проблем. Только за окном уже давно стемнело, а на белых настенных часах маленькая чёрная стрелочка медленно двигалась по циферблату, неумолимо приближаясь к десятке. И как только она дёрнулась в очередной раз, пересекая собой цифру, в палату зашла медсестра. — Вы ещё здесь? — беззлобно спросила женщина лет пятидесяти, поставив возле двери ведро с мутной жидкостью. Тошнотворный запах хлорки сразу ударил в нос, и побледневшая девушка пошатнулась, будто ведро выстрелило в неё этой отвратительной жидкостью, запах которой она с детства не переносила. Если бы с утра у неё в желудке была хоть какая-то еда, её бы точно вырвало прямо на кафельный пол. К счастью для местной работницы, рвотный позыв осел в горле комом, который не собирался сдвигаться с места. Шелби прокашлялась, чтобы избавиться от неприятного ощущения, затем слабо кивнула, пряча помутневший, усталый взгляд от зорких глаз женщины. К ней постепенно начала возвращаться чувствительность, стоило услышать тихое копошение: сразу заныла поясница от долгих и неловких посиделок на металлическом стуле, а глаза жгло из-за солёных слёз. — С самого утра здесь сидите, девушка, отдохнули бы дома. Вы ему здесь вряд ли чем-то поможете. Шелби разом проглотила мешающийся ком, услышав совет, затем снова посмотрела на женщину. К счастью, та в это время начала уборку палаты и осуждающего взгляда несчастного человека не увидела. А девушка не понимала, почему так сильно злилась на людей, которые ничего плохого ей не делали: в особенности на тех, кто хоть как-то хотел помочь шерифу Эртону, пострадавшему при исполнении. Она вспоминала тёплые слова, которые говорили люди, пробравшиеся в палату через связи или тайком, всё ещё ощущала на своих сгорбленных плечах неуместные прикосновения таких же опечаленных людей. Она не видела никого, слышала только неразборчивые, заглушенные фразы: те не могли добраться до девушки через плотную вакуумную стену, которую она возвела вокруг себя. Кокон, сотканный из сожалений и отчаяния, окутал её со всех сторон, будто мог защитить от горя. Только от приятных слов и сожалений становилось ещё паршивее. И в какой-то момент Шелби поняла, что задыхается в этой тесной, медленно сжимающейся вокруг неё палате. И если бы не паника, подступившая к ней, заставляющая сердце бешено стучать о рёбра, а пульсации в висках — заглушать её собственное шумное дыхание и пищание монитора, она бы никуда не ушла. Но от отравляющего чувства безнадёжности, болезненного вида отца, тошнотворного запаха хлорки и свежих цветов девушка могла спрятаться только дома. Она медленно поднялась со стула — как же тяжело ей это далось — и пошла на ватных, онемевших ногах к выходу, не оборачиваясь. Если бы она посмотрела на отца снова, то не смогла бы вернуться домой. С больницы, казалось, Шелби убегала, а не шла. А до самого дома она словно не дышала. Переступив порог своего убежища от плохих мыслей, она громко выдохнула, затем попыталась вдохнуть с новой силой. Только воздух в гостиной был таким же спёртым и тяжёлым, как и в палате, и к нему вскоре присоединилась тишина, давящая на барабанные перепонки. Она напоминала протяжное пищание монитора, предвещающее нечто неизбежное и ужасное. Дрожавшими пальцами Шелби начала судорожно искать в полутёмной гостиной старый пульт с вечно заедающими кнопками, который всё время забывали заменить на новый, затем с горем пополам включила телевизор. Когда яркий экран осветил её испуганное, бледное лицо, девушка поняла, что дышит слишком громко и отрывисто, будто её саму ранили. Простая тишина не на шутку её перепугала, хотя она частенько оставалась одна дома. Всё-таки ничто не могло спасти её от ужасных мыслей. Наоборот, место, в котором она надеялась найти спасение, словно давило на кровоточащую рану, делая больно, ужасно этим пугая. Не успев успокоиться, Шелби натыкалась взглядом на семейные фотографии, развешенные по гостиной и закрывала глаза, чувствуя, как под веками скапливаются слёзы. Нет, здесь ничуть не легче. Здесь есть запах, воспоминания, вещи. Рука сама тянулась к клетчатому пледу, который лежал на мягком кресле, но даже этого девушке было мало. Она закуталась в него, словно в кокон, и взяла уже потрёпанный чёрный футляр для очков, покрытый змеиной кожей — дорогой подарок друга семьи на юбилей, который Уильям никак не мог заменить. Он ценил каждую памятную вещь, до последнего не хотел расставаться с ценными подарками, а Шелби никак не могла его понять, но теперь ей будто впервые за долгое время открыли глаза. Во всех этих вещах хранилась память, именно поэтому от них ещё сильнее хотелось избавиться, чтобы они не терзали душу. Девушка сдавленно выдохнула, зацепившись взглядом за новую бейсболку, лежавшую на кофейном столике, аккурат подле футляра. Вещицу она подарила отцу на его повышение. В тот день они вдвоём смотрели по телевизору соревнования по боксу, пили холодное пиво и от души веселились. Теперь же смотреть на подарок не хотелось, ведь шериф Эртон пострадал именно из-за своей новой должности. Последней каплей, переполнившей чашу спокойствия, стала недавно сделанная фотография, для которой ещё не купили рамку. Тем не менее она лежала рядом с самыми дорогими сердцу Эртона вещами, бережно прикрытая от пыли свежим выпуском газеты. На ней была запечатлена девушка, похожая на парня из-за короткой стрижки, заплаканная, но до безумия счастливая, ведь рядом с ней был человек, который поддержал её выбор. «Ты прекрасно выглядишь» — прозвучал над ухом знакомый, ласковый голос, и Шелби подняла голову, на мгновение замерев в ожидании. Но её ждала только пустая гостиная, освещённая экраном телевизора и светом, короткой полосой протянувшимся из коридора. Вместо того чтобы подбежать к галлюцинации, которая уже растворилась в полутьме комнаты, девушка осторожно прикоснулась пальцами к веснушчатым щекам улыбающегося мужчины, смотревшего на неё счастливым взглядом с фотографии. Чтобы ещё раз убедиться в том, что Шелби послышался до боли родной голос, она снова подняла голову, но так и не увидела ничего нового. Только пугающее, отвратительное место, наполненное воспоминаниями. И поначалу девушке было страшно их принимать, но со временем она успокоилась, представила, что сидит и ждёт отца с очередного дежурства, как делала в последнее время довольно часто. Она ложилась на диван, заворачиваясь в плед и надеясь, что родной человек вернётся целым и невредимым, принесёт вместе с собой счастье и домашний уют, прогонит скуку и тишину. Шелби шмыгнула носом и вытерла слёзы с покрасневших щёк и закрыла глаза, вслушиваясь в монотонную болтовню ведущего телешоу, который из кожи вон лез, чтобы хоть как-то привлечь скучающего зрителя. Девушка медленно утопала в сладкой дрёме, которая окутывала её нежным, мягким одеялом, сотканным из приятных грёз. В них Уильям Эртон, ужасно уставший, но счастливый, немного поправившийся, но не потерявший своей обаятельности, а самое главное — здоровый. Он обязательно зайдёт в гостиную прямо в помятой форме, поставит на кофейный столик коробку с горячими пончиками и стакан с ароматным кофе, затем со всей нежностью погладит дочь по голове, будя её, чтобы та не спала в гостиной. Так он делал всегда, и этот раз не должен был стать исключением. Только теперь девушку будило не ласковое прикосновение к коротко стриженной макушке, а громкий, навязчивый стук в дверь. Он был монотонным, однозвучным и сильным, словно о металл бился огромный маятник колыбели Ньютона. Шелби быстро поняла, что навязчивый звук реален и такими темпами на чёрной, глянцевой поверхности появится большая дыра, через которую можно будет переговариваться, как через окошко регистратуры в больнице. Больница. Вспомнив вчерашний день, девушка вскочила с дивана и тут же упала на пол. Ноги запутались в пледе, и Шелби дрожавшими от волнения руками пыталась избавиться от своеобразных пут. Глубоко в подсознании ещё теплилась надежда: казалось, что тяжёлое ранение отца было всего лишь сном и в дверь так настырно стучал именно он. Сердце с новой силой забилось о грудину, будто только сейчас начало гнать застоявшуюся кровь по венам, а по телу прошлась волна приятной дрожи. И навязчивое ощущение это не хотело покидать воспалённый мозг девушки, крутилось в голове, как шестерёнка в огромном механизме. Тихо ругаясь себе под нос и улыбаясь, девушка бежала к двери, потирала ушибленные коленки и пыталась засунуть ключ в замочную скважину. — Ты не поверишь, что мне приснилось сегодня, — прохрипела она, быстро открывая дверь столь желанному гостю, но вдруг замерла. От улыбки, застывшей на её лице всего на пару мгновений, ничего не осталось. Вместо неё настойчивого нарушителя спокойствия одарили только растерянным и разочарованным взглядом. Шелби ждала кого угодно, но только не свою мать, облачённую в чёрное платье. Та, заметив улыбку дочери, хмыкнула и быстро растянула губы в ухмылке, словно увидела нечто занимательное. Она воспользовалась замешательством девушки и ловко проскользнула в дом, в котором когда-то жила. — Случилось что-то хорошее? — спросила она, не здороваясь и нагло врываясь в хрупкий мир, наполненный драгоценными воспоминаниями. Шелби пребывала в состоянии коматоза, напоминая оглушённую рыбу. «Чёрное платье. Почему именно оно?» — хотела спросить она у женщины, которая терпеть не могла этот цвет. Но слова застряли в горле. Глаза снова наполнились бы слезами, если бы они не были иссушены рыданиями, но одного взгляда на девушку было достаточно, чтобы понять — она хочет снова выплакаться. Выплеснуть боль, которая начала сдавливать сердце, мешая ему биться. В какой-то момент даже показалось, что оно и вовсе остановилось. От находчивой и жизнерадостной Шелби теперь осталась только оболочка. Она замерла в ожидании, боялась услышать два ужасных слова, которые грозились выстрелить ей прямо в грудь: как раз туда, где секундами ранее можно было услышать биение, где теплилась жизнь. А женщина словно специально не торопилась сообщать новости: медленно ходила по гостиной, посмеивалась над фотографиями, по-хозяйски оглаживала новый диван, подняла с пола плед, громко цокая, затем удобно устроилась в мягком кресле и закурила. Шелби ненавидела запах табака, да и отец её не мог похвастаться любовью к сигаретам, а Маргарет знала это. Она с особым наслаждением выпускала терпкий дым из ноздрей и рта, поглаживая тонкими пальцами приятную на ощупь обивку кофейного цвета и с особым вниманием наблюдая за дочерью. Далеко не пухлые губы вовсе стали тонкой полоской, побелели, а серые глаза по цвету напоминали мокрый асфальт. В них невозможно было уловить хоть что-то, кроме гнева и раздражения: они затмили даже страх и растерянность. С короткими волосами девушка ещё больше напоминала отца, с которым была похожа, как две капли воды. Но сейчас женщину настораживало вовсе не это. Если бы Маргарет сейчас снималась в фильме, она бы подумала, что попала в какой-нибудь мистический триллер, а в коридоре сейчас стоял призрак девушки, некогда живущей в полузаброшенном доме. И он медленно шёл к ней, не опуская глаз, надеясь так напугать артистку, заставить её кричать от страха приближающейся смерти. Но у опытной лицедейки вызвать какие-либо искренние эмоции было тяжело. Шелби, в отличие от неё, всегда была открытой, не скрывала своих чувств, смело показывала ненависть к женщине, которая бросила её, едва малышке перевалило за год. Ровно до восемнадцати лет девушка ничего не знала о своей матери, будто её и не было вовсе. Благодаря своему отцу она не чувствовала потребности ещё в ком-либо, ведь у девочки было предостаточно внимания. И больше всего Шелби ценила то, что Уильям Эртон совмещал тяжёлую работу и воспитание дочери, чего не смогла сделать молодая Маргарет. И мужчине было тяжело: ему приходилось часто просить родителей, чтобы те присматривали за маленькой внучкой. Но после работы он всегда уделял Шелби время, несмотря на сильную усталость, потому что девочке необходимо было чувствовать любовь и заботу. А успешная актриса не вспоминала о своей семье на протяжении нескольких лет, затем на заре своей популярности вернулась к бывшему мужу, надеясь, что тот её примет. Так всё и случилось, ведь бывший партнёр был добрым и отчасти наивным, так и не смог забыть свою первую и единственную любовь, хотя не рассказывал об этом никому, даже Шелби. Девушка безумно злилась, поклялась себе до последнего дня своей жизни помнить тот злополучный восемнадцатый день рождения, когда незнакомая женщина с лисьим взглядом и высокими скулами ворвалась в тихую жизнь их семьи. Одетая в дорогое, переливающееся на свету элегантное красное платье, сочетающееся с не менее яркой помадой, Маргарет снова очаровала несчастного мужчину. Никто не мог устоять перед её тёмно-карими глазами, радужки которых сливались со зрачками, делая взгляд бездонным, похожими на Марианскую впадину. Она в одно мгновение подлетела к девушке на высоких каблуках, и Шелби окутал тошнотворный запах приторного парфюма, табака и карамели. Тонкие женские руки обхватили плечи, словно змеи, а над ухом раздался тонкий, хрипловатый голос: — С днём рождения, Шелли. Чужое имя резануло по ушам, заставляя девушку отшатнуться и с недоумением посмотреть на незнакомку. Она даже не удосужилась узнать точное имя своей дочери, чтобы нормально поздравить её: не это ли говорило о полном отсутствии интереса Маргарет ко всему, что касалось семьи? Только в тот день Шелби увидела настоящую эмоцию на лице женщины — стыд. Хотя казалось, что он и вовсе отсутствовал, раз чужой человек посмел разрушить такой трепетный, памятный день. Но и этого актрисе было мало. Она отравляла семейный уют и некогда счастливую семью своим присутствием два года, редко уезжая на съёмки в скучной опере или на фотосессии, чтобы испортить своим постаревшим лицом обложку второсортного журнальчика. Такие дни Шелби ждала, как второй приход Иисуса, да и сам глава семейства, казалось, вздыхал с облегчением, стоило только стуку каблуков стихнуть. Хотя иногда у него безумно болела голова: в ней будто эхом раздавались звонкие постукивания шпилек по плитке и дереву. Первое время Маргарет старалась наладить отношения с дочерью: привозила ей различные сувениры с городов, в которых она выступала, но все они потом благополучно летели в мусорную корзину. Поначалу женщину стыдил взгляд серых глаз, который прямо говорил: «Тебе здесь не рады. Можешь проваливать». Попытки купить любовь и смирение девушки длились ровно полгода, пока Шелби прямо не сказала артистке, что подарками та свою вину загладить не сможет. Обида, смешанная с непониманием и юношеским максимализмом делали из девушки этакого зверька, которого невозможно было приручить. И все каждодневные придирки, представления, которые специально затевались младшей втайне от отца напоминали соперничество животных за территорию. Более молодая особь пыталась показать старой, где её место, с концами выгнать её из дома, да так лихо, чтобы она не посмела даже подумать о возвращении. Тогда и начался период разбитой посуды, смытой в унитаз косметики, разорванной и разрезанной одежды. Маргарет не смогла этого стерпеть и покинула злополучный дом со скандалом. Ей тогда безумно хотелось оттаскать наглую девчонку за волосы, истоптать её в осколках любимой разбитой чашки, но она могла только выкрикивать ругательства, собирая оставшиеся пожитки в чемодан. Она надеялась выпросить поддержку хотя бы Уильяма, но мужчина не собирался помогать женщине, которую, вопреки своим чувствам, всё же считал чужой. Дом не принимал её, выплёвывал с позором, будто испорченную еду. Но даже этот факт не так сильно разозлил женщину, как взгляд Шелби. Победный, наполненный гордостью, тот сверкал, как лунный камень, был ярче и твёрже любого алмаза. Девушка упивалась своей победой, но сейчас глаза её потухли, а губы, некогда растягивающиеся в широкой улыбке, пестрили многочисленными ранками. И женщина, положив одну тонкую и изящную ножку на другую, наслаждалась этим видом, стряхивала пепел на свежую газету, которая лежала на высоком круглом кофейном столике, напоминающем гриб. — Отвратительно выглядишь. Что ты сделала со своими волосами? Знаешь, эта причёска тебе не идёт, — говорила она, затягиваясь сладковатым дымом и выдыхая его в сторону девушки, затем специально прошлась свободной ладонью по своим чёрным волосам, убирая их за тонкие плечи. Не хватало только бокала дорогого красного вина. Но даже если бы сейчас он был у Маргарет в руке, то она пролила бы его, испортив свой наполненный пафосом триумф. Рука с сигаретой дёрнулась, как и вся женщина, стоило только девушке кинуться в её сторону. Только вместо того, чтобы получить заслуженный удар по лицу, который женщине не раз наносили во время представлений и репетиций, она только увидела перед собой тонкую, бледную ладонь с длинными пальцами. В них были зажаты футляр, фотография и бейсболка. Девушка бережно отряхнула их от пепла и прижала к груди, затем затравленно посмотрела на женщину. Та в ответ только хмыкнула и затянулась снова. — Зачем пришла? — наконец заговорила Шелби, затем замолчала, удивляясь своему хриплому, дрожавшему, напоминающему бренчание басовой струны, голосу. — Да вот, хотела навестить свою неблагодарную дочь в такое трудное для нашей семьи время. — Она никогда не была нашей. Не смей так говорить, — прошипела девушка, сжимаясь и напрягаясь, словно ощерившаяся кошка. — Ты была у него? — Да. Только больше я тебе ничего не скажу. А то вдруг мой голос рассердит тебя ещё больше, и ты бросишься на меня с ножницами и разрежешь моё платье. Оно далеко не дешёвое, — повиляв в воздухе острым носком туфли, пробормотала женщина. В минутной тишине раздался очередной настойчивый, нетерпеливый залп стуков. Шелби невольно вздрогнула, цокнула, зная, что её замешательство не осталось без внимания коварной женщины. А та улыбнулась, расселась на кресле настолько вальяжно, насколько ей позволяло короткое платье с кокетливым вырезом на бедре. Она попыталась разбавить столь вызывающий для средних лет образ высоким хвостом, но вместо этого только выделила свой лисий взгляд. А, может, она и не старалась скрыть свою истинную сущность. Думать о таких мелочах девушка перестала довольно быстро, ловко вскочила с дивана и побежала открывать дверь настойчивому гостю, надеясь прекратить пытку для ушей в виде неутихающего стука. Сегодня будто все сговорились против Шелби, специально злили её и надеялись, что она из-за накатившей ярости потеряет рассудок. Подозрения снова пали на Маргарет, которой ничего не стоило пригласить сюда своего юриста и нотариуса, как только та прознала о ранении шерифа. Никто бы не удивился, если бы уже завтра из дома вынесли все ценности, а живущую там семью выгнали на улицу со скандалами и позором. Месть ожидали и о ней знали, поэтому девушка была особо осторожна и не собиралась сдаваться: костьми ляжет, но отстоит своё жилище. А сейчас она собирала последние моральные силы, чтобы выпроводить незваных гостей куда подальше с отчаянными криками, а, если понадобится, то и вовсе подерётся. «Ты сильная, Веснушечка, ты справишься» — тёплый голос отца прозвучал в голове, заставляя девушку улыбнуться и собраться с мыслями. Молитвы и надежды несчастной дочери шерифа были услышаны, ибо по ту сторону двери стоял ещё один близкий и дорогой её сердцу человек. Мужчина, который был лучшим другом шерифа Эртона, его заместителем и ко всему прочему лучшим другом Шелби, сейчас стоял напротив девушки. А та ничего не могла сказать, только поджала губы и взглянул на него с мольбой о помощи. Майкл Дженкинс, одетый в рабочую форму, приехал сразу после сдачи ночной смены, был уставшим, не менее расстроенным, поэтому смог ответить только протяжным вздохом. «Хотя бы не в чёрном» — с облегчением подумала Шелби, выдавливая слабую улыбку и пропуская мужчину в дом. Она искренне надеялась, что щелчок замка станет единственным звуком, который издаст металлическая дверь за сегодня. За весь этот месяц — ушам необходим был отдых от громких, грубых ударов с последствиями в виде писка, который давил на барабанные перепонки. Когда пульсация в голове, наконец, стихла, Шелби вернулась в гостиную, подошла к диванчику, на который удобно примостился уставший полицейский. Она мягко прикоснулась к широким плечам и спросила: — Сделать кофе? — Было бы неплохо, Шелби, — ответил мужчина и по привычке воровато огляделся, чтобы осмотреть комнату на наличие посторонних, затем снял с головы фуражку. За густыми чёрными вьющимися волосами скрывалась предательница-лысина, которая шла от самой макушки. Она появилась на голове Дженкинса недавно, чем сильно озадачила мужчину. Был ли причиной стресс на работе, или же всему виной стал скачок гормонов — на стеснительность такого изъяна факты мало влияли. Даже у неплохо сохранившегося для своих сорока лет человека, который уже приличное время вкалывал, как проклятый, на тяжёлой и напряжённой работе, Майкл имел свои комплексы. И самый главный из них стройный, голубоглазый брюнет, лицо которого покрыла трёхдневная щетина, тщательно скрывал фуражкой. Но даже такая черта его внешности никак не смогла затмить необычайную харизму и природный магнетизм мужчины. Шелби подошла к кухонной тумбе, на которой стояла кофемашина, бросила капсулу в специальный отсек, затем поставила одноразовый стаканчик под сопло́, зная, что полицейские сильно привыкают к таким мелочам, как прикосновение шершавой бумаги к пальцам и аромат терпкого напитка, смешанный с более слабым, но всё же ощутимым запахом картона. Девушка была рада, ведь могла наблюдать за тем, что происходит в гостиной, так как кухня от неё была разделена лишь длинной столешницей. Она могла продолжить разговор с Майклом, пока готовился кофе: ей хотелось узнать побольше об отце и заодно показать Маргарет, что лишнему слушателю здесь находиться совсем не обязательно. — Ты был у отца? Он ещё не очнулся? — спросила девушка, упираясь локтями в деревянную поверхность белой столешницы, и с особым вниманием пыталась выудить хоть какой-то намёк на лице мужчины. — Не торопись, милая. Я всё расскажу тебе, когда ты сядешь. Всё не так плохо, как ты думаешь, — успел успокоить девушку Дженкинс, улыбаясь и показывая ей ровные желтовато-белые зубы. — Сделай и себе тоже. Выглядишь уставшей. Наверное, всю ночь в больнице продежурила. Маргарет хмыкнула, сложила руки у груди и повернула голову в сторону кухни, чтобы смерить свою дочь насмешливым взглядом. — Конечно, — выплюнула она это слово, словно яд, надеясь, что хотя бы капля него попадёт на веснушчатые щёки, разъест эту бросающуюся в глаза деталь. Хотелось испепелить и тёмно-каштановые волосы, и серые глаза — всё, что хоть как-то напоминало Маргарет об Эртоне. — Я спала в гостиной. Вряд ли бы мне разрешили остаться в больнице. Тем более нужно было проследить, чтобы в доме не завелись вредители, — сказала девушка, когда зашла в гостиную и поставила стаканчик с кофе на более низкий и широкий столик, подобранный специально для дивана. Она смерила женщину недовольным взглядом, затем села рядом с Майклом, надеясь на его поддержку, ведь друг отца также плохо отзывался о Маргарет и всячески отговаривал Эртона от возобновления заранее обречённых отношений. И хоть ненависти у Дженкинса тогда было хоть отбавляй, сейчас он сидел спокойно, даже не планировал вступать с женщиной в словесную перепалку. Шелби списала всё на его усталость, поэтому не требовала от него помощи — ей пока хватало сил самой разобраться с незваной гостьей. — И правильно сделала, что пришла сюда. Я хотел обсудить с тобой кое-что очень важное, — сказал мужчина, игнорируя шипения и стреляющие взгляды, ясно давая понять, что в конфликте участвовать не собирается. Он отпил горячий кофе, громко хлюпая, затем не менее тихо вздохнул и снова прислонился спиной к мягкой спинке дивана. — Скажи сначала, как отец себя чувствует? — девушка никак не унималась. Напряжённая, встрепенувшаяся, она напоминала натянутую тетиву. — Он в коме. Хуже ему не становилось, состояние стабильное, — сообщил мужчина первую ничуть не утешающую новость, затем продолжил, — но есть проблемы посерьёзнее. Шелби вздрогнула, принялась тут же перебирать версии дальнейшего развития диалога. Она была готова услышать и о донорстве жизненно необходимых органов, представляла, как сама ляжет на операционный стол, лишь бы спасти отца. Но слова Дженкинса смогли удивить её так сильно, что с покрасневших от волнения щёк вмиг сошла вся краска. — Его могут убить снова, — полицейский наконец озвучил суть проблемы и мельком посмотрел в сторону заинтересованной таким поворотом событий Маргарет. Женщина даже немного придвинулась к краю кресла и упёрлась локтями в оголённые коленки, обрамляя скуластое лицо тонкими и длинными пальцами. — Что? — прохрипела Шелби, думая, что этот бред ей просто послышался. Она с надеждой взглянула на мужчину, а сама застыла в ожидании продолжения. Даже дыхание, казалось, на мгновение замерло, превращая бледную девушку в статую. — К сожалению, это не шутка, милая, — сказал не менее расстроенный и напуганный Майкл, несмело притрагиваясь к подрагивающему плечу, — я не должен был рассказывать тебе, но, думаю, Уильям хотел бы, чтобы ты знала подробности. Я не многое смогу объяснить тебе. Сама понимаешь — профессиональная тайна, да и осведомлён я не так хорошо, но вся суть заключается в том, что на твоего отца напал далеко не простой человек… Мужчина замолчал, почувствовав, как длинные пальцы с силой вцепились в его предплечье. Он испугался, широко раскрыл глаза, будто воришка, которого поймали прямо на месте преступления — не ожидал он такой отчаянной хватки. А смотреть в этот момент на юную копию шерифа с лисьим взглядом знаменитой артистки было ещё страшнее. — Не шути так, — дрожавшим, низким голосом проговорила девушка. В её глазах застыла боль, такая же серая, как кусок сгнившей плоти. Возможно, её душа сейчас была такой же. — Если бы я сейчас шутил, Шелби, — мягко проговорил мужчина, вмиг успокаиваясь и накрывая ледяную ладонь своей, — я бы и сам хотел, чтобы это всё оказалось неправдой.
Укажите сильные и слабые стороны работы
Идея:
Сюжет:
Персонажи:
Язык:
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.