ID работы: 14425921

– Сыграй мне на гуцине, генерал Ким

Слэш
NC-17
Завершён
72
Пэйринг и персонажи:
Размер:
44 страницы, 7 частей
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора / переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
72 Нравится 13 Отзывы 41 В сборник Скачать

3. Попытайся ещё раз

Настройки текста
      - Я уже могу зайти? – нетерпеливо спрашивает из-за закрытой двери Юнги, ногой отстукивая нервный ритм       - Нет, не можешь! – в три голоса отвечают ему Намджун, Тэхён и даже Чимин, который напросился помогать лекарю, оставив Мина единственным ждущим и несведущим в происходящем.       Джун осторожно срезает плотные, почти закаменелые от клейкого фиксирующего раствора бинты, а Тэхён трусливо, почти по-детски жмурится, пока мужчина убирает с его руки все повязки. В комнате воцаряется абсолютная тишина, вынуждающая Кима приоткрыть глаза и осторожно взглянуть на свою руку.       Там, где сознание так отчётливо запомнило глубокую открытую рану, красуется длинный, ровный, тёмно-багровый шрам на долгую память, а кисть выглядит и вовсе так, будто и не была никогда сломана. Тэхён осторожно на пробу сжимает кулак и шумно выдыхает от облегчения, когда пальцы послушно смыкаются и размыкаются.       - Как? – настороженно спрашивает Намджун, неотрывно следя за тем, как Ким двигает кистью и пальцами: медленно, осторожно, но уверенно.       - Болит немного, - признаётся Тэхён, опуская раскрытую ладонь на колено рядом со здоровой правой, и расслабленно откидывается на спинку кресла.       - Где? – продолжает расспрашивать Джун, но, когда генерал касается рукой сердца, выпускает нервно-облегчённый смешок.       - На самом деле от кисти до локтя, - добавляет через секунду Ким, прислушавшись к ощущениям, от которых отвык за прошедшие полгода, и улыбается абсолютно дурацки. Счастливо. – Не сильно. Так, будто делаешь какую-то тяжёлую работу.       - Это мышцы, - кивает Намджун и обессиленно плюхается в соседнее кресло, протирая крупными руками лицо. – Они отвыкли от движения, это нормально. Пройдёт немного времени, и перестанут. Главное, не перетруждай пока руку, - объясняет, а у самого на губах расползается не менее широкая и искренняя улыбка: для него это тоже победа, он смог помочь, смог спасти.       - Ну сейчас-то я могу зайти, а?! – спрашивает недовольно Юнги, по-прежнему выдворенный в коридор, и Чимин, стоящий где-то за спинкой Кимова кресла прыскает от смеха, спеша к запертой двери. – Ну наконец-то! Тэхён, показывай руку, живо! – чуть ли не приказным тоном просит, врываясь в комнату на манер встревоженного урагана.       Тэхён смотрит на старшего с улыбкой, а затем медленно поднимает руку, перебирая в воздухе пальцами. Ловит облегчённый, искренне радостный взгляд прищуренных глаз и едва может сдержать клокочущее счастье. Наверное что-то похожее испытывают люди, спасшиеся из смертельного котла. Приговорённые к смерти, оправданные в последние минуты на эшафоте. Чувство, словно его благословили небеса, словно дали второй шанс на счастье: «попытайся ещё раз».       Эйфория, пропитавшая маленький домик судьи Мина от угла до угла, спадает только к запоздалому обеду. Намджун уезжает, предупредив, что пропадёт на пару дней – будет отдыхать после такого дела, Чимин скрывается где-то в глубине дома, хозяйничая привычно тихо, и на кухоньке остаются только Юнги и Тэхён. Ким бы на самом деле тоже ускользнул куда-нибудь и не отлипал от гуциня, по которому успел так невозможно соскучиться, но настояние лекаря не трудить пока руку заставляет подождать ещё немного.       - Теперь вернёшься в армию? – спрашивает Юнги между делом, просто в продолжение медленно плетущегося разговора, но Ким вдруг сникает и тушуется, отводя взгляд.       Ответ вроде бы очевиден: да, вернётся, но… Тэхён не то, чтобы хочет этого. Он не хотел в армию даже тогда, когда поступал на службу впервые, но тогда у него не было никакого выбора. Сейчас вроде есть, но и тот призрачный. Ким должен вернуться. Он обещал, что вернётся. Он должен продолжать вести своих людей вперёд, должен продолжать служить своей стране и своему принцу.       Но он боится. Тэхён впервые за долгие годы правда боится. Не возвращаться, не вступать в бой, нет. Ким боится, что всё это произойдёт снова. Что его снова ранят, что снова он будет на грани того, чтобы потерять руку – единственное, что связывает его с последней драгоценностью жизни, музыкой. А что, если всё-таки потеряет? Что, если второй раз удача ему не улыбнётся? Его ведь всегда будут преследовать эти мысли теперь.       - Не уверен, хён, - признаётся Тэхён и заметно поникает под удивлённым взглядом.       - Почему? – Мин чуть хмурится, замечая чужую реакцию, и тянется, мягко касаясь пальцами здоровой теперь руки       - Мне страшно, - выдыхает Ким на грани слышимости, съёживаясь, но не отдёргивая ладони: ему необходима поддержка. – Я боюсь, что это повторится. С такими мыслями я буду бесполезен в бою. А генерал, который не может повести своих людей в бой – вред для армии, а не польза.       - Ты боишься, что тебя ранят? – переспрашивает Юнги осторожно и правда пытается понять, что беспокоит младшего сейчас настолько сильно.       - Я боюсь всё-таки потерять руку, - Тэхён прикусывает губу и нервно сжимает пальцы, в очередной бесконечный раз проверяя, что это реальность, он здоров и в порядке. – Ты… ты же знаешь, что это будет значить. Музыка – единственное, что по-настоящему моего у меня осталось. Если я не смогу играть, я…       - Я понимаю, Тэ, - не громче шёпота уверяет Мин и, поднявшись со своего места, приобнимает со спины за плечи, упираясь коротким сухим чмоком куда-то в макушку. – Но тебе ведь не обязательно возвращаться, верно? – спрашивает, надеясь, что ответ не будет таким, каким был всегда до этого. – Выйди в отставку и займись тем, чем хотел с самого начала.       - Отец прикончит меня, - слабо качает головой Ким, чувствуя, как начинает мелко потряхивать от напряжения, даже несмотря на прижимающий плечи чужой вес. – Он не позволит.       - А не плевать ли? – серьёзнеет Юнги и отстраняется, огибая стол, чтобы снова заглянуть младшему в глаза. – Тэхён, это твоя жизнь. И если ты с ней расстанешься где-то на Каменных стенах – это будет твой выбор. Не его. Хочешь вернуться, чувствуешь, что нужен там, что должен там быть – возвращайся. Хочешь остаться и жить так, как тебя всегда тянуло – оставайся и живи. Он не может решать за тебя, ты уже не ребёнок.       - Он может превратить мою жизнь в ад, если я останусь, - бормочет Тэхён, и Мин замечает в его лице столько тоски и неизбывного страха, который, кажется, никогда и не исчезал за все годы их знакомства, что хочется укрыть его от всего ненавистного мира.       - А твоя жизнь без музыки адом не будет? – продолжает наседать Юнги, пускай и знает почти наверняка – бесполезно. Укоренившееся повиновение и желание быть хорошим сыном для своего отца никогда не позволит Киму остаться. Это практически невозможно. – Подумай, чего ты боишься больше: его гнева или повторения всего этого.       Тэхён ломается. С хрустом, треском и невыносимой холодной болью снова ломается, впервые дрожащей рукой переводя все стрелки на себя. Чтобы, наконец, дышать. Чтобы жить, и жить так, как всегда хотелось: вольно, спокойно и тихо. Без громогласных побед и без сокрушительных поражений, без ответственности за тысячи жизней на плечах, без тяжести меча в тугих набедренных ножнах. Без него обойдутся и справятся, ему не обязательно взваливать оборону всего севера на свои плечи, которые всегда были для этого слишком хрупки.       - Т-ты прав, хён, - выдыхает наконец Ким после нескольких застывших минут тишины и чувствует чужое удивление, кивая в подтверждение собственной решимости. – Ты прав. Это моя жизнь, – повторяет, а затем добавляет совсем тихо, на едва оставшемся дыхании, – даже если она будет адом.       - Не будет, - хмыкает Мин и обнадёживающе сжимает его плечо, прежде сем отстраниться. – Твой отец не всесилен, даже если иногда кажется, что да. Он ничего не сможет тебе сделать.       - Но мне в любом случае следует сначала съездить к нему, - напряжённо тянет Тэхён и, впервые за долгое время оперевшись на столешницу ладонями, поднимается на ноги       Юнги уговаривает его не торопиться и всё обдумать, а на следующее утро помогает собраться с мыслями и снарядить небольшую каретку, чтобы не трястись в седле до находящегося невдалеке от столицы городка, где расположился старый дом генерала Кима и штаб южной армии.       Дорога не отнимает много времени, но даже за пару часов неторопливой езды Тэхён успевает вымотаться. Не столько физически, хотя за полгода тело явно отвыкло от дальних перегонов, сколько морально. Мысль о том, что нужно будет объясняться с отцом, на которую накручиваются сотни мыслей о возможных последствиях, отказываются покидать голову даже тогда, когда Ким выбирается из остановившейся повозки на улицу, замирая перед знакомыми воротами.       Отчий дом встречает тишиной и прохладой подступающей осени, а старый кряжистый клён за забором уже одет в алую осеннюю листву и приветствует тихо, почти воровски пробирающегося по двору Тэхёна едва слышным шелестом. На стук в дверь открывает престарелый отцов служка, которого Ким помнит ещё с раннего детства, и, увидев парня, улыбается самой радушной улыбкой, которую ещё можно увидеть в этом доме.       Пару минут спустя, продравшись через неловкий разговор, Тэхён наконец объясняет, что приехал совсем ненадолго – к отцу на единственный короткий разговор – и мужчина проводит его вглубь дома. Ким замирает у знакомых дверей, несколько десятков секунд не решаясь постучать, но затем всё-таки собирает в кулак остатки армейской выдержки и приоткрывает тонкую бумажную створку.       - Отец, - замерев на самом пороге комнаты, Тэхён почтительно кланяется и старается не обращать внимания на то, как сердце колотится от тревоги       Мужчина, сидевший за картами очередного похода, вскидывает голову, отвлечённый его голосом и, улыбнувшись, сгребает всё со стола, освобождая на нём место и молча зовя сесть напротив. Тэхён улыбается только самую малость, когда послушно проходит вглубь комнаты и садится за стол, мельком бросая взгляд на какие-то планы.       - Как твоя рука? – спрашивает отец, кажется, с искренним беспокойством, и Ким слабо морщится, качая головой       - В порядке, - вздыхает Тэхён и, приподняв рукав куртки, показывает зажившую кисть и длинный рубец ещё не до конца сформировавшегося шрама на предплечье: его боль и его всё-таки счастье. – Врач сказал, что восстановилась полностью. Это лучшее, на что можно было рассчитывать. Мне повезло.       - Так это ведь прекрасно, - широко улыбается мужчина и, выудив из-под стола небольшой запечатанный кувшин чонджу, разливает прозрачный напиток в две появившиеся оттуда же чаши, подавая одну парню. – Когда планируешь вернуться на службу?       Тэхён прикусывает губу изнутри, опускает взгляд к кромке стола и чашу не принимает. Пить он бы отказался в любом случае, но сейчас… Сейчас ему ещё и стыдно. Вот он, момент, когда нужно признаться: он не планирует возвращаться. Просто не сможет. Да, он чёртов жалкий трус, но страх повредить руку снова и лишиться последней возможной радости в своей жизни – гуциня – укоренился в нём слишком сильно за последние полгода. Тэхён прекрасно осознаёт, что выйти на поле боя он больше не сможет, а значит, не сможет и повести вперёд своих людей. От него такого будет больше вреда, чем пользы.       - Я не смогу вернуться, отец, - тихо выдыхает наконец Тэхён и зябко запахивает полы куртки на плечах, будто пытаясь за ними спрятаться от удивлённо-уничижающего взгляда       - Почему? – мужчина напротив хмурится и, залпом допив чонджу, с пустым стуком опускает чашу на стол, пряча за ней большие грубые ладони. – Из-за руки?       - В некотором роде, - кивает Тэхён, не решаясь объяснить, что, хоть Намджун и сумел каким-то чудом спасти его кисть, мысленно он всё же навсегда остался калекой, боящимся получить подобную рану снова.       - Ясно, - с явным недовольством выдыхает отец и, скрестив руки на груди, со вздохом качает головой. – Думаешь заняться государственной службой?       Тэхён знает, что ответом сам закопает себя в чужих глазах, но соврать просто не может, отвечая тихо, но твёрдо:       - Музыкой, отец, - потому что он трус, да. Но лжецом он ещё не является и надеется, что никогда не будет являться.       Мужчина поднимает на Тэхёна удивлённый взгляд, постепенно – с каждой секундой всё быстрее и быстрее – становящийся злым, тёмным, предвещающим беду. Ким снова отчаянно кусает губу изнутри и пытается выдержать, не отвести глаза, как делал это всегда раньше, хотя внутри всё равно сжимается, чувствуя, как густеет в воздухе чужой гнев.       - Ты шутишь, - не спрашивает – утверждает мужчина, но Тэхён качает головой, продолжая смотреть ему в лицо, постепенно искажающееся от того, как кипит внутри злоба. – Ким Тэхён, ты шутишь, или ты больше не мой сын, - повторяет грозно, с полной серьёзностью, но это то, к чему Ким был в какой-то степени готов       - Я не шучу, отец, - негромко выдыхает Тэхён, и его голос – тихий, гулкий и всё ещё чуть надломленный – звучит жалко по сравнению с воцарившейся давящей тишиной.       - Пошёл вон отсюда, - рыкает отец, но, прежде чем Тэхён успеет дойти до двери его покоев, добавляет уже в спину язвенно-колкое. – Это ведь даже не мужское дело!       - Я уеду утром, отец, - будто не обратив никакого внимания на чужие слова, предупреждает Ким и скрывается за дверью, слыша приглушённый деревом окрик «И не возвращайся!»       В его старой комнате темно и отчего-то немного промозгло: дом, видимо, ещё не топили к осени. Тэхён присаживается на край узкой кровати, зажигает полуоплавленную свечу и несколько минут просто сидит, пытаясь вникнуть в происходящее. Отец отрёкся от него, а значит, это больше не его дом. Ким мог бы уехать сейчас, его бы ничто не остановило, но лошадям после долгой дороги всё-таки слишком нужен отдых.       Не то, чтобы сам Тэхён так уж хотел задерживаться здесь до утра: никакие тёплые воспоминания уже давно не связывают его ни с отцом, ни с этими стенами. Но уехать пока слишком сложно. Дело даже не в смене лошадей, не только в ней по крайней мере. Дело в осознании того, что здесь его больше не ждут и ждать никогда не будут.       К чёрту. Тэхён нехотя, кое-как дожидается вечера и убеждает себя, что полдня на отдых коню хватит. Ему ведь даже не нужно ехать обратно так же, в карете, с вещами. Закинуть на плечо сумку, вспрыгнуть в седло и катиться куда подальше из этого дома.       Это Ким и планирует сделать. Не дожидаясь утра, погонщика, ничего больше не дожидаясь. Но после быстрого ужина его морит какая-то непреодолимая тяга спать. Глаза закрываются почти сами собой, стоит Тэхёну добраться до комнаты, чтобы забрать оставленные там вещи.       Открывать их даже спустя несколько долгих часов не хочется. Веки тяжёлые, а вокруг ночная тьма – спать бы ещё и спать, но Ким распахивает глаза и чувствует, как липнет чогори к спине от холодного пота. Стянутые верёвкой где-то за поясницей запястья ноют, а абсолютная тьма не даёт и малейшей возможности понять, где он вообще находится.       Пол под ногами мелко дрожит, как дрожат повозки при быстрой и шаткой езде, а воздух тёплый, душный и спёртый, словно голову сунули в полотняный мешок. Тэхён осторожно пробует пошевелиться и упирается плечом во что-то твёрдое: угол, должно быть. Откуда-то из-за спины слышится приглушённое конское ржание, уже наверняка доносящее до оцепеневшего сознания очевидную мысль – его куда-то везут. Связанного.       Всё происходящее выглядит чертовски похоже на похищение, но Ким просто не может в это поверить. Не могут же его похитить из собственного дома. Из дома его отца. Это абсурдно, никто бы не решился… Если только не отец. Тэхён сглатывает и весь поджимается при этой мысли. Отец со злости действительно мог выкинуть что-то подобное, вот только что именно?       Не убьёт же он его на самом деле?       Додумать Ким не успевает: повозка резко останавливается, а через секунду дверь, очевидно находящаяся прямо напротив него, распахивается. Тэхён жадно хватает ртом порыв свежего ночного воздуха, напряжённо слушая, как приближаются шаги человека, даже силуэта которого Ким не может увидеть сквозь плотную ткань.       Его грубо сгребают за плечи, заставляя подняться, и тащат на улицу, после толкая на землю. Ким приземляется на колени и сжимает зубы, чтобы не зашипеть от боли в связанных запястьях. Стянутый с головы мешок позволяет снова наполнить лёгкие чистым воздухом, пока Тэхён вглядывается в несколько стоящих фигур, едва очерченных предрассветными сумерками.       - Отец, - хрипло, абсолютно растерянно зовёт Ким через несколько секунд, всё-таки узнавая его в стоящем ближе всех силуэте       Честное слово, Тэхён предпочёл бы иметь дело с похитителями или разбойниками с большой дороги. С теми хотя бы можно было договориться, в крайнем случае – попытаться сбежать. Но на горизонте виднеются очертания военных шатров, а значит ни разговоры, ни побег уже невозможны.       Отец смотрит на него ещё с секунду, и Ким прекрасно даже при скудном освещении видит, как тот морщится, после сплёвывая ему под ноги. Горизонт медленно-медленно начинает расцвечиваться желтоватым светом наступающего дня – Тэхён замечает это, когда отрывает взгляд от чужой фигуры. Мужчина с силой пинает его в верх бедра, вынуждая повалиться с колен немного вбок, а затем наклоняется, подцепляя пальцами подбородок и глядя прямо в лицо.       - Не хочешь быть мужчиной, значит, – наконец выдыхает отец, и Ким видит в его глазах смесь из чистого отвращения и ненависти. – Тогда будешь как девка пользу армии приносить.
Отношение автора к критике
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.