ID работы: 14425921

– Сыграй мне на гуцине, генерал Ким

Слэш
NC-17
Завершён
72
Пэйринг и персонажи:
Размер:
44 страницы, 7 частей
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора / переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
72 Нравится 13 Отзывы 41 В сборник Скачать

5. Видит Бог, я старался

Настройки текста
      - Я должен тебе прислуживать? – негромко спрашивает Тэхён, скомкавшись в небольшом плетёном креслице с чашей тёплого травяного чая в ладонях       Блёклое осеннее солнце самым краешком заглядывает в низкое окно комнаты, расстилая по столу неширокую полоску света, наискось пересекающую заполненные аккуратным почерком бумаги. Чонгук сидит напротив в таком же кресле и смотрит на Кима, с раннего утра принявшегося играть в угадайку в попытке прощупать границы дозволенного. В уголках губ Чона таится маленькая улыбка, значения которой Тэхён пока упорно не может понять: то ли забава, то ли снисхождение, то ли чёрт знает что ещё; а всё ещё прищуренные от сонливости раннего утра глаза медленно обходят каждый контур чужой фигуры.       - Помогать по дому? – пытается ещё раз Ким, когда мужчина слабо качает головой, но, снова получив отрицательный ответ, наконец сдаётся, не решаясь предполагать худшего. – Что тогда?       - Ничего, - выдыхает Чонгук так, словно это само собой разумелось с самого начала, и улыбается уже открыто, замечая растерянность на лице старшего. – Тэхён, ты свободный человек и ты ничего мне не должен. Хочешь куда-то уехать – езжай, некуда пойти – оставайся здесь, занимайся, чем хочешь. Не мне решать за тебя.       - Но ты ведь… - Тэхён слабо хмурится и прикусывает губу, не находя нужных слов, чтобы объясниться, но Чон и не ждёт его объяснений       - Я не владею тобой, - проговаривает вслух, чтобы наверняка быть понятым правильно, и для большей убедительности качает головой. – Я просто помог тебе. И готов помогать столько, сколько потребуется. Просто так.       И Чонгук правда готов. Может быть, вчерашние его слова о том, что любой из бывших приближённых Кима поступил бы так же, и были преувеличением, но сейчас нет. Если бы Чон узнал о беде, которая случилась со старшим раньше – он бы примчался раньше. Потому что иначе не может.       Да, сейчас Тэхён уже далеко не тот, кого Чонгук помнил даже после того злополучного кольца в предгорьях Каменных стен, и уж тем более не тот, в чей образ Чон влюбился когда-то, ещё будучи наивным пятнадцатилетним мальчишкой – та иллюзия развеялась давным-давно. Но перед ним всё ещё Тэхён, которого Чонгук клялся защищать и которого не мог понемногу – так по-разному с течением времени – не любить. И ему нужна помощь.       Чон оглядывает мужчину в бессчётный раз за последние дни, замечая потухшие глаза, в которых едва тлеет ещё что-то знакомое, похожее на него прежнего, закрывающие лицо полностью при любом неосторожном кивке угольно-чёрные длинные пряди, за которым Ким постоянно прячется, и бледное исхудалое лицо. Тэхён вообще весь кажется исхудалым и истончившимся, больше похожим на былинку осенней травы. Совсем не такой, каким Чонгук его помнит.       - Что с тобой случилось? – спрашивает через какое-то время Чон, чтобы прервать затянувшееся молчание, и тянется к стоящему в центре стола небольшому чайничку, вдруг понимая, что застыл на несколько долгих минут. – Как ты оказался… там?       - А разве это имеет значение? – остро спрашивает Тэхён и шумно выдыхает, чувствуя хотя бы небольшое облегчение, когда мужчина перестаёт разглядывать его так пристально. – Это… это сделал отец, - выдыхает вдруг с удивительной лёгкостью, ощущая, как пропадает что-то, сдавливавшее рёбра тугим холодным кольцом и мешавшее дышать уже так долго. – Я не хотел возвращаться. После ранения, после полугода тишины я… просто не мог заставить себя вернуться. Ты… не поймёшь.       - Так попытайся объяснить, - Чонгук просит, но не настаивает, видя, как сжимается и весь снова до дрожи натягивается в напряжённом стыде старший.       - Я боялся, что это повторится снова, - выдыхает Ким и опускает голову, скрывая взгляд – затравленный, жалкий, умоляющий о понимании – в тенях распущенных волос. Ждёт осуждения. Ждёт, что от него отвернутся и здесь. – Эти полгода, все полгода я как будто стоял в полушаге от виселицы, словно вот-вот, ещё момент и меня вздёрнут. Я ждал с ужасом, что после очередного осмотра Намджун просто покачает головой и скажет: «тут уже ничего не сделать». Я думал, что навсегда потеряю возможность играть. И после всего этого я вдруг должен был вернуться и испытывать свою судьбу снова и снова. Я просто… не мог. Это слова последнего труса, но…       - Ты не трус, - прерывает Чон и, скрестив руки на груди, снова только смотрит, прожигает взглядом, хотя хочется подойти, сесть рядом и снова укутать в себя, убедить: всё в порядке.       - Я никогда этого не хотел, - признаётся Тэхён, впервые говоря эту правду, неприглядную, постыдную правду перед кем-то чужим. – Я не хотел служить. Не хотел быть генералом. Никогда не хотел. Я бы остался в городе и занимался бы музыкой, если бы отец только разрешил. Но он, - усмехается болезненно, так, что сидящего напротив мужчину пробирают мурашки, - никогда не позволил бы мужчине своего рода пасть так низко и опорочить честь предков. Потому что музыка – не мужское дело. Потому что его сын должен быть во всём подобен ему – блистательному и честному генералу. Я старался, я… правда старался.       - Поэтому ты ушёл в армию так рано? – осторожно предполагает Чонгук, наконец догадавшись, почему именно с Кимом случилось то, что случилось.       - Нет. Потому что убегал из Пьёнана, - с тихим смешком произносит Тэхён и слабо качает головой, пока на губах расцветает изломанное подобие настоящей улыбки. – Этот проклятый город меня изживал, я просто хотел убраться оттуда. Другого выбора не было, но тогда мне казалось, что я смирился и нашёл путь, по которому смогу идти. Я был уверен в этом вплоть до того котла под Короной камня.       - Мне жаль, - почти шепчет Чон и всё-таки поднимается с места, придвигая своё кресло ближе к чужому, но Ким смотрит в ответ чуть удивлённо и уверенно качает головой       - Не о чем жалеть, - это правда. Чонгуку уж точно не о чем жалеть: падение Тэхёна стало его шансом вознестись, а Кимов крах – его дорогой к вершине. Не ему теперь жалеть. – Это только мой выбор и только моя вина. Не тебе об этом жалеть.       Чон вздыхает, но не решается спорить. Не верит, нет, ни на секунду. Потому что желание жить по-своему – не вина, а то, что происходило с Тэхёном на протяжении года – не его выбор. Но Чонгук не хочет давить: видит, что старший просто не готов, что что-то всё ещё сжирает его изнутри, неумолимо гася пламя в глазах.       - Я сяду за работу, - решает наконец Чон и, напоследок мягко коснувшись костяшками щеки мужчины, чтобы убрать его волосы, вновь отходит к столу. – Сыграешь мне?       Ким на секунду застывает, медленно втягивая прохладный воздух в грудь, прежде чем обернуться к дальнему углу комнаты, который до сих пор так старательно обходил взглядом. Там, на низеньком столике, стоит гуцинь – его, Тэхёнов, оставленный в Хансоне ещё год тому назад – и Ким едва может поверить в это. Это его инструмент, его, кажется, кровь и плоть, голос его души.       - Я… - Тэхён запинается на полуфразе, топит взгляд в тени под столом и прикусывает губу. – Могу вечером? Немного позже? – Он не готов.       Чонгук чуть приподнимает бровь, но кивает: обещал и всё обещает не торопить. Ким спешно поднимается с кресла и выходит из комнаты под предлогом «не мешать», хотя на самом деле просто пытается сбежать и скрыть мелко подрагивающие пальцы.       Если бы только остаться наедине, Тэхён не думал бы ни секунды, но чтобы сыграть кому-то, ему необходимо время, подготовка, хотя бы какая-то память. Не будь в комнате Чона, который собирается слушать его, Ким бы сел на полу, привычно уложил бы гуцинь на колени, робко касался бы струн и смущался бы их звучания, словно неопытный любовник. Потому что музыка – это тоже любовь, и ею нужно заниматься трепетно, со знанием, полностью отдавая себя. Сейчас это то же, что остаться абсолютно нагим – воссоединиться с музыкой после долгой разлуки, и Тэхён ненамеренно тянет время, чтобы хоть немного себя подготовить.       Он возвращается в комнату только вечером, весь день проведя в нервном, рваном желании играть, но только теперь решившись. По полу уже стелется предсумеречный полумрак, и отблески ало-оранжевого заката играют на хрустале чаш и металле стола, путая призраки пламени в волосах сидящего за столом Чона.       - Я… давно не играл, - шёпотом предупреждает Тэхён, едва касаясь пальцами прохладного деревянного корпуса, и поднимает извиняющиеся глаза на мужчину, устало вглядывающегося в строки какой-то книги       - Ничего, - Чонгук качает головой и изгибает губы в маленькой ободряющей улыбке. – Если ты будешь вспоминать, мне это не помешает.       Ким чувствует, как вздрагивают уголки губ в ответной попытке улыбнуться, и наклоняет голову, пряча лицо. Садится за низкий стол, скрещивая ноги на холодном полу, и смотрит на струны, чувствуя, как что-то внутри, в центре груди, ноет от туго-болезненного чувства долгожданного возвращения. Музыка всегда была его домом, где бы он ни был: в комнате при покоях отца, в дороге или в военном лагере. И вот, спустя год ужаса, он наконец возвращается к ней.       Пальцы касаются новых, немного почужевших струн сначала робко, пробуя, как настроен звук, как отзывается дерево на дрожь металлических нитей. Тэхён ещё даже не играет, но его сердце уже подстраивает свой ритм под гудящую в воздухе едва слышную мелодию, которую всего через насколько секунд начинают плести пальцы, когда Ким так неправильно переставляет гуцинь на свои колени.       Звук вибрирует, дрожит, тянется нескончаемой нитью, свитой из самого воздуха, а Тэхён даже не знает, что именно играет. Перебирает струны и, вспоминая какие-то отрывки, пытается соткать из них что-то соцельное, что-то, что не закончится как можно дольше.       Ким не замечает, сколько проходит времени, прежде чем он наконец поднимает голову, заставляя кисти замереть над всё ещё расплывающимся в воздухе очертанием последнего аккорда, и краснеет до кончиков ушей, когда ловит на себе взгляд Чона.       Мужчина сидит, подперев голову кулаком, и смотрит на него, словно заворожённый. Смотрит и улыбается, пока тьма его абсолютно чёрных глаз, кажется, выплёскивается, сливаясь с полумраком комнаты – ночным полумраком незажжённых свечей и скудной октябрьской луны, обходящей стороной окна на этой стороне дома.       - Ты правда живёшь этим, - выдыхает через какое-то застывшее мгновенье Чонгук и мягко улыбается, бросая короткий взгляд на часы. – И я не знаю, как за это можно судить.       - Отец знает, - зябко пожимает плечами Ким и, взглянув вслед за ним на время, с трудом может поверить – остался час до полуночи. Прошло больше четырёх часов. – Для него любой мужчина, не занятый военным делом и не состоящий на службе – не мужчина. А значит, не важно, кто: музыкант, землепашец или шлюха – всё едино.       - Это ужасно, - честно произносит Чон и, поднявшись со своего места, сначала тянется, чтобы зажечь масляную лампу в глубине стола, а затем подходит к всё так же сидящему на полу старшему.       Тэхён в зыбком свете рассматривает свои пальцы, немного морщась от боли, которую не замечал за игрой. Стёртые почти до крови подушечки саднят, но Ким на самом деле ни капли не жалеет о том, что, дорвавшись, не смог остановиться вовремя. Пройдёт пара недель, месяц может, и он снова сможет играть сутками, прерываясь разве что на еду и сон. Это то, что ему сейчас так нужно. Кусочек спокойствия, кусочек ещё счастливого прошлого.       - Тебе следует быть осторожней, - замечает Чонгук, и Ким чувствует в его голосе оттенок искреннего волнения, когда мужчина берёт его руку в свою и с чутким вниманием оглядывает усталые пальцы. – Или хотя бы не спешить так.       Тэхён кивает, так и не произнося ни слова – отвык говорить много за прошедший, становящийся постепенно всё дальше и дальше год, и замирает, когда Чон вдруг осторожно целует его пальцы, оставляя короткое, терпко-нежное касание на каждой пекущей слабой болью подушечке. Без какого-либо намёка. Без особого смыла. Просто как ещё одно бесконечно проявление почти трепетной заботы.       - Постарайся не травмировать себя больше нужного, - шепчет Чонгук, всего на секунду осмеливаясь заглянуть в растерянные глаза, а затем поднимается на ноги. – Доброй ночи, генерал Ким.       Тэхён растерянно смотрит вслед удаляющемуся Чону, но намёк понимает: пора идти спать. Ночь – время тишины, и как бы ему ни хотелось играть ещё и ещё, нарушать сон Чонгука Ким не может и не хочет.       Рассвет находит его снова в основной комнате, где Тэхён, приглушив гудение струн, бездумно наигрывает что-то, не в силах оторваться. Он проспал едва ли пару часов, но силы – кипучей, рвущейся, молящей силы – вполне хватает на то, чтобы сесть за гуцинь снова. Сон всё равно не идёт, и, несмотря на стёртые всё же до крови подушечки пальцев, Ким играет весь день напролёт, позволяя мыслям истаять и разуму полностью очиститься, забыться, умереть и воскреснуть.       На третий день Чонгук запрещает ему играть. Волнуется, глядя на его руки, и снова просит не переусердствовать, но не контролирует. И Тэхёну было бы так легко снова засесть за струны, но он слушается, не решается спорить. Не потому, что Чон может сделать что-то ему. Просто потому, что внемлет заботе и не хочет волновать больше – из обыкновенной благодарности и, может, желания сохранить доверие.       Но найти себе занятие в пустом доме оказывается намного сложнее, когда знаешь, что есть что-то, чего делать нельзя. Ким пытается начать читать одну из Чонгуковых книжек, или разобраться в картах, или просто поспать чуть дольше, но немного за полдень его терпение иссякает и Тэхён решается пойти искать с самого утра ушедшего куда-то на задворки большой усадьбы мужчину.       Чонгук находится на небольшом засаженном по периметру высокой бамбуковой стеной дворике с мечом в руках. Судя по взмокшей чогори и липнущим ко лбу волосам, его тренировка продолжается уже не первый час, но Ким всё равно не спешит прерывать её. Наблюдает за тем, как чужие ладони ведут два клинка, делают взмахи, сплетают в воздухе узоры, как выверенными шагами мужчина кружится по песку, ступая уверенно, но в то же время грациозно. Словно танцует с оружием, мешая все известные стили: о того, что выучил сам во времена подготовки – южного, плавновато-ленивого, позволяющего расслабленно вести оба меча, не контролируя, кажется, ни одного – и того, что когда-то показывал ему сам Тэхён – выверенного и точного, с жёсткими точками постановок защиты одним мечом, пока другой вскинут вперёд – до сильных и быстрых ударов сразу двумя, какими владеют разве что горцы и те, кого они учили. Его, должно быть, учил Сокджин. Кима вот в своё время учил.       - Могу присоединиться? – спрашивает Тэхён почти робко, когда Чонгук останавливается ненадолго, переводя дыхание.       Не то, чтобы когда-то Ким находил в фехтовании красоту или отдушину: меч всегда был только инструментом в его руках, безымянной железкой, отточенное владение которой упрощает и делает немного безопаснее жизнь. Но сейчас он чувствует, что скучает. Не по бою, просто по ощущению тяжести в ладонях, по расчётливой плавности тела, по единению руки с клинком. По другому танцу под другую стальную музыку.       - Конечно, - Чон радушно улыбается и, обернувшись к замершему у границы засыпанной песком площадки старшему, кивает.       Ким неуверенно делает шаг вперёд и тянется к спрятанной под небольшой крышей стойке с оружием, чтобы выбрать меч по руке. Раньше в этом бы не было трудности: любой клинок подошёл бы почти идеально; но сейчас Тэхён чувствует, что с трудом удержит и лёгкий ком, не говоря уже о хорошей паре.       Чонгук терпеливо дожидается его в центре двора, поводя усталыми плечами и следя за тем, как непривычно робко Ким двигается. Чон помнит его другого: когда каждый шаг был выверенный, когда ни единого сомнения в собственном движении, когда превосходство и огромный опыт создавали вокруг непробиваемую стальную стену.       Первые удары звучат на пробу: оба прекрасно понимают, что Тэхёну нужно время вспомнить, что вообще значит фехтовать. Ускоряются постепенно, и Чонгук никогда бы не подумал, что вести бой, тянуть его за собой, рассчитывать скорость, считать такты одновременно чужого и своего дыхания так трудно.       Может быть из-за этой непривычной трудности Чон и пропускает момент, когда мужчина чуть не зацепляет его плечо. Ким, заметив это, кажется, и сам немного пугается: они без защиты, безусловная договорённость любой тренировки – не касаться партнёра клинком; и окончательно выпускает контроль. Сердце пропускает удар перед тем, как он, всё-таки потеряв равновесие, падает наземь, вонзив меч глубоко в песок над самым плечом также упавшего Чонгука и оперевшись на рукоять всем весом. Тело, ослабевшее и отвыкшее от подобного, подводит его почти предательски, и Тэхён сгорает в стыде, не находя сил пошевелиться от затянувшего каждую мышцу напряжения.       Чонгук, улучив мгновение, рассматривает чужое лицо, оказавшееся сейчас так близко: тонкие прикушенные губы, зажмуренные, с подрагивающими ресницами глаза, осунувшиеся щёки. Тэхён выглядит измученным, Чон не впервые замечает это, но не считает нужным говорить вслух: Ким, должно быть, и сам об этом знает. Чонгук вместо слов только поддерживает, как сейчас, когда осторожно накрывает локти старшего ладонями, чувствуя бьющую всё чужое тело мелкую дрожь, и позволяет на себя опереться, положиться.       - Отпусти меч, - тихо просит, замечая, как с каждой секундой всё больше и больше напрягается Тэхён, и не может сдержать крохотной усмешки. – И открой глаза.       - Я упаду на тебя, если отпущу, - сдавленным шёпотом протестует Ким и отрицательно дёргает головой, хотя держаться получается уже из последних сил.       - Я держу тебя, - уговаривает Чонгук и чуть сильнее стискивает локти старшего, чтобы дать понять: правда держит. – Падай.       Тэхён всё-таки ослабляет пальцы на рукояти меча и весь сжимается, ожидая несильного, но неприятного удара о землю и чужое тело, но Чон опускает его медленно, снова тихо смеясь такой неприсущей когда-то блистательному генералу пугливости. Ким, наконец оказавшись на земле, шумно выдыхает и позволяет мышцам расслабиться, на несколько секунд абсолютно замирая.       - Как стыдно-то, боже, - стонет через время, едва приподняв голову с Чонова плеча, на котором так хорошо устроился.       - За что? – с лёгким недоумением переспрашивает Чонгук, пальцами мягко поглаживая чужие предплечья, а затем качает головой. – Сколько ты не держал в руках оружие, год? Полтора года? Это нормально, тебе нужно время, чтобы вспомнить.       - Мне, кажется, для всего теперь нужно время, - полушёпотом признаётся Тэхён и снова топит лицо в грубоватой ткани чужой одежды, прикрывая глаза.       Чон не торопит его, позволяя им обоим проваляться на земле ещё какое-то время. Он даст время не только для этого – для всего, что старшему нужно – и надеется, что Ким понимает это. Или, по крайней мере, сам не будет гнаться за невозможным: ему правда необходимо время, чтобы, похоже, снова научиться жить. Чонгук видит это, а потому помогает подняться и отряхнуться от песка, после утягивая домой. Он обещает, что поможет встать на ноги не только буквально. Обещает самому себе и, может, немного Тэхёну, к которому, кажется, снова начинает испытывать что-то новое – новый виток крепкой неразрывной привязанности.
Отношение автора к критике
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.