Хозяева леса +22

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Ориджиналы

Рейтинг:
PG-13
Жанры:
Фэнтези, Мистика, Экшн (action), Мифические существа
Размер:
Мини, 11 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Эта работа была награждена за грамотность

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Деревеньку, что на границе находится, начинают одолевать бесы. Государь высылает из столицы мага, который должен избавить её от напасти.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
12 июля 2013, 21:24
      Давно уже добирался путник в пыльном плаще до места назначения, как приказал милостивый государь. Не неделю, не две ехал, а едва ли не целый месяц, всё верхом да верхом, через леса, мимо гор, через деревни, холодеющие реки, через голые сжатые поля. Порой пережидал ночь в придорожных кабаках, тавернах, иногда же скакал ночи напролёт или спал, как придётся. Иной раз коняга его по самые бабки утопал в жидкой грязи тракта после обильных гроз, что обыкновенно расходились по самое не балуй в конце Липеня, то скакал, покусанный ветрами и песчаными бурями, пока колючая пыль не переставала застилать глаза. За коня путник не боялся, такие по своему обыкновению крепки, как северные яки, их для тяжёлой работы специально разводят.
      Долго ехал, долго, с картой уже не сверяясь, только спрашивал у редких людей с обозами, далеко ли такая-то деревня лежит, и не случалось ли странного ничего по пути. Не всегда получал он ответ, но точно знал, что с каждой верстой всё ближе и ближе его цель.
      Едва заслышав протяжное ржание, старый Янек поспешил к деревенским воротам. Рад он был несказанно – то-то предупреждали, что наконец приедет знающий человек, чтоб нечисть извести. А то повелось так, что деревня – без десяти сотня дворов как-никак! – на границе государств стояла. В последнее время она самая нечисть из леса стала лезть только так, и в полнолуние, и в молодой месяц – только успевай креститься и запирать дворы. Это, видно, чёрные колдуны али ведьмы разбаловались, помощников себе призывают. Так чур с ней, с нечистью – ото всякого духа, известно, бабки избавлялись молитвой да святой водой, но как завёлся под домом старосты Янека самый настоящий куролиск, так пришлось всех старых петухов передушить от греха подальше. И ведьмин смех из лесу слышится и слышится – двое молодцев как ушли после празднования Спожинки, не вернулись больше.
Вот и начала деревня просить у государя, чтоб колдуны его придворные приехали, да извели уже чёрное гнездо в чащобе, поелику мочи нету уже который месяц по ночам от лесного воя стриги просыпаться и за дворовых псов со скотиной бояться. Благо куролиск этот пока никого тронуть не успел, но и смельчаков, чтоб подступиться к нему с зеркалом не нашлось.
      И вот государь-то долго артачился, основывая отказы на причине подготовки к неведомой никому войне, но в итоге сдался, видно, задумавшись, что деревне помочь стоит – как никак на дальней границе расположена, и первые гонцы с объявлением какой-нито войны к нему во дворец именно оттуда поедут. А то на дворе уже Серпень, холода скоро начнутся.
      И Янек спешно стал открывать ржавый от воды засов, а за его спиной уже толпа заинтересованных ребятят галдела, не реагируя на шиканье старосты. К нему также поспешил кожемяка Томаш – суровый детина, за свои полвека много чего навидавшийся, зачем-то засунув за пояс острый топор. Тяжёлые створки ворот вдвоём растащили в стороны, сминая мелкие листочки клевера и поднимая дорожную пыль и впуская всадника на грузной пегой лошади, увешанной замотанной в парусину и перетянутой широкими ремнями поклажей. Собравшиеся, а именно местные ремесленники, часть женщин и толпа детей, крутящиеся под ногами собаки и пищащие кутята, расступились, разбежались по сторонам, давая проехать гостю. Что ни говори – конь у него с первого взгляду знатный: таких коняг берут на войны – пушки, баллисты тяжеленные с места на место тягать заместо человеческой силы. Проехав дальше во двор, странник, перекинув ногу через седло, пружинисто спрыгнул на землю и спустил капюшон плаща на плечи – лицо всё замаранное с дороги и суровое, но молодое; щурясь, оглядел собравшийся люд.       Навстречу ему вышел оглаживающий седую бороду Янек, и поклонился, насколько позволяло здоровье.
      – Здравствуй, чародей! Нешто государь наш, тудыть его растудыть, и вправду решил о нашей Осинке не забывать?
       – И тебе здравия, отче, – голос незнакомца был глубок, как и рябина́ на его скуластом лице.
      – Спасибо тебе, добрый человек, – запричитала из толпы местная бордельмаман, для которой подобные странники были основным источником дохода.
      – Позволь с дороги отдохнуть, а завтра поутру поговорим? Не привык с дороги прямо в бой, – подмигнул ей предполагаемый посетитель и тут же став по-прежнему задумчивым, перевёл взгляд на мужчин.
      – Конечно, соколик, – теперь вышла вперед грузная женщина в десяти юбках, метущих дорогу, и переднике, заправленном за пояс. – Скажи только, как тебя звать?
      – Так, бабы, не лезьте вперёд лошади! – вмешался Томаш, прикрикнув на хозяек.
      – Зовите меня Якубом, так вернее, – усталая улыбка на миг появилась на его лице, но уголки губ снова опустились.
      – Как будет вам угодно, чародей, меня Янеком звать, я тут, вроде как, глава, – развёл он рукой, приглашая гостя, и тот пошёл подле, ведя фыркающего коня под уздцы.
      – Вот и славно.
      Солнце неустанно катилось по небосклону к вечеру. Те мужчины, что сегодня ушли рыбалить, постепенно возвращались с местной реки, таща в спутавшемся бредне крупных осетров – вечером там оставаться тоже боялись – мало ли ещё там купалки успели завестись да и лесная опушка рядом. Дети с гиканьем разгоняли гусей по сараям, женщины доили коз, коров, чтоб с наступлением темноты на улицу ни ногой.
      Якуб, которого староста повёл в гостиницу, приказал принести ему с лошади все свёртки, а саму кобылу вычистить, напоить, накормить и насыпать в торбу всяких злаков и поставить в деннике бузу, что с собой привёз.
      Странным был маг, как подумали недолго судачившие на лавке в яблоневом саду казначея Матеуша местные хозяйки. Угрюмый, как совершенный нелюдь: ни разу ни на кого не глянул, всё слушая редкие вопросы Янека; двигался угловато, на ногу припадал, хотя в спине будто прут ивовый упругий, а руки у него, как успела заметить служанка, проводившая его в комнату – старческие, все в пятнах, хоть по лицу «больше тридцати годов нетуть и не так скоро будеть». И посоха не было, хотя все были совершенно уверены, что любой порядочный маг без посоха или, на худой конец, помела силами не обладает и вовсе и ворожить не может. Заперся в комнате, только ужин и попросил принести с одним кувшином вина и с одним с водой.
      Впрочем, быстро все толки улеглись, к той же ночи. Заслышав протяжный вой проснувшейся стриги, старый Янек, ухватив длинную палку, побрёл домой, отмахиваясь ото всех вопросов, мол, не лезьте, завтра всё решать будем. Стрига его давно беспокоила – да и всё старое кладбище в том месте тоже. Эх, обо всём этому молодцу рассказать надо, нехай разбирается.
      Дома его уже ждала дочка Агнешка, девятнадцати лет, всё время проводящая за рукоделием – во дворе ли, в саду ли, у реки ли. Отец её не корил за это, считая, что у такой красавицы супруг будет соответствующий. Конечно же, она и готовить умела, но на то при доме была мамка, нянька и прачка. Поскольку Янек по нескольку раз за месяц обязан был выезжать в город по делам, мало ли какие они у него быть могут, там и нашёл людей, что своих сыновей растили – мелких дворян, но состоятельных. Вот и договорился, что как только решит, что пора ей уйти из дома, так тут же поедет он оповещать этих дворян, чтоб сватов слали. А пока нет, пусть дома сидит. Приданное есть, так что и не зря растил, не жалко отдавать, пущай только счастлива будет. Агнешка, конечно же, была не оповещена об отцовских планах. Да и будет ли противиться? Ведомо же, что нет.
      Только отворилась дверь, она вылетела на порог: в одной руке игла, в другой цветастая канва в резных пяльцах, что ей местный конюшонок когда-то подарил.
      – Добрый вечер папа, скорей заходи, а то куролиск скрестись в погребе начал, боязно нам, – она подала отцу руку и провела в дом, не забыв затворить дверь на щеколду.
      – Да неужто? – нахмурился он и отставил палку в угол. – Ну-ка, Агнешка, все ли дома собрались?
      – Все-все, окромя Граси, – закивала девушка, отодвигая расшитую узорами бязевую занавеску между сенями и жилой частью.
      – О, пан Янек! – отложив шитьё и тяжко поднявшись с лавки, заулыбалась краснощёкая матрона Вацлава, что была мамкой Агнешки и сейчас обучала ту всему, что должна знать и уметь каждая хозяйка. – Что там в самом деле случилось? Судачат, что приехал ваш магик, а дальше я уж не знаю, не было времени узнать.
      – Будет тебе известно, женщина, – садясь за стол под божницу, произнёс мужчина. – Приехал... Погоди-погоди, а Грася где? – по привычке глянул он в мельничный угол.
      – Граська-то? А, чёрт с ней. Дурная девка – поплелась любиться с Влодзимежем, он её на свиданку-то позвал ещё до приезда этого вашего... И всё, как с концами! – в сердцах воскликнула она, что аж Агнешка из своей горенки выглянула. – Я уж и Живе молилась, и Мокоши и берегинь просила, чтоб её этот пройдоха в лес не увлёк. Ну, выпорю крапивой, коли вернётся.
      – Да будет тебе, – отмахнулся староста, так что пламя свечек и лучин загуляло и заплясали по полу и стенам тени. – Поди, немаленькая.
      На минутку тишина повисла в комнате. Под полом едва слышно заклекотало и заскреблось. Янек прочистил горло:
      – Приехал маг, значиться... По виду и не скажешь – человек от нас не отличающийся. Лицо-то всё в оспинах, взгляд словно неживой; задумчивый сокол. Но ум в нём сразу виден, помяни моё слово. Ум ведь он как – красоту к рукам прибирает.
      – Неправда! – звонко выкрикнула Агнешка со своего места – пока заслушалась, уселась на ступеньки, так там и осталась сидеть.
      – А ну цыц, девка, норов-то поумерь! – прикрикнул на неё Янек. – Не мешай, когда старшие говорят.
      – Ну-ну, не горячись, хозяин, – хлопнула по колену пухлой ладонью женщина, обращая внимание не себя. – И что он?
      – Что-что... Изволил отдать ему самую западную комнату, мяса, вина и хлеба запросил и заперся, мол, завтра, староста, разговаривать стану. А я-то что? Он у нас гость, негоже его с дороги-то бередить, пущай отдыхает.
      – Ну, пущай, – вздохнула Вацлава и оперлась спиной о стену и спустя паузу перевела разговор в другое русло столь же будничным тоном. – Обедать будешь, а, пан Янек?
      – Давай, баба, кашу. Есть ещё? – он огладил бороду и выпрямился. – Ну как, никто не захаживал сегодня?..

      Как оказалось, нет, ни у кого дел к старосте не было. Ночь в Серпене быстро наступает, а большая часть деревни, равно как и староста спать ложатся рано, с курами и встаёт рано, с петухами. Правда, петухов то старых перебили, так что поднимались под крики дерущих глотки петушат, а затем спустя четверть часа уже заходился звоном молот о наковальню со двора Козьмы, который никому уж залёживаться не давал.
      Звёзды сейчас мерцали так ярко вкупе с луной, что никакая тварь потусторонняя не смогла бы удержаться от соблазна выбраться из норы. За полночь из чащобы послышался заунывный стон полуночницы, который подхватили огромные местные волки. Свет в Осинке мерцал в столь поздний только при воротах, чтоб двум легко одетым стражам, закинувшим люцернские молоты на плечи, было хоть где погреть руки, да в гостинице, в окне, выходящем на запад.
      Там не спал давеча прибывший маг, для которого привычного уклада жизни не существовало. В королевском дворце Якуб ночами просиживал над книгами, бродил по подземельям, засыпал на свитках со свежими чернилами, а день посвящал отдыху – по-другому не удавалось. Сейчас надо иначе. Чародей, отужинав и разложив пожитки, стянул пыльную мантию и сел на край разобранной постели. По словам милостивого государя, чьим придворным он был, предстоящая работа обещала не быть шибко трудной – какая-то горстка чудищ, прорвавшихся через лесное место силы в мир живых. Что они для волшебника с детства, как только стали проявляться способности, учившегося под присмотром мэтров чародейства, практически без выхода из Академии.
      Сон не шёл совершенно – даже не от режима, скорее, от усталости – как-никак девять сотен саженей верхом, с редкими остановками в попутных деревеньках. Что было особливо важным – никому не давать знать, кто он на самом деле. Магиков просто так не отпускают, наперебой требуя избавить их ото всех проблем, будь то падёж скота или же засилье короедов в дровнике. Он даже удивился, что здесь встреча его прошла не так бурно, видать, утомились жители уже столько существовать в этом сущем напряжении.
      Чутьё (оно же седьмое чувство у магов) уловило только мелкое биение куриного сердечка под чьим-то домом. В письме, что показывал ему государь, говорилось о коркатриксе, он же в народе зовётся куролиском. Надо же было позволить жабе высидеть петушиное яйцо, а! Что ж за крестьяне такие дюже внимательные. Это забота не мага на самом-то деле, а наёмника какого-нибудь бесстрашного, которому разрубить такую тварюшку раз плюнуть. Но тут уж воля не Якуба. Раз сказали, значит, дело серьёзное и разобраться надо.
      По комнате гулял лёгкий сквозняк, заставляя трепыхаться тёплое пламя свечки, и лижа холодным неосязаемым языком голые щиколотки. Трава, развешанная давеча на стенах начала источать горький аромат, что должен был дать сонный эффект, и Якуб, смежив веки, ожидал этого самого сонного морока.
Чем ближе от полуночи ускользало время, тем явственнее чуялось пробуждение существ, что по-хорошему должны жить никак не с живыми людьми под боком. Но всё это позже. Жили же как-то люди с ними с половину года, так и сегодня, глядишь, переждут.
      Наконец, словно песку под веки насыпали, и чародей, мерно дыша, опустился на пуховую подушку; свечу с расстояния погасил одним движением сухой длани. Из окна с потрескавшимся стекольцем слышались кичливые крики кулика с лесного болота, временами умолкающий стрёкот сверчков, мышиный шорох из-под половиц.
      Резкое уханье переполошившейся совы, рассыпавшееся среди окруживших деревню деревьев осколками эха, разбередило сонную тишину предрассветного часа, заставив расколоться и растаять окутавший деревню купол ночи и полуночного страха. В каком-то дворе заворчала, зазвенела цепью собака (которую, видно, пощадило существо под старостиным домом), в сараях закопошилась прочая живность: корова звенела погнутым боталом, храпели в стойлах деревенские лошадки, перебирая по земляным полам денников подкованными копытами, где-то неуверенно и хрипло продрал глотку молодой петушок, сорвавшись посреди ноты, и продолжив попытки. Отзвуки зарождающегося утра, как ловкие воришки, сквозь щели и окно просочились в прикрытые ставни вместе с прохладным ветерком. Чистое солнечное злато сегодня было сокрыто под пеленой серых облаков.
      Заслышав первых петухов, поспешили сховаться в тёмных норах чудища, что шастали по ночам, и утренняя жизнь в Осинке как и в остальное до этого момента, время, поспешила начаться своим чередом.
      Якуб легко разлепил веки и без труда поднялся, будто не он три недели верхом ехал под палящим солнцем и летними грозами. До слуха донёсся возмущённый возглас женщины со двора и следом протяжное мычание. Не став проверять, что же там может быть интересного, маг, опустив ноги в мягкие сапоги, подошёл к тюкам, что заботливо разложил по лавкам у стены корчмарь, и стал искать рубаху на смену, попутно разбирая пожитки. К его приятному удивлению, обернувшись, увидел Якуб, что его ждёт кувшин холодной воды с пустой бадейкой и домотканым полотенцем. Умывшись и переодевшись в чистое, мужчина притворил за собой покосившуюся на петлях дверь, и спустился по скрипнувшим ступеням вниз. На первом этаже, как и полагалось в такого рода местах, располагалась таверна, где вчера даже не удосужился перекусить с дороги, так он устал. Под потолком качались люстры – простые железные обручи вроде тех, которые бочкарям нужны, с петлями для свечей, воск с которых по вечерам капал и на головы, и на одежду, и на пол, и в еду. Не самый худший вариант, но и не самый лучший. Конечно, городским хоромам, к которыми случилось привыкнуть, Осинка была не ровней. Не успел парень опомниться, как к нему подошла дева, выглядящая дюже прилично для такого грязноватого места. Одетая в длинное скромное платье (скорее всего с полудюжиной юбок внизу) из грубой недорогой коричневой материи, высоким воротом и шнуровкой спереди, наполовину скрытой чистым белым передничком под грудь, она подхватила его под локоть, едва кивнув в знак приветствия и уважения. Её русые волосы были заплетены в две косы до пояса, и, перевитые белыми же лентами, пахли парным молоком и свежей травой и крапивой. Проведя к пустому, как и остальные, столу, она скользнула прочь, за отделённую засаленной занавеской кухню, через полминуты следуя за вышедшим хозяином.
      – Доброго вам утра, – прошамкал мужчина, пожилой, но не старик даже по сравнению с давешним старостой, но половины зубов уже нет.
      Якуб кивнул:
      – И вам, отче. Чего можете предложить путнику из того, что посытнее?
      – Каша грешневая с мякишем хлеба да молоком, вон, дочка только с коровника вернулась. – Широкой ладонью он указал на девушку, скромно стоящую поодаль.
      – Несите, пан Марек, – распорядился рябой человек, сложив руки перед собой на столе. Заметив, как удивлённо зыркнул на него кабатчик, он ленно спустил рукава, выставив только самые кончики перстей.
      Только буркнув под нос «Иш-ш ты, какие гордые пошли, ну, работай только», ушёл вместе с дочкой за котелком.
      Но Якуб высокомерием не слыл. Там, где проходила его жизнь, и воспитание было иным – не то, что деревенские дети бегают по улицам в рубашках до земли, и с малолетства матерям помогают кто во что горазд, не зная как ложку правильно держать.
      Кашу принесли с пылу с жару – масло мигом растаяло, мякиш был свежим, а молоко уж успело остыть. Ощутив, как резко засосало под ложечкой, чародей, стараясь не торопиться, принялся за трапезу, попутно расспрашивая, что да как творится в округе, где в лесу нечисть собирается и как пройти туда.

      Тем временем, в доме Янека давно уже никто не спал, кроме, разве что, Агнешки, – всю ночь кряду досаждал куролиск. С первыми лучами солнца душераздирающе кукарекал (в горенке не слышно), будя весь дом, и затихал до сумерек. А там только глаза прикроешь – всё, ужо молодые петушки начинают драться. А Вацлава тем паче – извелась вся, крутясь и шурша на полатях в ожидании своей молодой товарки, полночи шёпотом думала, чего она сделает по возвращении неразумной девки-прачки, которую воспитывала как собственную, наравне с Агнешкой.
      Сам староста сидел со свечой над молитвенником – на всякий случай разгонял нечистых духов, которые, боялся он, могли прийти вместе с чародеем. Мало ли? Но и не покидали его мысли о том, сколько злотых потребует этот Якуб за свою работу. Раз придворный, то, ох, мать, казну опустошит. Государь-то милостивый, тудыть его растудыть, ничего не сказал в ответном письме. Вот и думай. На край – торговаться можно, ежели нет, отдать ему пару коняг получше. Или Козьме сказать, чтоб сковал доспех или клинок, только, черти знают, нужны ли они ему, так же, как и кони.
      Янек тяжко вздохнул и уткнулся горбатым носом в писание, а с полатей высунулась растрёпанная матрона, придерживая под шеей платок.
       – Опять не спится, а пане? – занавеску она держала затворённой.
       – А то, баба, – он поднял усталые глаза от витиеватых буквиц.
       – Граська не приходила?
       – Нет, позжее, верно, придёт, чтоб тебя не гневить. Знамо же, что с утра ты как волчица, на кого хошь накинешься, – он огладил усы и против воль улыбнулся.
      Фыркнув, Вацлава сховалась за занавесями и зашуршала, как мышь ночью в стенах. И уж спустя четвертину часа потчевала хозяина с дочкой сытной похлёбкой, топила печь и то и дело поглядывала в оконца на улицу – не идёт ли до дому дурная девка.
      А как пошла позже в коровник – вся округа слышала гневные вопли мамки из старостиного дома – Грася спала в сене всю ночь, потому как вечером её Влодзимеж до дому довёл, но та побоялась вернуться, а это уж почему – непонятно. Но ясно было, что отношения они ещё долго выяснять будут, оно, самое главное, только не мешать.
      Оставив домашние дела на Агнешку, тут же севшую за рукоделие, он отправился в гостиницу, узнать, как у гостя дела, в хорошем ли он расположении духа для разговоров.
      Как оказалось – в хорошем, о чём свидетельствовала полуулыбка на рябом лице. А выглядела она как не на своём месте, будто он только и делает, что хмурится.
      Янек взял да подсел на лавку у крыльца гостиницы, стряхнул с усов хлебные крохи с завтрака, и начал речь:
      – Ну, утро доброе, путник.
      – И вам, отче. Так что же, никак пришли о работе говорить? – глаза у рыжего были внимательные и живые, но взгляд он скоро отвёл, снова глядя в землю и переплетя кончики пальцев.
      – У, экий догадливый, – хлопнул староста по острому своему колену.
      – За цену сказать ничего не могу, пан Янек. На словах только знаю, что у вас там творится. Вот как разберусь со всем – тогда и назначу её.
      – Эх!.. Не горазд спорить с молодыми, дюже настойчивыми. Скажи только – уж не за грабежом тебя наш государь послал? Слыхимо, что к войне готовится.
      – Ну что вы, панове! – Якуб давно приметил невдалеке сидящего трактирщика с трубкой, яснее дня было, что тому неймётся от любопытства. – Доколе ж вы будете меня вором звать?
      – Да без того мы, Якуб, настрадались и людей перемерло, что тут уж...
      – Будет вам, – не сильно грубо одёрнул старика поднявшийся со скамьи мужчина. – Коли так идёт дело, видать, придётся по сумеркам в лес идти, пока растёт месяц. Не чините беспокойство да не беспокойте по мелочам, – солнце выделило на его лице острые тени и едва горбоносый профиль.
      Чародей развернулся, и, застучав коваными каблуками сапог, пошёл на крыльцо, а с него в сени и гостиницу. Староста бы долго ещё глазами размером со злотый глядел ему вслед, но взгляд его поймал не меньше удивлённый Марек, в задумчивости жующий кончик потухшей трубки.
      – Вот они, господа холёные изнеженые, чуть слово поперёк – так всё и цену заломит – дети наши не отдадут вовек... – не докончил он, або Янек рассержено плюнул на землю и показно отвернулся, подперев рукой заросший подбородок, мол, молчи и душу не трави. И стал похож на петуха нахохлившегося, такую вот злобу на себя самого чуть ли не до вечера держал, что к нему даже Вацлава, как должно отругавшая товарку, подступиться боялась.
      А жизнь в Осинке продолжала течь по своему привычному руслу, разве что толков разных и смелости прибавилось да девичьи стайки под западными окнами то и дело порхали, за шумностью разгоняемые. Путника тоже весь день не увидеть было, успевай только отмахиваться от извечных вопросов кто да как да где да когда спать можно спокойно.
      Так до самого вечера ходил староста как неприкаянный, уже и велел выковать небольшой клинок и заворонить металл, а рукоятку украсить рунами – задобрить гостя. И то и дело хаживал смотреть на то, как у Томаша работа движется.

      Не стал медлить Якуб, сразу поспешил готовиться к походу в недобрые лесные пределы. Первым делом стал заготавливать народные средства – соли мешок для отпугивания духов, травы в мешочках на пояс от мелких прытких бесов, что имеют привычку насылать лихорадку или ещё какие мелкие заболевания. Потом принялся за магические штучки, от которых любая красавица была в восторге – кольца, медальоны, пояса – всё с камнями. Не простыми только, с такими, которые силы держат, и помогают хозяину в случае, если у того силы собственные закончатся. Костяные обереги – от леших, с орлиными перьями от полуночниц и кикимор болотных, с куриным глазом от леших… Вот тут-то Якуб и задумался – как ему ловчее разобраться с коркатриксом. Обыкновенно смельчаки спускаются в логовище с зеркалом и завязанными глазами, отбиваясь от чудища. А от чего отбиваться – вестимо от клюва и когтей с острыми шпорами. А как взглянет в зеркало сам на себя, так станет каменным. Только вот люди привыкают доверять тому, что видят, в темноте не могут быть и ориентироваться. Смирившись со своей задачей, которую напоследок оставил, приготовил себе плащ. Взял с постели толстый талмуд с чародейскими учениями – как силу к себе привлечь, как отвлечь нечисть в поединке и стал пролистывать, припоминая, что делать при разверзшейся завесе между мирами и как успокоить стригу. Стрига-то – вампир неупокоенный, которым девицы могут стать, которые почили не своей смертью. Тут только серебро может сослужить службу, и серебряные колышки последовали один за другим в сумку на поясе. Кто мог прийти с той стороны? Раз боязно ходить на реку, то свитезянки, раз находило кого-то растерзанным, то волкодлаки. Вот уж проблем тогда не оберёшься. И ладно бы ими хоть кто-то правил, но, видно, каждый по своей воле пришёл.
      И стал тут Якуб чинить заговоры. От сглаза и порчи, от ведьминых чар, от русалочьих песен и кликаний кикиморы. Со стороны-то могло казаться, что мужчина сам с собой говорит или молится – колдунства всякие только в детских сказках золотыми цветами переливаются и от их света тьма прячется. Так-то ничего не видно. Те же знахарки, когда бывает, приходишь к ним сглаз снимать, шепчут что-то своё, приговаривают, а на деле ворожбу совершают. Только у них сил немного, их специально не учили. Если брать всех без разбору, то сколько магиков будет! И не все с добрыми целями, так-то.
      Скоро уже сумерки, дни в Серпене давно уж на убыль идут, пора собираться. Так-то он не боится – его предупредит сам лес, когда рядом кто будет из нечистых. К тому ж это его обязанность, и не такое случалось – порой и города накрывало целиком, а тут только деревня, которая хоть и важна. К старосте зайти надо, предупредить. И не злится он на старого человека, его понять с лихвой можно – всё бережёт, и всех. Не такие встречались, иные платить совсем не желали.
      Спустя время, когда Якуб настойчиво стучался в ставни старостиного дома, никто не выходил, пусть и свет через щели пробивался на улицу. Стучал он настойчиво, так что скоро за дверьми стало слышно шуршание, и со свечой в руках на порожках встала рыжая девица в сарафане и с наброшенным на плечи пуховым платком, на лике которой читался интерес.
      – Пани, староста дома?
      – Вы – Якуб? – аки заговорщица спросила она, оставив вопрос мужчины без ответа.
      – Он самый. Пани, нету времени на беседы. Скажите пану Янеку, что пошёл я, с утра ворочусь.
      – Постойте-постойте, – защебетала Агнешка, без боязни сойдя к путнику. – Отец всё печалится, что деревне денег не оставите. Грубо это с моей стороны так вот лезть, потому что не положено девкам в проблемы соваться.
      – Кто ж ты ему будешь, красавица? – нахмурился чародей, и перекинул мешочек с солью из одной руки в другую.
      – Дочка я ему, но то неважно, – своими большими глазищами она смотрела в усталые глаза мужчины и продолжала лепетать. – Просто пожалейте его, столько народу потерял, столько уж прожил, а тут ещё такая напасть…
      – Да не беспокойтесь, что ж я изверг какой-то? – топтал он редкую траву у порога. – В случае чего – можно ж сговориться, разве кто против? Панна, – исправился он, не сомневаясь, что девушка незамужняя. – Идите домой, самый край солнца сейчас пропадёт. Доброй ночи вам и вашей семье, – попрощавшись, он развернулся и пошагал прочь за ворота, миновав стражу, всё так же честно выполняющую своё поручение. Агнешка постояла, ещё глядя в спину странному человеку, и заслышав громкий окрик Вацлавы, поспешила в сени, не запамятовав затворить двери.

      Якуб шагал уверенно. Темнота ещё была не вязкой, прозрачной, как стекло, лесной дух не напирал со всех сторон. Совы только начинали страшно ухать, над головой гонялись друг за дружкой мелкие летучие мыши, комары тонко гудели. Песчаная дорога, тропа скорее, стала уходить в низину, в рощицу, где лёгкий туман цеплялся за щиколотки. Стало заметно холоднее, а чутьё говорило, что, мол, в верном направлении идёшь, не зевай. Красные всполохи окончательно исчезли с облачного небосвода, и Якуб достал из кармана неровный кусочек сахара, чтоб лучше впотьмах видеть дорогу. Терпкий лесной дух отогнал бы любое живое существо восвояси, ибо нечего тайны леса разгадывать, но человек был очень настойчив не только по ремеслу, но и по своей натуре. Сжав губы, следовал в сторону погоста, чтоб успеть до появления брата-месяца и застать, откуда нехристь подниматься начнёт. А лес всё отговаривал – змеи перед сапогами проползали, еловые ветки лезли в лицо, тревожно ухая, взлетали то ли филины то ли совы; примятая трава нашёптывала о чьём-то присутствии, а покосившаяся ограда прямо кричала «Беги, беги от беды дальше!»
      Детский плач был и вовсе неожиданным. Чародей насторожился, едва пересёк черту старых кованых ворот. В голове мелькнуло «Полуночница манит», – и он сиюминутно развязал мешочек с солью, став рассыпать за собой по мере продвижения вперёд. Кладбище выглядело, будто бедствовало от разрухи – косые кресты, гнутые заборчики, вывороченные тонкостанные осины, всё потоптано – и ни единой живой души. Якуб медленно шёл к середине, подмечая всё боковым зрением. Старался ограничить всякие раздумья, чтобы не дать вурдалакам куда-нибудь его заманить. Плакал вернее всего игоша, которого решили не хоронить рядом с домом, но его бояться не стоило, озорничать не станет, если не дразнить.
      Медленно дойдя до пятака земли, свободного от могил, мужчина огляделся – взрытая земля виднелась только в двух местах. Замерши, он стал слушать и чуять – как земля задрожит, тогда и надо начинать. Даже ночной ветер перестал трепать листочки на кустах. Много времени прошло, прежде, чем заворошилось в первой могиле. Мешок Якуб ловко стянул бечёвой и натянул перчатки из крашеной воловьей кожи, которые выдерживали весь поток сил, что могли исходить от чародеев. Плащ он сменил на куртку со множеством кармашков, пригодных в охоте и его ремесле, и стал наговаривать заклинание:
      – Полуночная хозяйка, лесом проклятая, людьми забытая, из могилы восставшая чтобы покой мира живых нарушить, гори до рассвета, гори дотла; ветер ночной, гони прах и на север, и на юг, и на запад, на восток, чтоб следов не осталось. Развей тьму, развей чёрную над погостом, чтобы никогда больше зло не поднимало тех, кому время сулит в земле покоиться.
      Быстро проговорил и, выставив ладони перед собой, стал дожидаться, когда существо покажется из влажной тяжёлой землицы. Во тьме показалось страшилище – зубастая пасть на искажённом человечьем лице, тленное тело, тленная одежда, ни волос, ни кожи. Как и обычно, дрожь неприязни пробежала по хребту чародея, но он, собравшись, испустил из ладоней огненный сноп, резанувший темноту, в котором стала плавиться не успевшая толком опомниться нечистая сила. И расплавилась, оставив от себя горстку пепла да землю до того нагретую, что та застыла мутным хрупким стеклянным куполом. Так Якуб поступил и со второй тварюшкой, которая даже до конца в темень ночи успела вылезти и пасть раззявить для нападения.
      Потом ходил, освящал место, закоулки на наличие нечистых сил, развеивал пепел по ветру, расставлял фигурки-обереги по углам ограды, приказал игоше не безобразничать, и направился по другой тропе к реке, искать купалок, русалок и свитезянок. Час ходил, ещё четверть ходил – ни одну не увидел даже. Заговорил реку и стоящие в ней бредни, и поелику не оставалось больше выбора, как идти, разбираться с разломом. Так не просто его «сшить» надобно было, так и разобраться, что же такого произошло, что тот образовался. И ни в коем разе не ступать по ту сторону, ибо большая опасность, что не воротишься.
      Снова шёл по лесу по безлунной ночи, едва ль не наугад ступая по земле. Слушал сердце – чем ближе к месту силы, тем зело гулко стучать начинало. Вышел в несжатое поле, топтаное-перетоптаное, которому впереди конца и края не видно, только позади лес густой.
      На небе словно стекло небесное разбили. Оно само чёрное, беззвёздное с одинокой луной, а провал – ещё чернее. И тянет от него горем и горечью, холодом, что на земной холод не похож, который тепло вытягивает только так, и не деться никуда. Якуб пригляделся, но никого не было поблизости, ни одной живой и неживой души. Стал чертить солью пятиконечную звезду прямо под провалом, заговаривая каждый свой амулет, положенный на её концы. Пользовался рунами, которые даже прадеды прадедов знать не знали, говорил на языке, что деды дедов не помнили. Манил всю тёмную силу со всей округи на шабаш.
      Встав в центр звезды, стал ждать, всё повторяя:
      – Духи леса пришлые, явитесь немедля к жертвеннику, явитесь плоти отведать, силы набраться, хозяина в радость обратить; явитесь к месту, откуда пришли и куда не вернётесь больше, к зеву бездны устроить пир…
      Из леса поползли тени. Рогатые, патлатые, лохматые, кривые, прямые, широкие, низкие, высокие… Не счесть сколько. На лбу ажно пот выступил от их числа, Якуб даже проверил, цельная ли звезда, его хранительница. Всё продолжал говорить, пока ясно перед глазами не предстал такой сброд, который в одиночку точно никогда б не одолеть. Но зря ли он при государе выучку проходил, чтобы теряться перед порождениями зла? Нет уж.
      Вперёд выступила козлорогая тварь на двух копытах с человечьим телом, поросшим спутанной шерстью. Мужчина испытал лёгкий страх, но не позволил ему сковать себя полностью. Чудище пророкотало таким низким голосом, переливающимся сотнями страдающих интонаций и тонов:
      – Смертный. Что тебе здесь нужно? – остальных теней за его спиной было не различить.
      – Хочу лишь знать, – нельзя быть неуверенным в своих словах, в том, что ты говоришь сейчас. – Кто позволил вам сойти в этот мир?
      Козлорогий разразился душераздирающим смехом и, брызжа слюной и хрипло дыша, склонился прямо у самого барьера, глядя своими страшными животными глазами в упор.
      – Будет смертному известно, что некому распоряжаться миром духов, – его ужасающим голосом, казалось, кричали все грешники не земле.
      – Нет здесь вам места. Я способен прогнать вас прочь, – Якуб встал в стойку, выставив в пределах защиты ладони.
      – Что же, человече, только после того, как станешь ты одним из упырей, – прогремел голос получеловека-полукозла и рванулся он вперёд. Только вот опалил свою морду о соль, охраняющую человека аж до самых небес, а маг выкрикнул:
      – Явись всепоглощающий огонь геенны огненной, забери в свои покои детей своих!
      И низринулся на тварей небесный огонь. Такого не ожидал от себя даже сам Якуб. И пока горели за пределами звезды порождения зла, он всё пытался подчинить себе пламя. Опалил волосы, одежду, лицо, воловьи перчатки... Но как только ни одной тени не стало на тлеющем поле, сам собой прекратилось буйство стихии, и сам собой стал затягиваться небесный пролом. Понять, откуда он явился, чародей не смог. Только рухнул без сил на поляну, глядя на растущую луну, в попытках не чуять запах гари.
      Скоро пришло утро. Маг едва ли поднялся с росистой земли, от которой поднимался лёгкий дымок. Поле было усыпано зловонным прахом, который обещал развеяться ветром. Только чуть в стороне лежала откатившаяся голова с закрученными козлиными рогами.
      Мужчина не знал, что всё окажется сразу и так легко и так сложно, но ощутимый груз ответственности спал с его плеч. Прихватив за рог обугленный череп, он неспешно побрёл по знакомой тропе, под первыми холодными солнечными лучами. Такой опасности не надо ему больше в жизни, никогда он больше не станет государя слушать, перейдёт только в простые маги. Никаким золотом ведь свою жизнь не выкупить.
      Так и шёл он до самой деревни. Час шёл и ещё половину часа. Первыми Якуба встретили собаки, а после уж стали сбегаться жители, охая и ахая. Вышел угрюмый и заспанный Янек.
      – Не надо мне вашего золота, паньство, – громко, чтоб слышали все, проговорил избавитель. – Пан Янек, отдайте мне в жёны свою дочь.
      Повисло такое молчание и так неожиданно, что сам Якуб не ждал такой отдачи.
      – Ну, молодец, сказал! – оторопело воскликнул староста. – А куролиска ты порешил? Нет? Так вот порешишь – тогда и поговорим за цену!

      Малая радость от принесённого добра поселилась в груди. На следующий день маг неспешно трапезничал, сидя в самом углу гостиницы на скамье, окружённый восхищёнными деревенскими детьми, даже забывшими, как благодарить гостя. Он отпивал травяной отвар, от которого шел ароматный пар, отламывал от ломтя хлеба кусочки и лениво отправлял их в рот. Неужто от него отвязались хоть немного, неужто угомонились и перестали звать едва ль не героем? Радовало это, и только. Помог людям – хорошо. Невесту нашёл – куда лучше.
      Где-то на другом конце зала из празднования завязалась шумная пьяная драка, сопровождаемая улюлюканьем и смехом, и прервавшаяся, впрочем, как только туда меж столов протолкалась стража, тоже присоединившаяся к гулянию, только прежде выволокшая зачинщиков за шиворот.
      На смену же им в таверну зашёл местный менестрель, выбиравшийся только по особым праздникам, навроде этого, и его тут же позвали за какой-то стол, но свободного стула не нашлось, и он с готовностью уселся прямо на столешницу неподалеку от Якуба. Одной ногой опершись о край стола, а другой тихонько болтая в воздухе, начал тихонько перебирать струны лютни. Сидел он к магу почти спиной, и лица его не было видно. Певец был одет в цветастый уж поношенный камзол, высокие сапоги, а на шляпе покачивались два пера, и он всё равно выделялся среди зачуханной толпы. Пробежавшись пальцами по шести струнам, он подтянул колки и затянул певучую балладу о вековом противостоянии мира света и мира тьмы.
      Возможность послушать хорошую музыку за последнее время не могла не радовать усталого, но довольного мужчину. Тёмные и переливающиеся золотом в свете свечей волосы его бросали на лицо мягкие тени. Он сгорбился, поставив локти на стол, сжав кружку двумя руками и покачивая её в такт переливам песни, следил глазами то за бликами от свечей на поверхности жидкости, то за виднеющимся из-за плеча шестиструнным грифом. Когда-то он знал наизусть множество песен, а эту никогда не слышал. Этой баллады он точно никогда слыхом не слыхивал, как будто та была привезена с чужих земель.
      Менестрель пел, и перья на его шляпе подрагивали, будто крылья. Даже хмельной гомон немного стих, люди с почтительностью внимали чистому тенору и медленной, но сильной музыке. На стол продолжало капать со свечей, воск успевал затечь в щели и застыть. Таверна всё сильнее затихала, менестрелю то и дело успевали предлагать промочить горло.
      – Скучаете, пан Якуб? – защебетал над ухом девичий голос, в котором сразу узналась Агнешка.
      – Да нет, – вместе с детьми поднял он голову, отставив кружку в сторону и пряча руки под стол.
      – Ну как же это – «нет»? Я же вижу, что скучаете, – девушка лучезарно улыбнулась и склонилась ниже. – Вы же, наверное, так устали, вам совершенно точно надо отдохнуть, – она даже ничуть не выглядела расстроенной, как сперва могло показаться, во время долгих уговоров и споров со своим отцом.
      – Что ж, отдохнём, милая, как только покажу тебе столицу, а пока садись, в ногах правды нет.
      Она, обойдя детей, скромно присела на край скамьи, и заслушалась песней, представив, каково будет ступить в новую жизнь, завертеться в круговороте непривычных событий и стать примерной пани для такого самоотверженного человека на королевской службе.

Возможность оставлять отзывы отключена автором