Рецепт

Слэш
R
Закончен
13
автор
Размер:
Мини, 7 страниц, 1 часть
Описание:
Ретроградная амнезия
Посвящение:
Моему Капитану и Моему Артеру
Примечания автора:
Это должно было стать главой Атлантики. Опять

Визуализации Шинджи https://twitter.com/JYakulev/status/1321868837290213378
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
13 Нравится 3 Отзывы 8 В сборник Скачать
Настройки текста

Я защищаю свое сознание, как знаю. ©

Хмурый врач долго листает карту, задумчиво сверяется с записями, выглядит озадаченно и зло, пока наконец не поднимает глаза на сидящих напротив, но отвечает мягко, как священник: — Я не вижу улучшений в вашем состоянии за последний год, — замолкает и продолжает трагически, — возможно, память к вам так и не вернётся. — Ну и ладно, — отмахивается один из мужчин, тот, что выглядит старше и ведёт себя при этом как подросток, — значит нечего там было вспоминать. Сидящий рядом с ним высокий шатен хмурится, долго выспрашивает у врача подробности, обсуждает новый курс лечения, пока наконец не удовлетворяет свое любопытство, берет под руку партнёра, который тут же начинает на нем виснуть, и не покидает кабинет под соболезнующий взгляд врача. — Нечего там вспоминать, — повторяет Хирако уже на улице, голосом, от которого непонятно, себя он убеждает или Айзена, прикуривает под недовольство мужчины, но с места не трогается. — Откуда ты знаешь, что нечего, — в голосе Соуске только грусть и забота, в ровно выверенных пропорциях, так правильно, аж противно, — ты же не помнишь. А у тебя там целая жизнь, мало ли что ещё. — Мне вполне хватает тебя, — обрывает его блондин, подходит ближе, выдыхая едкий дым в четко очерченные губы, тянется вперед, пока не получает желаемое, улыбается победно, прекрасно зная, как не любит Айзен проявлений чувств на публике, — пошли скорее домой, — обжигает дыханием кожу, — не знаю, что там было в прошлом, но в настоящем у меня есть пара вещей, которые не стоит откладывать. Шатен кивает, прикрывая глаза, Хирако отворачивается и не видно, как изгибает усмешка покрасневшие губы, а взгляд наполняется торжеством. Шинджи не врёт, ему действительно нет никакого дела до того, что было в его жизни до (он даже не помнит, чего именно), вполне хватает того, что есть сейчас, лишь иногда, вечерами, накатывает чувство тоски и одиночества, в такие моменты он сильней обнимает Соуске, лезет на руки, мешая работать, стаскивает одежду и очки. Забыться при ретроградной амнезии — странное желание, но Хирако хочет только одного: полностью убрать из памяти тот кусок жизни, что был у него до столкновения с молодым психиатром в узком коридоре реабилитационного центра. Иногда ему снятся кошмары: неясные тени, сполохи огня, крики. Особенно сложно пережить подобное, если Айзена нет рядом, за это мужчина ещё больше ненавидит работу любовника, с этими постоянными командировками, не может спать, долго ходит по квартире, курит на зарю. Если же Соуске рядом есть, то это спасение, просто потому, что можно спрятаться в объятиях, погрузиться в тепло чужого тела, слушать мерное дыхание, вдыхать запах кожи и не думать ни о чём. Это продолжается… Хирако ловит себя на мысли, что не может вспомнить, когда же они с Соуске познакомились, от этого становится страшно, однако страх очень быстро сменяется апатией, как бывает каждый раз, когда он пытается вспомнить о чем-то неприятном, вспомнить хоть о чем-нибудь. Айзен объясняет это тем, что мозг защищается, Шинджи слушает его не долго, тянется пальцами к пуговицам рубашки, как к спасению, кусает шею и ничего не хочет вспоминать. Его никогда не узнают на улицах, что лишь укрепляет в мысли о собственной незначительности, или пришлости, им с Айзеном так и не удается выяснить, откуда Хирако вообще взялся, на пороге больницы, со старыми водительскими правами в кармане и совершенно пустой головой. Мужчина смеётся собственным мыслям, он даже не умеет водить. Однако прогулки по городу — то немногое, чем он может развлечь себя в бесконечные недели одиночества, когда Айзену можно разве что позвонить, слушать спокойный мягкий голос, плавиться от предвкушения встречи, лениво мурлыкать в трубку. Память не возвращается, но ноги сами несут по незнакомым улицам, никогда не теряясь, словно карта этого странного города выжжена на подкорке, встроена в мозг. Осень пестрит огнями, ярко красным убором деревьев, фонарями фестивалей, Шинджи кутается в великоватое ему пальто, в котором смотрится нелепо, но запах горького парфюма от ворота компенсирует всё, Соуске находит любовь мужчины носить его вещи по-детски наивным, но против ничего не имеет. Блондин петляет по улицам, будто гонится за кем-то, сердце переполняет восторг, хотя дело совершенно точно не в прогулке — его мужчина возвращается завтра, после месяца отлучки, тело изнывает от тоски, губы то и дело расползаются в предвкушающей улыбке, когда кто-то за спиной уверенно зовет его по имени, Хирако даже не сразу обращает на это внимание, вздрагивает лишь когда чья-то рука сжимает предплечье. Блондин оборачивается, растерянный, быстро оглядывает стоящего перед ним человека: невысокая девушка с растрепанными светлыми волосами выглядит ошарашенной, часто моргает, будто не верит глазам, потом все-таки выдавливает из себя хриплым голосом: — Это ты. Ты… — Извините, — Шинджи чувствует себя неловко, лицо девушки не кажется ему знакомым ни на йоту, даже сердце в груди не ёкает, ровно бьется, не намекая на узнавание, но он спрашивает, просто на всякий случай, — мы знакомы? Белобрысая ловит ртом воздух, как от удара, вопрос Хирако застает ее врасплох, будто это последнее, что она ожидает услышать от мужчины, однако шок быстро сменяется гневом, ему даже кажется, что девчонка готова его ударить, когда чья-то сильная рука перехватывает ее за плечо. Шинджи поднимает глаза и встречается с не менее шокированным взглядом серых глаз. Ситуация делается еще более неловкой, блондин отступает назад, растерянный, взволнованный. Мужчина за плечом белобрысой хмурит брови, шевелит губами, подбирая слова, Хирако с удивлением понимает, что ситуация начинает его раздражать. — Извините, — повторяет он осторожно, — вам что-то нужно? — Ты нас не узнаешь? — наконец выдавливает из себя девушка. Шинджи отрицательно мотает головой, выставляя перед собой руки в примирительном жесте. Белобрысая снова закипает. — Подожди, Хиери, — голос мужчины груб, он оценивающе осматривает блондина: бежевое пальто, висящее на плечах, свитер, брюки, заплетенные в косу длинные светлые волосы, глаза из-под челки, — возможно, мы обознались. — Кенсей! — возмущенно кричит названная Хиери, на них начинают оборачиваться, — Ты рехнулся? Это же он! Не знаю, как, но… — Помолчи! — огрызается мужчина, — Не видишь что ли, он человек. Обычный человек, — в голосе звучит горечь, он оборачивается на Хирако, пытается придать своему лицу приветливое выражение, — Простите мою подругу. Вы просто очень похожи на одного нашего знакомого. Шинджи переводит дух, мысли о том, чтобы расспросить этих странных людей, напрочь выветриваются из его головы, хочется убежать, спрятаться, позвонить Соуске. Он ничего не хочет вспоминать. — Ничего страшного, — голос звучит нарочито бодро, — меня часто с кем-нибудь путают, — блондин врет, но разговор ему в тягость, — удачи вам в поисках. Хирако почти сбегает, долго плутает, как от погони, пока не оказывается дома, тяжело дышит, привалившись спиной к стене. Он не узнает этих людей, ни белобрысую Хиери, которая была готова его ударить, ни хмурого Кенсея, обозвавшего его обычным человеком, но эта встреча, возможность того, что его действительно однажды узнают, узнает он, вспомнит, вернется к тому, что было его жизнью, пугает не на шутку. Шинджи долго курит, прямо тут, в прихожей, сбрасывая пепел на пол, и шепчет сам себе, как мантру: «не хочу, я не хочу ничего вспоминать». Айзен возвращается утром, с очередной конференции, находит блондина спящим на полу, укутанным в пальто, тревожится, легко трясет за плечо, Хирако открывает глаза как по команде, лезет обнимать, тяжело дышит, уткнувшись в шею, шатен растерянно обнимает в ответ, готовый к истерике, но вместо этого блондин стягивает с него одежду, тонкие цепкие пальцы скользят по коже нетерпеливо, требовательно. Соуске закатывает глаза, подхватывает на руки, тащит к кровати, на ходу избавляясь от одежды, Шинджи вертится, обхватив ногами бедра, легкий, костлявый, горячий, как печь. Кожа плавится под мягкими движениями широких ладоней, шея горит от укусов, Хирако запрокидывает голову, дышит тяжело, притягивает ближе, и все шепчет эту свою мантру, а еще, между резкими толчками, влажными поцелуями: «мне нужен только ты», и не видит, как загораются в карих глазах фиолетовые искры. Он не рассказывает Соуске о той встрече, будто боится, что мужчина решит разузнать об этих людях, докопаться до истины. Хирако Шинджи не хочет жить вчерашним днем, потеря памяти — дар божий, было бы там что-нибудь стоящее — давно бы вспомнил, так что к черту всё, только бы Айзен был рядом. К концу осени он перестает пить таблетки, те самые, которые, по словам врача, должны пробудить в нем хоть какие-то воспоминания, просто выкидывает их от греха подальше, пробует найти работу, не смотря на заверения шатена, что в этом нет никакой необходимости. — Мне нужно чем-то занять себя, пока тебя нет, — ноет Хирако, хвостом таскаясь за мужчиной, — Или ты можешь реже кататься на эти свои конференции. — К сожалению, это невозможно, — разводит руками Соуске, вздыхает тяжело, после чего помогает с работой сам, курьерская доставка, ничего сложного, никаких сверх навыков, которые если и были у Шинджи когда-то, то остались далеко позади, в глубинах памяти, ненужной, бессмысленной. Так проходит зима, бесконечно холодная, наполненная до краев крепким кофе, толкотней в общественном транспорте и долгими вечерами, полными разговоров, язвительных усмешек, ироничных выпадов, обжигающих поцелуев. Хирако никогда не думает об этом всерьез, но где-то на затворках сознания его даже пугает то, насколько хорошо его знает Айзен, будто они знакомы не пару лет, а десятки, сотни, все прошлые жизни, пугает и восторгает. А в самый разгар весны происходит страшное, то, чего никто из них не ожидал, к чему не был готов. Один из клиентов, долго ждущий свое письмо, устраивает Хирако выговор, прилюдно распекает за нерадивость, как мальчишку, мужчина неожиданно ловит себя на чувстве злости, незнакомом, неожиданном. Шинджи чувствует, как темнеет в глазах — паническая атака, о которой предупреждали врачи? — а дальше ничего не помнит, только небо, полное воды, рваные тени, багровеющий под ногами закат. В себя он приходит в больнице, растерянный, не понимающий, что произошло. Айзен стоит рядом, встревоженный, злой, блондин пытается его успокоить, но не может ничего сказать. Их выписывают домой к вечеру, под хмурым взглядом Соуске Шинджи идет до машины, прикуривая на ходу, говорит, только когда они трогаются с места, тихо, в окно. — Прости. Не хотел, чтобы ты волновался. — Я говорил, что работа — это плохая идея, — отвечает Айзен чуть более резко, чем хотел, смотрит на поникшего блондина и спрашивает куда более мягко, — ты помнишь, что произошло? Хирако молчит, стряхивает пепел в окно, теплый ветер тотчас подхватывает его и уносит куда-то назад, снова подает голос, когда они уже подъезжают к дому: — Я разозлился, сам не знаю, почему, — голос звучит гулко, — а потом, — он делает паузу, чтобы прикурить снова, — я как будто провалился куда-то, сквозь пол, в мир, где всё было наоборот, — Шинджи не видит, как вздрагивает сидящий рядом мужчина, продолжает, будто боится упустить, — небо и земля поменялись местами, но это было не страшно, так странно, но тогда это казалось мне чем-то совершенно нормальным, привычным. И там был кто-то еще, но я не успел его рассмотреть. Они уже давно стоят, с выключенным двигателем и погашенным светом, Хирако пугается, что не заметил этого, смотрит на Айзена и пугается еще больше, его напряженного молчания, прямого взгляда перед собой. — Может я был циркачом в прошлой жизни, — пытается пошутить блондин, — а что, с моей то рожей и фигурой. — Нужно пересмотреть лечение, — выдавливает из себя Соуске, голос его звучит так, что сразу становится не до шуток, — гнев, скорее всего, послужил триггером, нам нужно отталкиваться от этого, и… — Я перестал пить таблетки, — обрывает его Хирако, ловит полный праведного недоумения взгляд, и продолжает, быстро, сбивчиво, — еще осенью. Я не хочу вспоминать, понимаешь, мне это не нужно. Мне хорошо так, как есть, с тобой, без всех этих воспоминаний. Молчание затягивается, повисает между ними непроницаемой стеной, Шинджи чувствует, как холодеет кожа под теплой одеждой, подступает паника, тянет мужчину за рукав, мол пойдем отсюда, скорее. Они целуются в лифте, едва не пропуская свой этаж, руки путаются в одежде, не слушаются, но желание оказаться как можно ближе, кожей к коже, без этой звенящей тишины между ними, слишком велико. Утром Айзен снова уезжает, они не возвращаются к вечернему разговору, но блондин уверен, что тот помчался советоваться с другими гуру психиатрии, даже обижается, берет на работе отгул, долго валяется в постели, еще хранящей тепло чужого тела, пока не проваливается в сон, долгий, тревожный, полный неба под ногами, обрывков разговоров, все того же ощущения чужого присутствия. Когда он просыпается, в квартире уже темно, и кто-то есть. Хирако не сразу замечает чужое присутствие, потягивается до хруста в костях, садится на кровати и только тогда видит человека, стоящего к нему спиной. Страха нет, нет даже этого липкого оцепенения, которое присуще всем героям триллеров, только недоумение и праздное любопытство. Оцепенение приходит позже, когда стоящий оборачивается и Шинджи в ужасе узнает в человеке себя самого. Пришедший улыбается от уха до уха, странные глаза с черными белками блестят в тусклом свете, пробивающемся с улицы, он оглядывается по сторонам с любопытством, одобрительно присвистывает: — Неплохо ты тут устроился, я смотрю, — голос звучит странно, будто на плохой записи, двоится, эхом стоит в ушах, — с шиком. — Кто ты? — собственный голос звучит как со стороны, дрожит, хотя страха, как с удивлением понимает Хирако, нет. Чужак переводит на него удивленный взгляд, долго смотрит, оценивающе, с интересом. — Что за глупый вопрос? — наконец отвечает он, — Я — это ты. Не узнаешь? Шинджи отрицательно мотает головой, от чего его гость заходится заливистым смехом. — А я то все гадал, почему тебя не видно, — голос сквозь смех звучит еще страшнее, — и кто тебя так обработал? Блокирующий способности гигай, амнезия, ты небось живешь и думаешь, что просто человек? Теперь становится страшно, по-настоящему, липкий ужас окутывает с ног до головы, не дает пошевелиться, а человек подходит ближе, Хирако удается рассмотреть его внимательнее: белые волосы, слишком светлая кожа, будто негатив, и все такие похожие на собственные движения и ужимки. Их разделяет не больше метра, когда раздается звук отпирающейся двери, блондин бросает быстрый взгляд в сторону коридора, а когда снова смотрит на беловолосого, тот уже тает в воздухе, только смех, громкий, разъедающий сознание, продолжает звучать в голове. Соуске так и находит его, сидящим на постели, зажимающим руками уши, просящим кого-то невидимого замолчать. Когда истерика сходит на нет, исчерпывает все свои ресурсы, Шинджи поднимает на шатена покрасневшие глаза и шепчет срывающимся голосом: — Я сошел с ума. Следующие пару дней они проводят в больнице, где у Хирако берут бесконечное количество анализов, беседуют разные врачи, своей болтовней никак не заглушающие едкие комментарии, раздающиеся в голове. Мантры, придуманные многие месяцы назад, не спасают, хочется только одного: заткнуть уши и не слышать больше ничего. Вечером второго дня хмурый врач, долго просматривающий разложенные перед ним бумаги, выносит вердикт, настолько ожидаемый, что даже удивления не вызывает. — У вас ярко выраженное расстройство личности. Шизофрения, если говорить простым языком. Шинджи смотрит, как каменеет лицо сидящего рядом Айзена, хочет утешить мужчину, но совсем не находит слов. Врач продолжает что-то говорить, описывать возможности лечения, Соуске задает вопросы, но блондин не слышит ни слова, только вкрадчивый шепот в своей голове: — Так вот на что ты променял свою жизнь? И это после всего, что он с тобой сделал? Как был наивным глупцом, так и остался. Тоже мне, капитан. На последнем слове Хирако вздрагивает, будто задетый за живое, в голове проносится ворох видений: события, люди, образы; когда он поднимает глаза, врач и Айзен смотрят на него встревоженно, мужчина мотает головой и говорит громко, отчетливо, будто не для них, а для себя, голоса в своей голове: — Я согласен на любое лечение. Соуске улыбается, едва заметно, но первый раз за эти дни, но этого достаточно, чтобы укрепиться в правильности своего выбора, Шинджи порывисто прислоняется лбом к чужому плечу, не обращая внимания на унизительный смех, стоящий в ушах. Айзен больше никуда не уезжает дольше, чем на пару дней, сидит, заваленный бумагами, что вызывает в сердце щемящую нежность, следит за тем, чтобы блондин не пропускал прием таблеток, рекомендованные врачом прогулки, ловит каждую перемену в настроении; неожиданно страшная болезнь превращает жизнь в сказку, о которой Хирако мечтал все то время, что они знакомы, блондин даже благодарен своему навесть зачем проснувшемуся альтер эго, что вызывает у последнего праведный гнев и очередную тираду на тему того, насколько сильно Шинджи заблуждается в своих выводах. Однако постепенно этот голос становится все тише, пока в один прекрасный день не стихает вовсе. Блондин выжидает неделю, боясь радоваться раньше времени, потом все-таки говорит Айзену, тот выглядит довольным, чужим, холодным, но лишь на мгновение, будто показалось, обнимает, мужчина чувствует его облегчение, счастье, растворяется в этих чувствах, отдается им без остатка. Уже летом, когда все те переживания кажутся далеким сном, о котором напоминает только необходимость пить таблетки, они идут на фестиваль; Хирако большого труда достает заставить Айзена нацепить традиционные шмотки, но это того стоит: в хаори шатен выглядит так, что сердце сжимает незнакомым чувством. Сам Шинджи долго вертится перед зеркалом, не зная, куда деть волосы, пока не закалывает их на женский манер. Мужчины выглядят странно, дивно, люди оборачиваются, что заставляет Соуске смущенно ворчать под заливистый смех блондина. Он вдыхает жизнь полной грудью, не отвлекаясь больше ни на память, ни на безумие, сжимает чужое предплечье, улыбается прохожим, заклиная их никогда его не узнать. В какой-то момент ему кажется, что в толпе мелькают те двое, Хирако даже не сразу вспоминает их имена, случайные встречные, блондин легко улыбается им и проходит мимо, крепче прижимаясь к Айзену. Он не видит, как долго смотрят ему вслед семь пар глаз: те, кто считал его мертвым, те, кого он так отчаянно не хочет вспоминать. Хирако Шинджи выбирает жизнь без воспоминаний, но с любовью, смеется, сжимая теплую ладонь, тонет в карих глазах, и не знает, что это иллюзия. И не хочет знать.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты