А в остальном, прекрасная маркиза, всё хорошо

Слэш
NC-17
В процессе
75
автор
Размер:
планируется Мини, написано 20 страниц, 3 части
Описание:
Жил Тончик долго и счастливо, а потом встретил Лало. Сборник облагороженных тредов с тви
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
75 Нравится 9 Отзывы 8 В сборник Скачать

Тонкий намёк (Малина/Тончик(/Лало), лошончики стабильным фоном)

Настройки текста
Примечания:
...на толстые обстоятельства.

Да, я нахожу это уморительным, автору ноль лет

Конкретно здесь Тончику плюс-минус двадцать, Лало плюс-минус двадцать семь, Малине сильно под сорок, а то и перевалило.
Малину Тончик знает без малого всю жизнь. Бывают такие константы, которые вроде, ну, есть и есть, и хуй бы с ними. Стандартные чувства, Малиной в Тончике вызываемые, — это зуд в кулаках и нестерпимое желание закатывать глаза и огрызаться. Может, там где-то и затесалось немножечко благодарности за детство, которое Тончик, вопреки всем прогнозам, благополучно пережил, немножечко почти сыновней теплоты, но это очень уж глубоко закопано, и сам Тончик о том ни сном ни духом. Как мужика Тончик Малину не воспринимает в принципе, потому что ну че там воспринимать-то, чего там Тончик не видывал. Меняется все резко, как обычно у Тончика в жизни бывает, буквально с пару недель назад. К тому моменту Тончик с Лало уже больше года шуры-муры водит, и Тончика ночью если разбудить и спросить, как у них дела обстоят, он как на духу выложит, что прекрасно все, что Лало пусть и с подвыпердвертом весь, пусть и хитрый, как сто китайцев, а с ним Тончику хорошо безмерно, и весело, и спокойно, и трахаться здорово, хоть плачь. Может статься, Тончик даже выложит, если язык прикусить не успеет, что к Лало он всей душой прикипел, что у него блядские бабочки в животе каждый раз, как он в табор суется, что Лало трогать хочется постоянно, круглые сутки, и не обязательно для ебли, просто вот есть такая у Тончика новая потребность: жрать, дышать, мацать Лало за коленку, гладить плечо, волосы перебирать… Так у них все и катится, а потом вот, однажды на стреле Тончик на Малину зыркает, по привычке собираясь поцапаться, да так с развязанным ртом и остается. Потому что у Малины, оказывается, плечи широченные и грудь необъятных размеров каких-то, вон, аж рубашка лопается, и руки у него — два бревна, пиджак весь волнами идет, какие там банки. И шея у него бычья, Тончику и рук-то, наверное, не хватит, чтобы сжать — Тончик аж прикидывать начинает, как бы так изловчиться, а потом мысля вдруг сама собой возникает: «Это что ж еще у него толстое такое?» — Вы гляньте, мужики, кто у нас сегодня борзый. Поплюй — зашипит, — гогочет Малина, а Тончика в жар бросает моментально, он воздух сквозь зубы тянет, на Малину глаза даже поднимать не решается — и насрать, что нечетко выходит совсем — только на Лало косится украдкой, виновато, но тот вроде и не видит ничего. В общем, как-то так тончиково поэтапное сошествие в пиздец и начинается. Каждая стрелка превращается ну чисто в пытку, у Тончика все мысли сразу к Малине стекаются, к лапам его, с лопату размером, к пальцам мозолистым, к тому, что в Тончика, например, и два-то таких поди не влезет… Терпеть это решительно невозможно становится еще и потому, что Тончику перед Лало стыдно, что пиздец, а Тончик его любит искренне, до потери пульса, и потому все гляделки эти пугают еще сильней: ну не бывает так у нормальных людей, так, может, у совсем припизженных бывает, а нахуя он такой, спрашивается, поломанный, Лало и сдался? Стыдно становится настолько, что Тончик Лало начинает сторониться, заходит к нему все реже, отвечает односложно, у стенки перестает зажимать и от прикосновений отшатывается, когда Лало тянется его по щеке погладить. У Тончика сердце кровью обливается, тоскует он по Лало, как собака побитая, но не придешь же, ему не расскажешь: «Люблю тебя, мочи нет, но уж больно хочется, чтоб Малина меня на столе нагнул и выдрал хорошенько». Лало такого ну вот ничем не заслужил, так что пусть оно лучше так… Дни тянутся все мучительней, Тончик мается с утра до ночи, от собрания до собрания, время от времени берет ребят и, полный печали, бредет пиздить скинов, которые у табора опять толкаться повадились. Сегодняшний день ничего нового не предвещает: стрелу они в кои-то веки забили у Малины в конторе, и Тончик туда плетется, как на расстрел. Единственный лучик света добавляет мысль о том, что Лало Тончик уже дня три не видел и соскучился, как сволочь, так что хоть удастся на него взглянуть в перерывах между душевными и телесными терзаниями. Лало, правда, на сходке как раз-таки и не обнаруживается: сидят они вчетвером по углам добротного стола, переругиваются вяло, пока Тончик из глубин отчаяния следит за огромной малиновской пятерней, то и дело шмякающей по лакированной столешнице. Из горячечных, полубредовых раздумий Тончика выдергивает телефонная трель. Он чуть не подскакивает, моргает так по-совиному, а Малина уже трубку поднимает, задумчиво так слушает, брови хмурит, гаркает односложно: «Ага», «Угу», «Понял, да» и «Должен будешь, ты учти». Вешает трубку Малина с выражением предельной, сосредоточенной угрюмости. Раньше, когда у Тончика еще крыша на месте была, даже у него чувство самосохранения просыпалось от вида этой морды, он за базаром следить начинал: без фанатизма, но так, от греха чтоб подальше. Теперь Тончика только мурашками пробирает и рот наполняется вязкими слюнями, которые Тончик неприлично громко сглатывает. Звук во всеобщем недовольном молчании разносится, как похоронный колокольный звон. — Так, мужики, такое дело: форс-мажор нарисовался. Надеюсь на ваше, так сказать, понимание и скоропостижное отбытие. Потом дообтираем. Из-за стола Тончик вылазит на ватных ногах, таращится в спину Алику и Грише, пока те недовольно откланиваются, желая Малине за такие выкрутасы скорейшего отчаливания нахуй. Тончик никому ничего не желает, только шею втягивает в ворот олимпийки и под ноги себе пялится, пока к двери бредет. У самой двери, правда, его Малина вдруг окрикивает, громогласно так, что аж бутылки в секретере трясутся: — А ты, Тончик, погоди-ка уходить. Задержись-ка, мелкий, на секундочку. — Малина тоже поднимается, громадный как боров, над Тончиком возвышается. — Счас, ага, шнурки поглажу только, — Тончик дергает плечом и в олимпийку поглубже зарывается. — Сейчас, сейчас, — гремит Малина и в один шаг Тончика от двери отгораживает. Лаконично щелкает замок, ключ скрывается в недрах безразмерной малиновской лапищи. Тончик сглатывает снова — пытается, точнее, только вот в этот раз во рту сухо почему-то, как в Пустыне Гоби. И жарко так же — не только во рту, во всем Тончике разом. Малина тем временем обратно к столу подваливает, медленно так из ящика волыну тянет, кладет на стол очень красноречиво. Тончик головой крутит было — ну, биту-то он сдал на входе еще — такие уж порядки: за щепетильные темы с пустыми руками перетирать. Так что Тончик с пустыми руками и стоит, только пальцы сжимает-разжимает, будто бита в них сама из воздуха соберется. — Ты чего, дядя, — сипит Тончик севшим вдруг голосом, — Маразм, того, совсем замучал? — Ты вот, Тончик, зеленый, как три рубля, — проникновенно сообщает Малина, — Бицуха с воробью коленку, а туда же, рот разеваешь все не по поводу. Малина на стол так опирается, вальяжно, спокойно, Тончика разглядывает с ленивым интересом, будто обдумывает что. Тончик и хочет вякнуть что поострей, и не может вспомнить, как так языком ворочать надо, чтоб слова получались. — Представь себе, малой, мое удивление. Брешешь, как собака, не затыкаясь сутками, приличным людям слово вставить не даешь, а когда надо лямку-то развязать, побазарить, как взрослые люди, так ты, оказывается, как партизан молчишь. Тончик порывается сказать было: «Леее, дядь, какой к херам партизан?», только Малина дальше вещать продолжает, и у Тончика натурально вышибает дух: — Так что, Анатолий, будем тебя учить рот открывать по ситуации. На колени давай. Тончик блеет что-то не своим голосом, кажется: «Чевоо блядь», но он сам в том не уверен, а Малина даже слушать не пытается, повторяет так ровно, неторопливо, баритоном своим и страшным, и ласковым почти: — На колени, Тонь, давай. Живо. У меня тут не целый день свободен с тобой возиться, — и волыну так одним пальцем поглаживает. Тончик и уверен вроде, что ничего ему Малина не сделает, это ж Малина, он же ему как батя почти — но и проверять как-то совсем не хочется, все ж таки деловые все люди, а Тончик у Малины еще и автопарк отжал недавно, не очень-то по-сыновьи. Да и ноги, если уж на то пошло, от тона этого, от взгляда тяжеленного, будто на плечи давящего, подкашиваются сами, и Тончик на колени бухается еще до того, как успевает себе об этом отдать отчет. Малина пиджак снимает неспеша, аккуратно на спинку стула вешает, подходит вразвалочку, лапу на челюсть кладет. По губам проходится, как наждачкой, подушечкой пальца — в тишине слышно только, как Тончик дышит загнанно, и как вжикает ширинка малиновских брюк. Таких толстых членов Тончик отродясь не видел — не то чтобы он, правда, был специалист, но как-то всю жизнь проходил в уверенности что у него-то, так-то, не маленький. Не такой длинный, конечно, как у Лало, и не такой красивый, что хоть фоткай и на картах печатай, но основательный такой, увесистый — обиженным никто не уходил, да и Лало дифирамбы ему зачитывал, когда бывал в особо лирическом настрое. У Малины, конечно, покороче, но в ширь зато набирается чуть не банка пепси — Тончик как ни хочет, а глаз отвезти не может, разве что слюной на ковер не капает, как псина голодная. Только когда багровой головкой по губам мажет, до Тончика добирается, наконец, липкий, удушающий страх, напополам со стыдом замешанный. Тончик зубы сжимает и головой мотает что есть сил, чуть не плачет. Очень вдруг ему хочется к Лало, в табор, под лоскутное одеяло, чтоб проснуться с его рукой на груди, а это все чтоб дурным сном оказалось. Не помогает, правда, совсем никак тот факт, что член у Тончика колом стоит, и натекло с него, судя по ощущениям, на целое пятно. — Что, не такой смелый теперь? — все так же невозмутимо рокочет откуда-то сверху Малина и сжимает Тончику челюсть так, что та сама собой раскрывается. За окном совсем близко визжат тормоза, Тончик отвлекается на секунду, вскидывает на Малину испуганный взгляд, а тот словно сам себе кивает, говорит: «Оп-па, гвоздь программы». Тончик не понимает уже совсем ни черта, и Малина этим его непониманием прекрасно, сука, пользуется, впихивает в рот аж два пальца, гладит по языку, и за макушку придерживает, не давая отстраниться. Замок в двери снова щелкает — Точник слышит стук сапог, до боли знакомый, и шеей пытается крутануть так быстро, что чуть в малиновской хватке ее не сворачивает. — О, будь здоров, баро, — флегматично так тянет Малина, и Тончика держит так, что не рыпнешься. Точнику разреветься еще сильнее хочется, он пытается изо всех сил промямлить что-то, Лало объяснить, что все не так, и близко не лежало, но держат его крепко, и во рту уже аж целых три пальца орудуют. — И тебе, Малиновский, не хворать, — в тон ему светски здоровается Лало, и Тончик, не выдерживая охуевания и страха, и того, как сердце через горло вылезти пытается, не то от пальцев, не то от того, что Лало тут, с ним, рядом наконец-то. Он мычит, пытаясь максимально мычание свое приблизить к: «Лало!», только Малина за волосы дергает — не очень больно, но чувствительно, говорит: — Тебе, мелкий, слова не давали. И Лало тут же, как с ним сговорившись, добавляет: — Ты молчи, Анатоль, за умного сойдешь. Тончик все пытается его хоть краешком глаза увидеть, но уже от голоса этого спокойного, родного такого, по мозгам вдаряет, как молотком. Малина тем временем изо рта пальцы тянет, но захлопнуть не дает, придерживает, говорит так четко: — Возьми давай, — Тончик ртом дышит и в руку его макушкой упирается, пока голос Лало до ушей не долетает сквозь белый колючий шум: — Делай, делай, Анатоль, как старшие говорят, глядишь, научишься чему. И Тончик с этого момента думать решает перестать, все равно чем больше пытается — тем меньше смысла, лучше уж мозги поберечь на будущее, когда всё это разгребать придется. А пока — Лало сказал Малину слушать, значит, Тончик послушает. Он губы расслабляет чуть-чуть совсем, и Малина в рот толкается длинным, размеренным движением, без спешки, почти до конца. Ствол у него, конечно, ну натурально банка, губы растягивает, аж больно, как бы не лопнули, да челюсть бы на месте осталась. Малина ждет пару секунд, пока Тончик, как может, приспособится, а потом с ходу берет четкий, ровный ритм, каждый раз вынимая до конца почти, и почти до основания заправляя обратно. Тончик мычит, хрипит, спустя пару толчков вся рожа у него в слезах, соплях и слюнях, в животе скручивает тесно и горячо, всякий раз, как головка по кончику языка проходится. Сквозь собственные хлюпы и стоны до Тончика доносятся отрывки будничной совершенно беседы: — Как сам-то? Табор как? — Твоими молитвами, — по голосу слышно, как Лало кивает чуть-чуть, в своей обычной манере. — Ты проходи, располагайся, — Малина, гнида, даже с дыхалки не сбивается, бедрами двигает, как по метроному. — Как дома себя чувствуй, вон, там где-то коньяк был — конфетка просто. И Лало тащится ведь куда-то, к секретеру видать, сапогами по паркету неспешно отстукивая. Тончик давится, жмурится, потому что возбуждением окатывает, как на море волной, слышит, как звенит тихонько стекло, как что-то плещется, и Лало тянет так благосклонно: — И правда недурно, редкость нынче, как только урвал, Роман, бэнгоро, такое сокровище. — Алчность, баро, — смертный грех, — замечает Малина, Тончика на член надевая, — У тебя вон есть уже одно, хватит. — И то верно, — соглашается Лало, и Тончику кажется, что на этом-то он совсем все. Его, однако, Малина вдруг чуть не за уши притягивает, так, что у Тончика нос тычется в густые, колючие волосы в паху, и держит так, и дышит тяжело, глубоко, но мерно. Тончик задыхается совсем по-настоящему, аж в глазах темнеет, брыкаться пытается — но в волосы вплетаются знакомые пальцы, как сквозь слой ваты Тончик слышит: «Дыши, чаворо, расслабься, все правильно делаешь, все хорошо». И Тончику сразу и вправду легче становится, и хорошо так, и остро, и если б Лало еще ему сказал хоть пару слов, а Малина если б толкнулся еще разочек, то Тончику бы хватило стопудово. Вместо этого Малина член изо рта достает — с позерством так, медленно, наблюдая, как Тончиковы слюни следом тянутся. — Давай-ка, мелкий, подъем, — до Тончика допирает не сразу, что от него хотят чего-то, гонят куда-то, он никак отойти не может то того, что так пусто во рту, что финал вот буквально рядышком совсем завис, а никак не догнаться. — Давай-давай, подгребай сюда, — торопит Малина и Тончик осоловелым взглядом осматривается, кое-как соображая, что Малина свалил уже обратно к столу, и от Тончика, видать, того же самого хотят. Поднимается он кое-как, на остатках не то упрямства, не то гордости, подбредает к столу и видит, что Лало прям напротив сидит, на дальнем конце: стул отставил от стола подальше, ногу на ногу закинул, так, что колено очень уж приятно брючиной облепило, и бокал коньяка в пальцах перекатывает. И такой он красивый, и так смотрит на него: темно, голодно, и так скучал Тончик по нему, что глаза вдруг снова на мокром месте. — Клешни — вот так, — разъясняет в самое ухо Малина, одну ладонь Тончика на столешнице устраивая, — Давай сам, вот так, и чтоб не дергал, пока я не скажу. Усек? Тончик, кажется, кивает, а может и нет — в любом случае, его на секунду оставляют в покое, а потом на поясницу ложится тяжелое, прогибает, и штаны с трусами тянут до икр вниз. — Давай-ка пятки врозь, чего ж ты как целочка, — не унимается Малина и колени Тончику сам, ручищами своими, раздвигает. Рядом щелкает что-то, в нос бьется химозный абсолютно запах малины, на другом конце стола хмыкает Лало: — От скромности ты, Роман, не помрешь. — Подарок, что б ты знал, — гордо хохочут в ответ. — Из заграниц, не хухры тебе мухры. Тончик вроде и улавливает шутку юмора, но у него на такие тонкости сил не хватает уже, он заорать готов, лишь бы кто-нибудь тут уже ему кончить дал спокойно и, возможно, откинуться сразу опосля. Между булок мажет холодным, Малина полужопие одно сжимает и отводит чуть-чуть, так, что тянуть начинает, а потом в Тончика палец пропихивает, скользкий весь, и Тончик по-всамеделишни начинает скулить. Малина пальцем в дырке двигает, как давеча членом во рту: основательно, не торопясь никуда, но вытаскивает сразу почти, чертыхаясь, в голосе чуть не восхищение сквозит: — Куда ж он у тебя тесный такой? Ты как его ебешь-то, баро? — Недостаточно, как по всему, Роман, недостаточно, — задумчиво сообщает Лало, а у самого взгляд ну шальной совсем: это он ловко придумал, конечно, ножку закинуть, чтоб не видно было, как интересно ему на эту комедию любоваться, но Тончик-то по голосу знает прекрасно, по тому, как пальцы на стакане сжимаются, что стекло чудом что трещинами не идет. Сзади шуршит ящик стола, Малина возится пару секунд и, видать, что-то обнаружив, задвигает обратно. — Я, конечно, для публики поблагодарней храню, но тут нужны крайние меры, — говорит Малина и к дырке приставляет что-то: Тончик было думает, что головку, но оно тверже, да и меньше, и внутрь юркает как-то уж очень быстро. Следом, правда, тут же пихают почти такое же, но побольше. Минут пятнадцать спустя в Тончике таких штуковин с пятерку, он со счета сбился, и из сознания тоже, судя по ощущениям, на минутку-другую отлучился. Внутри заполнено все до невозможности, но каждая новая штуковина распирает все сильней, все внутри двигает и по простате проезжается нещадно каждый раз, так, что Тончик коротко, глухо подвывает. Малина дырку поглаживает так нежно, чуть-чуть палец внутрь пропихивая, приговаривает: — Последняя, Тонь, жопу-то отставь нормально, — Тончик отставляет, как может, чуть грудью на стол не ложится, а Малина в него сует что-то уже охренеть какое громадное, Тончик в один момент думает, что оно физически не пролезет, ну нельзя так человека растягивать. Одного взгляда на Лало правда, опять хватает, чтобы успокоиться: он ему кивает, мол, терпи-терпи, казак, атаманом будешь, хорошо все, и тут-то штуковина и пропихивается. С Тончика пот градом течет, и с члена капает, мажет по лаку на столе, по олимпийке тоже мажет, а Малина вздыхает на ухом: — Фу, малой, ну и возни с тобой! Ладно, глядишь так оно легче пойдет, — что именно пойдет легче, Тончик спросить не успевает, у него пятерня Малины вдруг на члене оказывается. Тончик радуется было всеми фибрами души: вот оно, ну слава тебе, господи! Только вот Малина пальцы сжимает крепко и рукой не двигает — а потом тянет сзади, и все те штуки, что в Тончика с таким усердием напихивали, как в утку яблоки, из него разом вываливаются. Прошивает, как током, от затылка до кончиков пальцев на ногах. Тончик орет, перед глазами все белым вспыхивает, и только секунд хрен знает сколько спустя Тончик снова и видеть может, и слышать, и хныкать еще, потому что пальцы, так подло не давшие Тончику кончить, с члена пропадают… …И ложатся вместо этого на бедра, вздёргивают, хорошенько так впиваясь. На этот раз Малина уж точно членом трется, мажет Тончику смазоном всю поясницу, и, не предупредив совершенно, козлина, одним махом на всю длину вставляет. Если раньше Тончик все постанывал да ныл, теперь получается только стабильно и на одной ноте орать при каждом глубоком, долгом толчке. — Чего, нравится тебе, Тончик, в жопу давать? — не имея никакой абсолютно совести решает потрепаться Малина. — Нравится, когда хуй потолще, когда по яйца прям? Очень нравится, сказал бы Тончик, если помнил бы, как это делается, очень, сука, нравится, только ебало завали, Малин, ну будь ты, пидор, человеком. — Хорошо тебе, Тонь? — не слыша внутренних тончиковых увещеваний продолжает Малина, — Приятно? Ты чего молчишь-то, когда с тобой разговаривают. — Анатоль, — подключается Лало, тоже гнида хоть куда, вы посмотрите. — Невежливо же, ты чего будто с дерева слез вчера? Ответь, пожалуйста, миро сумнакай. «Золото», глупо вспахивает у Тончика в мозгу, «Все еще «мое золото», так может…?» — Ответ-то будет сегодня? Хорошо? — Малина Тончику по жопе заезжает, тяжело так, звонко, и финт какой-то бедрами проделывает, и у Тончика снова все лицо в слезах и слюнях, он их о ладони утереть пытается, по слогам выстанывает хрипло, потому что голос того, отваливаться потихоньку начал: — Хо-ро-мнх-шо, Малина-арх, какой же ммм — сука! — пидроа-а-а…! — Хорошо! Слышь, Лало, хорошо ему, — объясняет Малина, хотя Тончик думает, тут не то что Лало, тут Игорь уже в своих болотах в курсе, как же Тончику заебато. — А если хорошо, ты, Тонь, дыркой-то работай давай и подмахивай, а то че я один-то все, да один. Буквально на секунду его, вроде, отпускают, ритм сбивается, и Тончик из последних сил пытается назад податься и насадиться сам, но не выходит ни черта, Тончик уже и низ от верха отличить не в состоянии, ни ноги, ни руки не держат. — Мда, конечно, толку от тебя, — цокает сверху Малина, и чуть Тончика за бедра не поднимает, обратно на член натягивая. — Шлюшка-то шлюшка, а пашу, почему-то, только я. Тончик думает, что это потому, что им, Тончиком, будто поле перепахали, но мысли рассыпаются, уплывают куда-то, вместо них только яркие вспышки перед глазами остаются. — Все, слушай, понемногу хорошенького, закругляться давай, — приговаривает Малина и ритм набирает, таранит теперь быстро, с оттяжкой, с хлопками такими влажными, мерзкими. У Тончика глаза закатываются, до члена бы дотронуться, на секундочку, на полсекундочки буквально — и все, и ему хватит, честно! — Без рук, мелкий, без рук, давай, или мало тебе? — Тончик хочет ответить «угу», но выходит, скорее «бульк». — Ма-ало. Ну раз мало, так может, мы Лало позовем? А то че он сидит-то, скучает? — при звуке имени у Тончика полыхать начинают те части мозга, которые до сих пор удавалось хоть как-то уберечь: ответственные, например, за дыхание, которое тут же работать начинает с перепадами. — Чего тут, места, что-ли на найдем? Найде-ем. — Тончик чувствует, как вместе с членом в дырку еще что-то пихается — палец, что-ли, подсказывает последняя оперирующая извилина, и честно отключается. А Малина палец все протискивает, большой, видать, и за жопу держит — она у него как раз в ладони то и помещается. Тончик на нем висит, как на крюку, и распирает его так, что больно, что хорошо пиздец, что перед глазами салют на Первомай, а вокруг черная дыра вне времени и пространства, сквозь которую к нему тянутся, за шею прихватывают, вздергивают куда-то, и из далека, из другой вселенной какой-то, Тончику самый родной, самый любимый голос говорит: — Отпусти, Анатоль, пожалуйста, — и Тончик благодарно проваливается в оргазм и в небытие. Обратно его собирают по кусочкам в четыре руки: Тончик в себя приходит, когда Малина штаны ему поправляет, а Лало волосы пальцами расчесывает, со лба убирает и с висков. На олимпийке у Малины с Лало пальцы сталкиваются, и Малина говорит — вроде как смущенно, хотя с чего б ему? — да Тончик уже ни в чем не уверен, ну и хер бы с ним: — Ты-то сам, баро, не хочешь поностальгировать? — Мне пока, Рома, — говорит Лало, — мозги вон любят, что хоть стой, хоть падай. Хватает мне. Но спасибо, конечно, за приглашение, я запомню. — и прибавляет как между делом, — А еще раз стволом его будешь уговаривать, я тебе этим же стволом так поностальгирую, гаджо, все жизни свои прошлые повспоминаешь. — Дык не заряжен он, баро! Ты че там себе думаешь-то? — Я там себе, Рома, много всего думаю, чего и тебе желаю, и этому вот выдающемуся экземпляру идиота. Но ты меня, надеюсь, услышал. Потом Лало Тончика в жилетку свою кутает, хотя даже Тончику с его расплавленными в лужицу мозгами ясно, что толку от той жилеточки ноль. Уже в дверях подъезда Малина Лало окликивает коротко: — Должок за тобой, баро, я предупредил. — Да-да, Роман, помню я, сочтемся, — отмахивается от него Лало, и Малина, цокнув зубом, кричит еще что-то про "И коньяк чтоб вернул, жопа воровливая, не замечу я, как же" и хлопает железной дверью. Тончик с Лало наедине остается впервые за неделю, наверное. Лало деловито так тончикову биту сгружает на заднее сиденье и спрашивает: — Наигрался? — мягко так, будто с ребёнком разговаривает. Тончик понимает, что собирается ответить что-то, но в душе не ебет пока, что именно: — Ты прости меня, Ляль, я… — а дальше Тончик не продолжает, дальше Тончик всхлипывает раз, другой, на пробу, а потом реветь начинает, как давно уже рвался, надрывно, всхлипывая, потому что все нервы у Тончика, оказывается, наголо, каждая эмоция, самая крохотная, бьет ядерным грибом. Лало только ближе его прижимает, слушает тончиков вой вперемешку с «прости», «извини» и «не-не хотел я, ч-честноо!», приговаривает: — Все, все, чаворо, кхарэ, поехали, — и в машину Тончика вслед за битой запихивает. По приезде Тончик, вроде как, успокаивается, мозг обрастает обратно защитным панцирем, и от лезущей из ушей нежности и обожания больше реветь белугой не хочется. Вроде. Даже из машины он сам выбирается и дверью хлопает, а позади него уже сам собой образуется Лало. — Давай мы с тобой так договоримся, гожо, — говорит он и за руку Тончика берет, пальцы переплетая. — Ты в следующий раз как по блядкам пойти соберешься, ты мне скажи, да? — Да не собирался я! — вскидывается Тончик радуясь, что способность самовыражаться иначе как через всхлипы и сопли к нему в полной мере вернулась. — А лучше б, чаворо, собирался, — качает Лало головой, — сколько крови мне, гаденыш, перевел, я уж думал, что все, откипело у тебя, видеть меня не хочешь, а сказать не умеешь. — Хочу! — снова горланит Тончик, — Умею! Лало, да блядь, я б кроме тебя до конца жизни не видел б никого, ты же ну… Я… Я не могу ж без тебя, сволочь ты, знаешь же! — Не знаю, Анатоль, — строго приговаривает Лало, — я твои мысли не читаю, и что в них творится, не ведаю. Так что если тебе в следующий раз на хую чьем-то попрыгать захочется, или девочку приголубить… — Да не хотелось мне, — упрямо бурчит Тончик, но взгляд отводит, а Лало гнет свое, не слушая: — Если захочется, ты скажи, и вопрос закрыт. Ты ж от этого мною дорожить меньше не станешь? Вот и я тобой. «А ты мной дорожишь?» хочется ляпнуть Тончику. — Только если сердце у тебя, гожо, отпоет, если скучно станет, надоест… — Да че ты заладил-то! — огрызается Тончик, и Лало за руку на себя тянет, чуть носом в нос не вмазываясь, — Че ты дурь то несешь, Ло, харэ! Или я сам тебя заебал? Достал, да, ты скажи только?! — и пальцы за рубашку чужую цепляются, выворачивают так, что ткань трещит. А Лало вдруг вскидывает на Тончика глаза — чернючие, шальные, колдовские глазищи — прям как давеча, когда Малина Тончика по столу туда-сюда возил. Вскидывает, жопа бесстыжая, и просевшим вдруг голосом говорит: — Ты сам-то, чаворо, как думаешь? И Тончик никак не думает, Тончик Лало впечатывает в машинный бок и целует — глубоко так, основательно, как сто лет не целовал, и очень зря. И Тончику, конечно, на второй заход пока сильно рано, но от того, как Лало льнет к нему ближе, навстречу выгибается, в груди вспыхивают, один за одним, фейерверки. Успеется, думает Тончик, все успеется.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты