Провокации в изоляции

      Йоханнес проснулся без помощи тренера и будильника за час до рассвета. Александр уже принимал душ в ванной комнате, расположенной под их спальней, а с кухни тянулся тонкий запах скворчащего на сковородке бекона и поджаренных яиц. Первый день изоляции начался.       У плиты, откуда исходили аппетитные ароматы, хозяйничал Бенедикт. Взлохмаченный, сонный и лениво-медлительный. В широких шортах, толстовке цвета ванили и мягких тапках поверх носков он придавал необжитому и внешне одичалому гостевому домику малую толику благоустроенной атмосферы. Его уютный домашний вид, словно зеркало, отражал Тарьей. В того же рода одежде, с тем же апатичным выражением на лице.       — Доброго утречка!       Тари на оклик брата зажмурился и широко зевнул. Долль приветливо махнул деревянной лопаткой, которой только что снял яичницу.       — Вы не ложились, что ли?       — Легли и встали, но мало спали.       Старший Бё с лёгким укором зыркнул на спину немца, но все свои недовольства высказал младшему:       — Я пытался доспать здесь и сейчас. У меня почти получалось, пока ты не явился.       Глянув на хмурого сожителя через плечо, Бен в сотый раз, если считать с полуночи, его пожурил:       — Спать надо ночью. Ложиться вовремя и просыпаться всегда в одно и то же время. Чтобы не нарушать режим и не выпасть за две недели из обойм сборной. А чтобы сон был крепким, не стоит налягать в постеле на сладкое.       — Братан, да у тебя появился личный диетолог?       — Хуже. Я обзавелся второй бабулей, что встаёт в четыре утра, бесконечно чем-то стучит и ворчит.       Тарьей развёл руками и следом взъерошил пальцами свои волосы, безуспешно пытаясь взбодриться.        — Хм. Понимаю.       — Что ты там понимаешь? — подавил новый зевок братан.       — Преимущество комнаты с раздельными кроватями. Осознанные и неосознанные телодвижения соседа сегодня мне не мешали, поэтому качеством сна я доволен.       Он потянулся, с глубоким наслаждением вытягивая и напрягая свои полные энергии мышцы.       — Хорош бубнить, везучая ты морда. Так тихо без тебя было. Вали и дальше качественно дрыхни, пока есть такая возможность! — вяло порадовался его блаженному состоянию старший брательник.       Он сильно сожалел, что вчера ему показалось неважным где и с кем спать. Сейчас Тари готов был честно признаться, что скучает по холостяцкой квартире Эмиля в Осло и его пошлым сказочкам на ночь.       — Моя вина. — Покаялся Долль, продолжая возиться с яйцами. — Я не мог уснуть на новом месте и срывался на Тари по каждому пункту его нехороших поступков. Хотя список их у него до того внушительный, что и ночи обсудить все не хватило.       — Мне можешь не рассказывать. Уж я-то знаю, каков мой братишка! Ужаснейший абнормал.       Йоханнес на секунду принял сравнительный облик монстра, обезобразив лицо чудовищной мимикой. А оскорбленый Тарьей мигом восстал из полудрёмы и не поленился отвесить рыжему подзатыльник.       — Завтрак готов. Прошу всех за стол! — задобрил обоих Долль.       Младший Бё расставил тарелки и поторопил закончить с водными процедурами Логинова, после чего все дружно накинулись на еду.       — Какие у кого планы на день? — заглотив первую порцию яиц, преисполнился сил творить и вытворять без того бодрый Йоханнес.       — Мой план на ближайшие четырнадцать дней абсолютно прост: жить и радоваться жизни. — Поделился своим Бенедикт. — Раз над всей этой ситуацией с изоляцией мы не властны, то нужно просто принять от жизни в её условиях всё, что она может дать. И постараться получить удовольствие от самых банальных повседневных занятий.       — Философия жизни, прямо как у нашей бабульки! — рассмеялся Йоханнес, — Ей лет под сраку века. Старушка много чего повидала и, судя по её мемуарам, всё в жизни попробовала. А теперь каждое утро убеждает себя просто жить и радоваться. Но при этом не даёт жизни другим. Учит и дрючит нас, как пацанов сопливых!       — Вот и я говорю! — согласился Тарьей, — Психологический возраст у него один в один с нашей бабкой.       — Да хватит уже! — повысил голос на братьев Бенни, — Я займусь обедом и ужином, если никто не возражает?       Возражений естественно не возникло.       — Кухня полностью в твоём распоряжении. Можешь все две недели доставлять себе удовольствие, готовя еду! Вот только интересно, на какую степень удовольствия ты претендуешь? Для тебя это сродни сексу или чуть меньше? — поспешил выяснить Тарьей.       — Примерно схоже с удовольствием, что ты испытываешь, когда ешь.       Долль быстро нашёл ответ, ловко поддев им Тарьей, на что тот громко заржал.       — Ха-хах! Нууу, жрачка для меня гораздо занятнее! Секс и рядом не стоял!        Бен проглотил каждый его смехуёчек, не отводя взгляда. Логинов же не оторвал глаз от тарелки. Поглотив вопросы об удовольствиях, он нахмурился, а после ответов, удовлетворяющих всех, кроме него, глубоко поперхнулся, будто затолкал в рот пересушенный тост целиком.       — Ох, посмотрите-ка. Кажется, кое-кого сейчас вырвет от разговоров о сексе? Я и забыл, что в России такой гадости нет! — не упустил шанса оборжать русского Тарьей.       Йоханнес пришёл на помощь. Не Тари, а Александру, похлопав русского по спине. Благодаря этой поддержке, Логинов легко и быстро откашлялся и даже изыскал в себе смелость отбрить его брата.       — Эта шутка устарела вместе с СССР.       — Да что ты? Чего же ты тогда так напрягся? Секс в вашей стране не тема для бесед за столом?       — Тари, ты бы…       Бенедикт утаил своё пожелание, но взгляд его был полон родительского предупреждения, удерживающего чадо от непоправимой глупости. Долль лучше других понимал, что взрослого русского, коробило не от поднятой темы, обидных слов или же колких шуток. Проблема крылась в самой личности старшего Бё. Отвратительная бесцеремонность и чрезвычайная самоуверенность, с какой он уязвлял людей, были непереносимы, как специфический аллерген. И глубоко засевшее раздражение его обыденными манерами, порождало внутри острое чувство нервной злобы, граничащей с ненавистью.       — Всё-всё, молчу! — хитро заулыбался тот, — Сейчас я тихо и молча потыкаюсь кончиком своего сухаря в яичко, размажу желток по гладкой тарелочке и обсосу корочку. И при этом никаких сексуальных тем не подниму.       — Цыц!       Бенни хотел хлопнуть Тария по руке, но в последний момент передумал. Хлопок пришелся на крышку стола, заставив всех подпрыгнуть на стульях. Логинов подавился во второй раз. По глазам его было предельно ясно, что общество за столом для него, как кость в горле. Он упрямо сглотнул, но это не избавило его от мучений.       — Чем ты недоволен, Бенни? Это ведь обычный мой стиль общения! — С лёгкой досадой и большим желанием себя оправдать проговорил Тари. — Цыкаешь, как-будто слышишь от меня подобное в первый раз!       — Может и обычный, но не всегда уместный! — заявил Долль, поддаваясь острому желанию его проучить, — Откуда вообще берётся твоя вечная тяга шутить очевидными пошлостями? Догадываюсь, что от Эм….       — От осознания, что в сексуальном плане я намного раскрепощенней вас всех вместе взятых! — спокойно перебил его Тарьей.       Долль мгновенно остановился. И хотя Тари не смотрел на его лицо, ему было понятно, как оно изменилось.       — Не сердись, бабуся. — На один тон спокойнее попросил он. — Я не собирался никого обижать, просто говорю всё так, как оно есть. А у Логинова явно проблемы с сексуальной жизнью, раз он так реагирует на такие шутки.       Йоханнес, тоже страдающий из-за словесной распущенности братика не в первый раз, со всей суровостью северного народа постановил:       — Бенедикт прав. Прекращай это, Тарь. Давайте не будем грызться по пустякам. Нам вместе жить, не забыл? Тупо враждовать с людьми на почве различий. Разнят нас всех сущие мелочи, а связывает гораздо больше.       Тарьей посмотрел на него равнодушно. Зато поспешил умилостивить бабулю-Долля:       — Не уверен на счёт этих двоих, но мы с тобой созданы для совместного проживания, да? Смотри сам: ты умеешь хорошо готовить, а я очень люблю хорошо поесть. Идеальное сочетание, так ведь? Кстати, можно добавки? Я голодный, как мегамонстр!       Голос Тари стал таким ласковым, будто он взаправду подлизывался к родной бабушке, отчего Бенедикт не смог более на него сердится.       — Ты и сам отлично готовишь. — Миролюбиво ответил он.       — Я? О, нет-нет! Пельмешки — это единственное, что я могу! — Поспешил разоблачить себя тот. — Их лепить меня научил один русский друг.       — У тебя? Есть друг? Из русских? — усомнился Саша.       — Ладно-ладно, прекрасная русская девушка! — выдал всю правду Тарьей.       — Так девушка или друг? — переспросил Долль.       — Девушка-друг. Просто друг! — акцентировал Бё.       — Девушка Света, которая не позволила тебе стать больше, чем другом? — с удовольствием понял Логинов, испытав ярую гордость за то, что его соотечественница не клюнула на этого сомнительно обаятельного норвежского гада.       — Называйте так, как вам хочется. А я скажу прямо: у нас с ней ничего не было, хотя я сильно хотел, чтобы было! — Заоткровенничал Тарьей, никогда не стремившийся обелить свои похождения. — Я даже осмелился на признание, но она меня грубо отвергла.       — Признался в чувствах девушке? - усмехнулся Йоханнес, — Не верится, бро, что ты на это способен.       — Так я же не о любви ей говорил. Всего лишь о чём думаю, когда смотрю на её аппетитные формы. И что испытываю, когда представляю их в естественной наготе. Признался, чего хочу от некоторых частей её тела. Поделился идеями способов осуществления своего желания. Вот и всё. А она врезала мне по морде!       Логинов мрачно расхохотался.       — Оригинальное признание. Но ответка блестящая!       — Врезала и правильно сделала. — Одобрил женский ход Бенедикт. — Говорить так с девушкой — пошлость немыслимая.       — Погодите! С чего вдруг слова о настоящих мыслях и реальных желаниях по отношению к другим людям, вы считаете чем-то бесстыдным? По мне так, это называется искренностью!       — Так ты у нас — образец искренности, как я погляжу? — хохотнул Йося.       — Вот именно. Потому что я всегда говорю в лицо, что думаю. А когда говорят не то, что думают — это, друзья мои, лицемерие.       — Тебе хотелось бы, чтобы все люди были на сто процентов искренними друг с другом? — усомнился за всех Бенедикт.       — Конечно. Зачем всё запутывать, усложнять и доводить до душевных драм? Нужно делать жизнь проще!       — Ну, знаешь ли. — Разом перестав посмеиваться, заговорил Логинов. — Когда вы со всей хваленою искренностью рассказываете о том, как относитесь ко мне и другим моим соотечественникам, жить мне с этим проще не становится, уж поверьте.       Тария его жалобные возмущения только раздухарили.       — А что такое? Правда о ваших допинговых махинациях колет глаза? — Он уязвлял русского, будто мстил таким образом всей стране за ту самую сугубо личную травму, о которой ему без конца напоминали пельмени. — Нам вас пожалеть следует или что?       — Да пошли вы.       Вопреки посылу, опороченый Логинов ушёл из комнаты сам, пресытившись и перебранками, и беконными шкварками.       — Я разве не прав?       Требуя поддержки, Тарьей вцепился глазами в брата. Однако тот лишь пожал плечами и молча последовал за Александром, по пути метко запустив смятой салфеткой в камин.       — Бенни, ну ты хоть скажи? — расстерявшийся от такого исхода Тарьей ткнул вилкой в воздух прямо перед лицом немца.       — Что сказать? — уклонился от жеста, но не от вопроса Долль, — Ты по-своему прав. У тебя своя правда, а у других своя. И в этом загвоздка. Ты в первую очередь думаешь о себе. Нет, не так. Ты думаешь только о себе, а до других тебе вовсе нет дела! Я не чересчур искренен с тобою сейчас?       — Нормально. Я эгоистичный засранец, не способный на возвышенные и проникновенные чувства. Знаю это. Не пытайся меня удивить.       — А я знаю, благодаря кому ты таким стал.       Свендсен! Это Эмиль открыл Тари глаза на извращенные ценности жизни, и тот уже не мог смотреть на мир и других людей так, как смотрел до знакомства с ним. Их встреча изменила его, но Тарьей совсем не чувствовал себя порабощенным, связанным чужими воззрениями. Для него это было ощущение настоящей близости, полного духовного слияния, которого не смог дать ему более никто из друзей. Их свободные отношения и разговоры с Эмилем не знали меры и никогда не считались с ситуацией, отчего присутствующим рядом с ними двумя подчас хотелось застрелиться и раствориться в воздухе, точно привидение. По крайне мере, так всякий раз чувствовал себя Бенедикт. А еще Долль знал, что эта дружба ужасно раздражала Йоханнеса. Ведь тот знал Тари гораздо ближе и тоже видел, что Свендсен дурно на него влияет. Ибо в семейной жизни не замечал в брате того, что открывалось рядом с Эмилем.       — Ничего вы обо мне не знаете. Ни ты, ни брат.       — Пусть будет так.       — И не надо пытаться меня менять!       — Даже не собирался. Как-будто у меня забот других нет.       Не рассчитывая на разделение труда, которое сам предлагал вчера, Долль единолично принялся убирать со стола всё, что самостоятельно и долго готовил. А Тари ушёл в себя. Натянув на голову капюшон, оттянув рукава до кончиков пальцев и сунув руки под мышки, он замер и сидел в таком положении, погруженный в себя, около получаса. Впервые задумавшись над тем, что должно быть где-то мог ляпнуть лишнего. И даже сумел сделать вывод — быть осторожнее с искренними словами в дальнейшем.       — Замёрз? — вернул ему своё внимание Бенедикт, покончив с кухонными делами, — Растопим камин?       Тарьей лениво выглянул из-под капюшона, с той же ленцой поёжился и неожиданно проявил инициативу:       — Я видел несколько поленьев за домом. Пойду принесу.       Вернулся он уже через две минуты, с небольшой охапкою дров.       — Это всё, что нам оставили здесь из готовенького. Сможешь разжечь? А я ещё наколю.       Доллю пришлось повозиться. Пламенный костёр в глотке демона заплясал лишь через двадцать минут, после того как чиркнула первая спичка. Дрова мало-помалу растрещались, от огня потянуло жаром. Справившись с поставленной перед ним задачей, Бенедикт глянул в окно.       Двор вдоль забора со стороны сарая был затянут высокой травой-сухостоем, завален сухими еловыми ветками и некрупными чурбанами. Сквозь стекло чувствовался легкий морозец. Освежающий и мотивирующий к активным движениям. Видно поэтому Тарьей работал во дворе бодро, сноровисто и уверенно. Лезвие топора вонзалось в дерево с приятным звуком, и куча расколотых дров быстро росла.       Наблюдая за ним, Бенедикт вновь испытал странное чувство. Привычный Тарьей Бё начал казаться ему кем-то другим. Лишь оттого, наверное, что занятый простым обыденным делом, он то ли забывал, то ли просто не считал нужным красоваться да рисоваться перед кем-либо и становился самим собой. Делал свою работу и отдыхал от необходимости молоть языком.       Расправившись с очередной чуркой, Тари огляделся, переводя дух, вытер влажный нос рукавом, и, краем глаза приметив за окном немца, помаячил, что хочет водички.       — Ух, как жарко стало! Аж в горле пересохло! — поделился своей приятной усталостью он, едва Долль протянул труженику стакан.       Тарьей улыбался. Глаза у него блестели. На щеках и носу появился румянец. А по его голой шее бегали от ветра мурашки.       — Смотри не перетрудись. — Бенни положил локти на подоконник и выставил голову за окно, проверяя температуру. — Прохладно сегодня, хоть и солнечно. А ты очень легко одет. Заболеть не боишься? Пассивный ковид не помеха ангине.       — Не, не боюсь! — самонадеянно тряхнул головой Тари.       И вдруг их лица очутились пугающе близко, на расстоянии не превосходящем толщину оконной рамы. Отчего Бен странно дернулся, словно его куснули за задницу.       — В чём дело? Держи-ка, сам водички глотни! — вернул ему стакан Тарьей, тонко уловивший неожиданно накрывшую товарища слабость, — Видок у тебя, словно вот-вот в обморок брякнешься.       — Не нужно, спасибо. — Беззвучно поблагодарил Бен, боясь встретиться с ним глазами.       С какого-то перепугу ему стало казаться, что тогда в его голове произойдет то, чего даже возможности нельзя допустить.       — Что ж. Я вот решить не могу, сказать тебе кое-что или не нужно? Кто знает, сочтешь ты это пошлостью или того хуже.       — Что?       — Эмм. Не знаю, как лучше озвучить мысль.       Бё пожал плечами. А головой почувствовал себя до одури необычно. Непривычно робким и целомудренным. Но стоило ему это понять, как он залыбился в своих лучших традициях и, тупо не заморачиваясь о последствиях, озвучил вывод из своих наблюдений.       — Короче, считаю, ты на меня запал. Очень давно. Поэтому годами так сурово на меня смотришь и заводишься от моих неприличных проделок. Я прав?       — Чего?!       Бенни отскочил от окна одним быстрым и резким движением, похожим на росчерк молнии. Машинально подхватил подушку, попавшую под ноги, и прижал её к похолодевшей груди.       То, что Тарьей Бё привлекал и волновал умы совершенно разных людей, было понятным фактом. Но чтобы в глубине души он нравился ему, да еще в таком плане, было невероятным и невозможным! Так, ведь?!       — Тарь! Короче, на этот раз Александра я успокоил. Но будет лучше, если ближайшие две недели ты постараешься обойтись без своих выходок. Тарь?       Шаги на лестнице раздались одновременно со словами второго Бё-брата. Бенедикт обернулся, роняя из рук подушку и снова подхватывая её в паре сантиментров от пола.       — Его здесь нет! — слишком яро выкрикнул он.       — А, ясно... — запнулся Йоханнес, — Хотел с ним поговорить. Он занял туалет?       — Нет, он не здесь! — повторился Долль, — То есть, не там.       — Ок. Тогда, пожалуй, я сам пока воспользуюсь унитазом.       Йося захлопнул за собой дверь уборной, приняв вид, что не заметил в глазах и интонациях немца ничего необычного.       — О каких это моих выходках там у вас речь? — крикнул с улицы Тари.       — Тех самых, благодаря которым ты зарекомендовал себя моральным уродом! — бросил в окно Бенедикт.       Долль, сам того не желая, моментально вспомнил одну из последних. Когда Тарьей прилюдно мастурбировал в раздевалке тренажерного зала на базе Рупольдинга. Не совсем по-настоящему, конечно, но всё же. То была его импровизированная презентация якобы национальной забавы норвежцев. Зимней дрочки. Которой даже нашлось название — "Погоняй член в носочке". Пока другие спортсмены спокойно переодевались, Тарьей зачехлил интимное оружие в свой носок, впихнул в область для пятки мошонку и занялся демонстрацией бесхитростного процесса с использованием утёпленного варианта презерватива, на потёху брутальной публике.       — Однако, в твоих глазах я аморальный красавчик, ведь так? — настоял на своём наблюдении он, влезая в окно и устраивая зад на подоконнике.       — Красота без морали и есть уродство. Это про тебя, факт.       — Валяй! Оскорбляй меня сколько хочешь. Только, знаешь, стояк — не чувство. Его так просто за грубыми словами не спрячешь.       — Со своими чувствами я как-нибудь сам разберусь. Много на себя не бери.       — Ну, извини.       Тари спрыгнул с окна обратно во двор и захлопнул створку. А Бенни еще некоторое время стоял, обнимая подушку. Потом изо всех сил запустил ей в ближний стул, на котором до сих пор болталась клетчатая рубаха. Всё внутри дрожало, билось, и мысли путались. Чёртов Тари Бё в очередной раз вывел его из себя своими отвратными вольностями! Жить с этим подлецом под одной крышей было выше сил адекватного человека! Но, к сожалению, коронавирус не предоставлял никому выбора.