Метель

      Она не верила в свою смерть. Она не верила в бесконечную чёрную ночь, поглотившую её, словно глубокий омут. Она не верила в заточенное лезвие косы Жнеца, занесённое над её шеей.       Голос выхватил её из объятий вод забвения - выволок на побережье её же сознания. Саша не могла понять, мужчине или женщине принадлежал голос. Смутно знакомый, она определённо слышала его раньше, он звал её то откуда-то издали, то оказывался совсем рядом и шёпотом называл её по имени. Так ласково уговаривал проснуться, звал за собой.       Ах, если бы всё было так просто! Она бы и сама с превеликой радостью давно пробудилась. Но отяжелевшие веки не смели даже чуть-чуть приподняться.       Голос стал тише. Он звал её уже жалобно, почти слезливо. Слова, подобно мелким несмелым волнам, слабо шурша, докатывались до её ушей и почти сразу же утихали, отчего Саша даже не могла толком разобрать их. В конце концов, голос смолк окончательно, и она вновь провалилась в мучительное беспамятство.

***

      Осторожно запах костра и соломы коснулся её ноздрей. Саша резко распахнула глаза. Всё вокруг предстало перед ней так, будто она смотрела через мутное бутылочное стекло: тёмный деревянный потолок, горстки полусгнившей соломы, искажённое трепещущее оранжевое пламя и высокая фигура человека, обхватившего себя за плечи руками и сидящего к ней спиной. Саша попыталась приподняться, чтобы лучше разглядеть его, но тут же пожалела, так как невыносимая боль прошила её тело тысячью острейших спиц. Она захотела закричать, но изо рта вырвалось лишь невнятное глухое мычание.       Человек, до этого внимательно прислушивавшийся к каждому шороху, резко обернулся и быстро поднялся на ноги. Его смуглое обветренное лицо склонилось над Сашей. Тёмно-зелёные глаза беспокойно изучали её. — А я уже не надеялся, — облегчённо вздохнул Бертольт и слабо улыбнулся. — Что… как? — язык распух, как от укуса осы, а мысли слиплись в нелепый грузный ком. Незрячими глазами она уставилась на Бертольта, глупо раскрыв рот. — Ты-то как? — спросил он и тут же осёкся. — Дурацкий вопрос – понятно же, что неважнецки.       Саша несколько раз моргнула и, когда изображение стало чётким, осторожно покрутила головой из стороны в сторону, осматривая помещение. Тёмный бревенчатый потолок покосился, стены, в которых отчётливо виднелись прорехи и дыры, законопаченные пучками соломы, страдальчески поскрипывали и вздыхали под натиском беспощадного ветра. Он гневно гудел, с разбега врезался в стены, с остервенением и ненавистью впивался в них незримыми холодными пальцами. Ветер был вне себя от ярости, что его добыча нашла укрытие.       На сером каменном полу полыхал костерок. Он задорно плясал на тлеющих поленьях, и в его шипении и потрескивании как будто слышалась насмешка над самой метелью, которая не могла добраться до него и бушевала снаружи. В неровном дребезжащем круге оранжевого света Саша увидела сумку Ханса, в которой должны были храниться медикаменты, и с которой он не расставался. Но ни его самого, ни Гретты, ни Стросса видно не было.       Судорожно Саша сглотнула гадкую тёплую слизь, скопившуюся в горле. — А… а где все остальные? — спросила она Бертольта. Тот нервно почесал выпуклую переносицу и молча посмотрел в глаза Саше внимательным испытывающим взглядом, будто прикидывал, какой же ответ устроит её больше всего. После минуты напряжённой тишины, он отвернулся и как-то прохладно ответил: — Не здесь. Я не знаю, где они сейчас.       Неприятный мороз пробежал у Саши по спине. Она сама почти никогда не общалась с Бертольтом – так, могла поздороваться с ним из вежливости или же просила его дать списать на уроке, - но она всегда слышала о нём как о человеке добросердечном, отзывчивом, хоть и несколько нелюдимом и скованном. И такой безразличный ответ её насторожил. Саша вновь неуклюже попыталась подняться, но Бертольт сразу же её остановил. — Нет-нет, ты лежи! — взволновано залепетал он, мягко укладывая её обратно на расстеленную солому, сверху которой была наброшена его меховая куртка. — Даже не думай сейчас двигаться. Твоя рука... — Бертольт на мгновение зажмурился, - она… не в самом лучшем состоянии. Я смог наложить шину из того, что нашёл здесь, но, всё же, ты лучше лежи смирно и отдыхай.        На его голой шее виднелись четыре тёмно-фиолетовых, отливающих бордовым, пятна. Бертольт перехватил Сашин испуганный взгляд и как бы невзначай почесал затылок, прикрыв синяки ладонью. — Пожалуйста, расскажи мне, что произошло. Почему мы здесь и… как… почему я не в лесу под той веткой? — множество вопросов вертелось у Саши в голове, отчего её черепная коробка трещала по швам. А тут ещё её желудок издал протяжное громкое урчание. — Прости...— стыдливо пискнула Саша. Но Бертольт лишь снисходительно улыбнулся, порылся в своём рюкзаке, грубо рассечённом острым ножом, и достал оттуда маленький свёрток – остатки вчерашнего ужина. — Не стесняйся и ешь. Я сыт, — он вложил еду Саше в правую руку. Она немного недоверчиво и опасливо глянула на Бертольта, будто он мог сейчас отобрать у неё вожделенную пищу, и сразу же запихнула кусок зайчатины себе в рот. Совесть давила и мучила её, но внезапно пробудившийся голод был страшнее. С задумчивым благоговением Бертольт наблюдал, как Саша, чавкая и причмокивая, уничтожает его скромное угощение. Разделавшись с лапкой, она несмело напомнила о себе: — Так ты, пожалуйста, всё же расскажи, — попросила Саша, разгрызя косточку и принимаясь высасывать тёмный желеобразный мозг.       Бертольт поёжился, повёл плечами и, подтянув к себе длинные ноги, сильнее закутался в растянутый и изношенный серый свитер грубой вязки, местами покоцанный молью и неопрятно заштопанный нетерпеливой юношеской рукой. Он поднял высокий ворот и натянул его почти до носа. Притуплено уставившись на танцующее пламя, Бертольт начал свой рассказ. Речь у него была глухая, тихая и сбивчивая. Он часто останавливался и подолгу молчал, нервно оттягивая колючий воротник и неопределённо поглаживал себя по затылку. — Когда мы прошли около километра, я попросил Ханса дать мне лекарства или хотя бы пару бинтов и отпустить меня сходить за тобой. Он сразу стал кричать, орать, а я всё ничего не мог ему ответить. Потом я попросил ещё раз, пообещал, что помогу нести все оставшиеся вещи. Но он всё не соглашался, а Гретта ещё и рыдать начала. В общем… — Бертольд замолк и потёр виски. — Вы подрались, да? — догадалась Саша. — Угу, - кивнул он. — Я… я просто сорвался, п-понимаешь? Я ведь не хотел ничего такого… Сначала ударил Ханса и повалил его на землю. Гретта как с катушек слетела и кинулась на меня с ножом. Я чудом увернулся – уже думал, что она мне его в спину всадит. А Стросс бросился наутёк, как только вся эта суматоха началась. Потом Ханс душить меня стал, — Бертольт вновь дотронулся до своей шеи, — кричал что-то о том, что из-за меня все погибнут, что наш отряд и так обречён, трепыхаться нет смысла… Пока он болтал, мне удалось подловить момент и ударить его в грудь. Хватка ослабла, и я сумел вывернуться из-под него. Сорвал с него сумку с лекарствами и бросился бежать к тебе. Больше я никого из них не видел. — Да уж... — только и смогла произнести Саша, — а, слушай, а как тебе удалось меня из-под ветки вытащить?       Бертольт с сомнением на неё покосился. — Ну, понимаешь, это довольно долгая история… я у себя в рюкзаке верёвку нашёл, в общем, э-э-э… Саша, я не думаю, что тебе это будет правда интересно слушать. И у тебя, наверняка, голова ужасно болит.       С этим она не могла не согласиться. Но несколько вопросов всё никак не давали ей покоя. — Бертольт, скажи, а… почему ты вообще спас меня? Мы-то с тобой и друзьями никогда не были вроде бы, а тут такой героический поступок ради меня. — Ничего он не героический. Я не герой, а трус обычный, — ответил он. — Какой же ты трус? — хмыкнула Саша. — Рисковал своей жизнью, не испугался вернуться за мной, хотя я могла быть уже мертва. В тебе нет ни капли трусости! — Ты не права, — совсем тихо проговорил он. Голос у него задрожал и он, запинаясь, продолжил: — я спас тебя не ради тебя, а ради себя. Просто, понимаешь ли… мне стало так страшно, что я просто больше не смогу видеть тебя каждое утро на построении, случайно здороваться с тобой. Не смогу больше никогда ненароком столкнуться в коридоре… Я... - тут он замолк и уткнулся носом в колени.       Саша была ошарашена таким признанием. Конечно, это не сравнится с её падением со скалы, но по ощущениям довольно схоже. Не зная что и ответить, она выдавила из себя скупое «спасибо». Саше не нужно было даже смотреть на своего спасителя, чтобы понять, что сейчас вся кровь хлынула к его лицу, а на щеках расцвёл ярчайший смущённый румянец.       Оба молчали и не решались проронить и слова. Бертольт нащупал рукой маленький уголёк и стал бездумно водить им по полу, чертя неровные круги и овалы. Саша всё так же лежала на его куртке и пыталась осмыслить услышанное верно. Может быть она просто неправильно истолковала и слишком преувеличила смысл его слов? — Не желаешь накинуть куртку? Просто, мне кажется, тебя уже озноб прошиб, — взяла на себя смелость первой нарушить молчание Саша. — Нет-нет, что ты! — замотал головой Бертольт. — Мне совсем не холодно, правда.       Он врал, и Саша это чувствовала. Обветренная кожа Бертольта приобрела нездоровый голубоватый оттенок. Дышал он прерывисто, а каждый выдох сопровождался тонким свистом. — Знаешь, ты так забавно разговариваешь, — внезапно сказал он, обращаясь будто не к Саше, а к костру, с которого он всё так же не сводил глаз. — Так… странно. Чересчур вежливо. Да ты так говорила, даже когда тебя... — Бертольт словно подавился собственными словами и вцепился в свои тёмные волосы пальцами, да так сильно, что костяшки у него побелели. — Когда эти ублюдки сбросили тебя со скалы! Ты… ты же просто попросила их не переживать и не нервничать, будто виновата ты, а не они! — Бертольт уже почти кричал. Покрасневшими глазами он жалостливо посмотрел на неё.       Саша, стиснув зубы и зажмурившись, превозмогла боль и всё-таки села. Она молчала, потому даже сейчас чувствовала себя виноватой, хотя причин для этого не было. — Пожалуйста, всё же надень куртку, — не смогла сказать ничего лучше она и здоровой рукой стянула её с себя. Оцепеневший, всё ещё смущённый, Бертольт шмыгнул носом. В знак благодарности он кивнул и закутался в куртку.       Выдержав ещё одну неловкую паузу, Саша спросила: — Слушай… а ты ведь знаешь, как нам добраться отсюда до казарм, верно?       Бертольт молчал и даже не смотрел в её сторону.       С её губ сорвался нервный, напряжённый смешок, в котором прозвучали испуганные нотки. — Бертольт, ты же знаешь как нам вернуться, правда? — Саша повторила свой вопрос. В глубине её, где-то в животе, зашевелился и ощетинился зверёк, похожий на ежа. Он заворочался, коля её изнутри, заставляя сердце сжиматься и разжиматься с небывалой скоростью. Саша знала ответ наперёд.       Внезапно на неё навалилась страшная духота. Невыносимой тяжестью взгромоздилась на грудь, не давая сделать и вздоха. На затылке выступил липкий пот. Кровь больно пульсировала в висках. Тонкий, крошечный ручеёк, пробивавший себе дорогу сквозь камни, превратился в рычащий горный поток, подмявший под себя остатки Сашиного самообладания – паника захлестнула её.       Голова гудела, а уши заложило от низкого жужжания, словно мозг её воспалился, и из него наружу рвались трупные мухи. Птица-взгляд неистово металась от одной хлипкой стены к другой, билась в непрочную трухлявую дверь, очерчивала безумные круги по тёмному грязному сараю, который мог превратиться в могилу двух испуганных и голодных подростков.       Саша пошатнулась – у неё больше не было сил сидеть прямо. Голова закружилась, а в глазах зарябило, и она бы безвольно упала на пол, если бы Бертольт её вовремя не подхватил. Теперь же она лежала, уткнувшись в его жёсткие колени, и хрипло скулила. — Тише, тише, — негромко сказал Бертольт, боязливо дотронувшись до её волос. Он не без смущения стал успокаивающе поглаживать её по голове. — Ты… ты не расстраивайся раньше времени, хорошо? Утром, когда будет светло, и мы немного отдохнём, я внимательно осмотрюсь и, уверен, мы сможем вернуться.       С грязных щёк Саши он утёр слёзы и вновь улыбнулся, хотя вид у него был самый подавленный, и было не похоже, что он сам верил в свои слова.       Приступ истерики стал стихать. Саша дышала неровно, воздух словно толчками выходил из неё. Зубы выбивали нервную дробь. Она слышала, как за стеной шипел ветер – теперь уже как-то довольно коварно. Охотник радовался тому, что зверьки угодили в его ловушку. — Бертольт, а можно тебя ещё кое о чём спросить? — губы у Саши онемели. — Конечно. — Ты не жалеешь, что спас меня? — сама того не осознавая, она крепко сжала его штанину.       Бертольт медлил с ответом. Саша почувствовала, как всё его тело в миг напряглось, услышала как он сглотнул и шумно выдохнул. — Я не знаю, — ответ был краток и предельно ясен.       Саша не держала на него зла за эту честность. И обиды тоже не ощутила. Её всё так же мучила вина и мысли о других курсантах, отправленных в поход, не давали ей покоя. Что же стало с Хансом, Греттой, Строссом? Может, они уже добрались до дома и сейчас греют косточки у уютного очага, прихлёбывая горячий бульон? Интересно, а как там Конни Спрингер - её лучший друг, - попавший по жребию в другой отряд? От всего сердца Саша желала, чтобы с ним всё было хорошо. И вновь она подумала о том, что же ждёт её саму, и паника, недавно отступившая, снова стала подбираться к ней, стягивая удавку судороги на горле. — Бертольт, не молчи, пожалуйста. Мне очень страшно. Прошу, скажи хоть что-нибудь – что угодно, но только говори, — взмолилась она. Ей жизненно важно было просто слышать человеческий голос, ощущать, что она не одна. Бертольт опешил. — Я... - он стал растеряно мямлить. — Ну… Знаешь, когда мы вернёмся, тебя сразу же отправят в лазарет и моментально поставят на ноги. И руку твою вылечат. — Терпеть не могу лазарет, — горько усмехнулась Саша, — там дают ужасную еду. Так мало этой напасти, ведь прошлой зимой, когда Конни подхватил воспаление лёгких, мне даже не разрешили взять его порцию в столовой и отнести ему. — Вот как... - откликнулся Бертольт, — тогда… скажи, чего бы ты сейчас больше всего хотела на свете? — Лосятины. Сочной жирной лосятины, — бесхитростно ответила она и почти заурчала от удовольствия. — Ты когда-нибудь пробовал её? Нечто потрясающее. Она словно хвоёй пропитана. А аромат-то какой…       Сквозь непрошеные едкие слёзы, Саша безостановочно рассказывала о своих гастрономических пристрастиях и предпочтениях, а Бертольт послушно кивал в такт её речам, пока она вдруг резко не затихла.       Левую руку страшно саднило. Боль словно выжигала её кость, грызла её и кромсала зазубренными клыками. Саша почти до крови закусила губу, но терпела – хватит ей за сегодня уже плакать. Она перевернулась на правый бок, упёршись лбом в живот Бертольта, и зарылась носом в пыльный свитер. Её спаситель весь аж затрясся и тихонько икнул: — Т-ты это чего? – переведя дух, спросил он. — Спать хочу, - просипела Саша сквозь зубы.        Полуопустив веки, она вдыхала запах Бертольта, запоминая и изучая его, как собака изучает незнакомца, опасливо втягивая мокрым носом воздух. От него пахло потом и грязью, спёкшейся кровью, но сквозь эти запахи пробивался кисловатый и терпкий аромат пожелтевших старых страниц и лампового масла. Но ко всему этому примешивался ещё один, почти неуловимый, неизведанный и какой-то тревожный солоноватый привкус. Саша совсем не могла определить, что это такое.       Еле слышно, приглушённо Бертольт запел. Неумело, неправильно. Он то брал слишком высоко, то наоборот – излишне низко. Но Саше нравилось слушать его немного надрывный, но уже не мальчишеский голос, убаюкивающий и умиротворяющий, хоть и в каждом его слове были отзвуки невыразимой тоски.       Бертольт пел какую-то незатейливую песенку про беспечную пастушку, уснувшую в знойный полдень под тенью ветвистого клёна. Она проснулась лишь к ужину и обнаружила, что все её овцы разбрелись в разные стороны. И бедняжка отправилась их искать по полям, лугам и рощицам.       Не переставая, уже бездумно, он всё так же гладил её по голове и перебирал пальцами засаленные спутанные волосы. Саша отметила, что ладони у него были необычайно мягкие, тёплые и гладкие, когда её же все были покрыты мозолями, ссадинами и глубокими порезами. Невольно ей стало даже чуточку завидно.       С каждым его утешающим и нежным прикосновением боль покидала её тело, дыхание становилось всё ровнее и спокойнее, а сердце умерило свой пыл. Голос Бертольта уводил её далеко-далеко от зимней стужи, безжалостной хищной чащи на сочные поля, где под тёплым солнцем едва колышутся на ветру пунцовые головки клевера и рваные зонтики фиолетовых васильков. Туда, где топчет босыми ногами колючую траву нерадивая пастушка, протяжно кличущая своих пропавших овец. В воздухе парит упитанный мохнатый шмель, а из леса тянет пьянящим и дурманящим ароматом болотного багульника…

***

      Остекленевшим взглядом Саша смотрела на жалкие облачка пара, вырывавшиеся у неё изо рта. Костёр давно погас. Бертольт куда-то бесследно исчез, оставив её одну лежать посреди стынущего сарая. А снаружи творился конец света.       Деревья истошно кричали, когда неведомая ужасающая сила ломала их могучие древние тела, подобно простым щепкам, выворачивая их кривые корни из каменной мёрзлой почвы. Вопль передавался от одного исполина к другому, наполняя лесную чащу ужасающей симфонией агонии, от которой замирало сердце; живот скручивало жгутом, а барабанные перепонки готовы были лопнуть и молили прекратить эту пытку. Шум ветра заглушил взрыв тысячи крыльев и клёкот птиц одновременно взмывших в чёрное небо. Саша услышала, как за стеной пронеслась стая волков, поджав хвосты. Животные в панике взвизгивали, рычали и проваливались в снег.       И вдруг всё прекратилось. Так же внезапно, как и началось. В ужасе оцепеневший лес ждал нового удара, которого не последовало.       Опираясь на правую руку, Саша поднялась. Она наклонила голову сначала на один бок, затем на другой, вникая в неправдоподобную мёртвую тишину, погрёбшую под собой весь мир. Саша принюхалась: даже сюда, сквозь стены, проникал едкий запах прозрачной крови, сочившейся из рваных ран деревьев.       Тонкие волоски на шее встали дыбом, а ладони покрылись холодным потом, потому что отчётливо услышала, как некто большой привалился к двери, отчего та страдальчески заскрипела. Кто-то за стеной тяжело дышал, словно после очень долгого и изматывающего бега. Саша нащупала под курткой, на поясе, свой охотничий нож. Поудобнее перехватив его рукоятку из бересты, она, дрожа как осиновый лист на ветру, приняла боевую стойку, готовая вспороть блестящим изогнутым оружием глотку монстру, притаившемуся снаружи. Бесшумно, пусть каждый шаг отвечал болью во всём теле, она двинулась вперёд.       Дверь с грохотом распахнулась, и заржавевшие петли противно заскрежетали. Остолбеневшая Саша так и осталась стоять посреди сарая, в который с визгом ворвался ветер.       Привалившись к дверному косяку, держась за резко вздымающуюся и опускающуюся грудь, на неё смотрел Бертольт, настолько бледный, будто сам был вылеплен из снега. Кровь, хлеставшая у него из носа, стекала по приоткрытым губам, судорожно и жадно хватавшим воздух, и капала с подбородка на куртку, сползшую у него с одного плеча. Саша видела, как явно дрожали его согнутые колени. — Бежим отсюда, — простонал Бертольт.       Она даже не успела раскрыть рта, как он её почти выволок под ночное небо. То, что предстало перед её глазами, заставило усомниться Сашу в реальности происходящего. Всё это был бредовый, очень странный сон, от которого она не могла пробудиться. Ни одно живое создание не могло сотворить такого!       От опушки, на которой доживала свои последние дни заброшенная ветхая охотничья сторожка с пристройкой сарая, тянулась широкая тропа из поваленных гигантских деревьев. Неистовая сила просто смела лесных исполинов. В некоторых местах снег исчез, будто его выпарили, и оголил чёрное тело спящей земли.       Бертольт потянул Сашу за собой, но она не смела и двинуться, упёршись слабыми ногами. Широко распахнутыми глазами, в которых отражался первобытный страх, он уставился на неё. — Да ты жить вообще хочешь или нет?! — внезапно вскричал он и, схватив за руку, с силой потащил за собой. — Захотела быть сожранной? — С-сожранной? — недоумевая, переспросила Саша. Она больше не упиралась и покорно следовала за Бертольтом, переставляя ноги настолько быстро, насколько ей позволяла сковывающая боль, опутавшая её раскалёнными цепями. — Гигант. Девиант, — надтреснутым голосом ответил он. — Я вышел ночью посмотреть, не разогнал ли ветер тучи. Надеялся, что по звёздам мы смогли бы выбраться отсюда. Отошёл на несколько метров, и тут началось… Тварь, видимо, с ума сошла, и стала бросаться на деревья, ломать их, даже на меня внимания не обратила…        Дальнейший рассказ Саша не слышала – он просто потонул в её внутреннем вопле. Гигант, отвратный монстр, бессознательный кусок мяса, движимый лишь необузданным желанием раздирать, кромсать и жрать человеческую плоть, внутри Стен. В этом самом лесу.       Бертольт всё говорил, быстро тараторил заплетающимся языком – он вот-вот сорвался бы. Саша не слушала его, лишь сильнее прижималась к его телу, ища защиты.       В нос ворвался омерзительный смрад. Запах разлагающейся плоти, тления, нечистот и смерти. Тварь была здесь. Саша никогда не видела гигантов собственными глазами, но прекрасно представляла их по рассказам тех несчастных, в чьей памяти был выжжен образ этих чудовищ. Огромные, по нескольку метров ростом, до тошноты похожие на людей, абсолютно голые, без признаков пола, изуродованные неправильными пропорциями, словно слепленные скульптором-психопатом.       Вонь усилилась и стала просто невозможной. Ноги Саши подломились, и она упала на колени, одной рукой всё ещё цепляясь за куртку Бертольта. Её всю скрутило и вывернуло на снег. Ей не хватало воздуха, она хотела хоть немного вздохнуть, но вместо этого её снова и снова рвало. Бертольт боялся дотронуться до неё и, всхлипывая, пытался стереть рукавом не останавливающуюся кровь, но лишь размазал её по лицу.       Обожжённое рвотой горло болело, но желудок Саши был полностью опустошён, и её ломало лишь в беззвучных спазмах. Отдышавшись, она наконец оглянулась по сторонам, чтобы понять, куда именно её затащил Бертольт. Она находилась посреди той самой тропы, проложенной гигантом. Саша захотела закричать на своего спасителя, ведущего её прямо в пасть чудовища, но сил у неё совершенно не оставалось. Она даже не сопротивлялась, когда Бертольт помог ей встать и снова уверенно повёл за собой вперёд по дороге. — Саша, послушай, я видел, как гигант ушёл в другую сторону. Он не вернётся. А у нас теперь есть шанс выбраться из этой чащи, — попытался подбодрить её Бертольт, но в его словах звучало сомнение и тревога. Неожиданно он остановился, не смея сделать и шага, и зажал рот ладонью. Его лицо исказила гримаса немого крика.       Саша услышала оглушительный треск, словно что-то огромное продиралось сквозь густой лес, ломая всё на своём пути. Оно стремительно приближалось, раскрывало смердящую пасть, всасывало ноздрями запах двух окаменевших от ужаса неизбежной смерти человечков.       Вот его мускулистые руки с хрустом сломали две щупленькие берёзки, ступни взметнули в воздух комья грязного снега вперемежку с землёй. Оно всё ближе, оставалось всего несколько метров, и вот-вот безразличный холодный свет луны, выглянувшей из-за куцей тучи, выхватит из темноты его большущую морду с отсутствующим выражением и разинутой зубастой пастью, из которой стекает густая слюна.       Интересно, кого же оно сожрёт первым? Наверное, Бертольта. Он намного больше и аппетитнее костлявой Саши, к тому же ещё может убежать, а терять такой лакомый кусочек просто непростительно. Оно схватит его одной своей рукой и начнёт медленно, с наслаждением, отрывать по одной конечности, упиваясь его мучительной кончиной. А потом, на закуску, кинет в своё безразмерное брюхо, и Сашу, у которой не останется ни сил, ни воли к жизни. А может, этот гигант настолько огромен, что просто проглотит их обоих разом.       Ближе, ещё ближе. Оно уже находится от них на расстоянии одного прыжка, но всё ещё не показалось на глаза. Вот, последний рывок. Саша зажмурилась и вся приросла к Бертольту.        Монстр вылетел из чащи.       Чёрный, огромный, косматый, с вылезающими клочьями свалявшейся шерсти. Глаза, налитые кровавым бешенством, были видны даже в почти непроглядной ночной темноте. Утробно ревущий, извергающий струи густого пара из широких раздувающихся ноздрей, он пронёсся мимо них, разнеся в щепки тонкие деревца, преградившие дорогу своими мощными рогами. Это не был гигант. Всего лишь перепуганный до смерти лось.       Бертольт и Саша так и стояли, вцепившись в друг друга, глядя вслед уносящейся с грохотом в бескрайнюю темноту лесной громадине. Когда лосиное пыхтение стихло совсем, Бертольт, заикаясь, сказал: — Я-я-я же г-говорил, что з-здесь безопасно, — он неспешно двинулся вперёд, придерживая одной рукой обмякшую Сашу, еле перебиравшую ногами по вязкому снегу, а другой зажимая кровоточащий нос. — Так, что, произошло с тобой и твоим носом? — наконец-то спросила она. — Знаешь, выглядит просто ужасно. — А, это... — Бертольт рассеяно отвёл взгляд. — Говорю же, я как гиганта завидел, сразу же бросился бежать. Ну, и врезался в дерево на полном ходу, а потом скатился в овраг. Думаю, это меня и спасло — иначе бы гигант заметил меня. — Сильно болит? Кровь у тебя давно уже не останавливается. — Нет-нет, ничего. Знаешь, даже если я его сломал, то более кривым он всё равно не станет, — вяло попытался отшутиться он. Но не увидев и тени улыбки на изнурённом лице обычно заводной и смешливой Саши, потупился и умолк.

***

      Грузные тучи стали лениво расползаться, освобождая от своего гнёта ещё тёмное предрассветное небо. Тропа, прорубленная гигантом в сплошной стене леса, кончилась, и Бертольту с Сашей оставалось лишь упорно идти вперёд, натыкаясь на редеющие деревья подобно незрячим щенкам, по колено увязая в никем не тронутом снегу. Где-то в вышине пронзительно засвистела пичуга, знаменуя начало нового дня и прогоняя ужасы былой ночи. Её утреннее приветствие подхватила другая птица, передав этот клич следующей, пока вся, немая до этого момента, чаща не наполнилась их жизнеутверждающим разноголосьем.       За решёткой чёрных стволов блеснула холодная изумрудная полоска рассвета. Саша первая заметила её и из последних сил припустила вперёд. Дерево, дерево, ещё дерево и…       Необозримое и неохватное дремлющее поле, укутанное белым колючим одеялом. И далеко впереди, почти незаметно, приветливо и радушно мерцали оранжевые искорки-окошки человеческого жилья.