Метель

       Бертольт упал в полдень. Просто обессиленно рухнул в снег. — Ты… т-ты это чего? — испуганно залепетала Саша, тряся его за плечо. — Эй, вставай, пожалуйста, ну же! Нам осталось совсем чуть-чуть!       Но он не отвечал. Бледные лучи зимнего солнца слабо гладили резко осунувшееся и измождённое лицо Бертольта, впалые щёки и заострившиеся скулы. Набиравший силу ветер трепал его тусклые волосы и слегка покусывал за розовые от мороза уши. — Бертольт, пожалуйста, ну вставай же, — слезливо умоляла Саша. Но в ответ ей была лишь тишина и беззвучный шорох острых снежинок на ветру.       Выцветшие глаза цвета болотного мха отсутствующе глядели перед собой. Нижняя челюсть, на которой только-только выступила несмелая юношеская щетина, отвисла, и изо рта Бертольта выплыло маленькое облачко пара. Он ещё дышал. Слабая жизнь ещё теплилась в нём. — Давай же, ну, вставай, — всхлипнула Саша,— ты же можешь, я знаю. Ты же сильный.       Что-то переменилось в глазах Бертольта. Он заторможено, словно сами его глазные яблоки обледенели, перевёл взгляд на Сашу. Замутнённый и бессмысленный. — Я сейчас… только немного отдохну. Совсем чуть-чуть, — донёсся до Саши его сиплый хрип. — Нет-нет, тебе нельзя! Ни в коем случае! — Она стала пуще прежнего тормошить Бертольта за плечо. — Ты же замёрзнешь!       Он исторг из себя обречённый и надрывный вздох и, борясь с бессилием, сел. Дрожащими ладонями в истёртых рукавицах он взял пригоршню чистого снега и стал усердно тереть себе лицо, стараясь убрать коричневые подтёки засохшей крови. Справившись с ними, Бертольт, пошатываясь из стороны в сторону, поднялся на ноги. — Обопрись на меня. Ты устала очень, — тихо сказал он и подставил Саше своё плечо, при этом опасно покачнулся и, потеряв равновесие, снова чуть не повалился в снег. — Лучше ты на меня, — ответила она, беспокойно глядя на него. Бертольт тут же отчаянно замотал головой, но, попытавшись сделать один нетвёрдый шаг, смирился, что без помощи ему не обойтись. Поддерживая друг друга, они двинулись вперёд, оставляя за собой тонкую ниточку следов, разрезающую ослепительно белое полотно на две половины.       Бертольт и Саша даже не заметили, как быстро солнечный диск пронёсся по светлому-пресветлому голубому, выбеленному морозом и вьюгой, небу и закатился за горизонт, окрасив его в цвет запоздалой рябины.       Несмотря на онемевшие пальцы, закоченевшие ноги и приглушённый рокот в пустых желудках, мечтающих о сытном ужине, они упорно шли вперёд, по направлению к тёмным домам. Ветер совсем стих и в безмятежной тишине раздавался лишь скрип сапог, да бесконечные извинения Бертольта, пристыжённого тем, что девушке приходится ему помогать.       Бесшумно, словно огромная сова, прилетел вечер. Он распростёр свои мягкие чёрные крылья и стряхнул с них горстку снега. Медленно и неспешно, будто в загустевшем воздухе, белые холодные пушинки опускались на одежду, оседали на ресницах и исчезали в тёплом дыхании подростков. — Гляди, следы! — воскликнула Саша, указывая подбородком на припорошенные ямки взрыхлённого снега. Она снова посмотрела в сторону приближавшихся строений – там уже начинали зажигать свет. — Так ведь это же... — Саша так и обомлела. На её уставшем лице появилась несмелая улыбка. — Это же казармы! Мы просто с другой стороны зашли!       Бертольт с сомнением уставился вдаль, после чего утвердительно кивнул и торопливо радостно зашептал: - Точно, точно. Они самые!

***

      У ворот заднего двора стоял человек. Рослый, с могучими расправленными плечами, он тёмной скалой вырастал из снега. На его лицо был надвинут капюшон, но и так было видно, что он с тревогой и беспокойством вглядывался в промозглый зимний вечер. Человек поправил фитиль в фонаре. Несколько раз он оглянулся назад, на казармы, после чего безрадостно и разочарованно вздохнул, поднял тёплый меховой воротник. Вдруг он резко встрепенулся, подобно хищному ястребу, вытянул толстую мускулистую шею и замер. — Райнер? — осторожно окликнул его Бертольт. Человек не двинулся с места, словно не до конца верил собственным ушам. Оцепеневший, он с необъяснимым страхом всматривался в Бертольта и Сашу, еле держащихся на ногах и ставших похожими на двух призраков, заблудившихся в мире живых. — Бертольт? Саша? — севшим от волнения голосом переспросил человек. Тут он сорвал с себя капюшон и вне себя от счастья заорал: — Бертольт! Да, чёрт возьми, скотина, это ты! — Райнер Браун ринулся навстречу другу, по колено увязая в снегу, спотыкаясь и чуть не падая. Он со всей своей нечеловеческой силой сжал Бертольта в крепких объятьях, отчего тот даже жалобно заскулил, моля о пощаде. — Райнер, ты же мне сейчас рёбра сломаешь! — сквозь широченную улыбку простонал он. - Да, и верно… чего это я расчувствовался так… Просто, знаешь, тут вас уже похоронить успели, а я ведь не верил, ждал, чёрт возьми, каждый вечер на этом проклятом месте, я ждал. Ну не мог же ты взять и сдохнуть в каком-то лесу. Ты ведь, гад, живучий, я ж знаю. Да и Сашка тоже ведь не лыком шита...— здоровяк отступил, позволяя другу отдышаться. Его маленькие золотистые тёплые глаза увлажнились. Райнер громко шмыгнул носом и, скрывая слёзы радости, как бы случайно утёрся рукавом, ворча что-то об отвратной погоде.       Наконец-то он обратился к Саше: — Знаешь, Конни себе уже второй день места не находит. Сам уже собирался ночью свалить и тебя пойти искать, — Райнер добродушно потрепал её по волосам. Тут его взгляд скользнул по её изувеченной руке. — Но, думаю, лучше повременить с вашей встречей. Тебе бы в лазарет. Срочно. Я отведу. — Бертольту тоже надо, — взволнованно заметила она. — Он, кажется, нос сломал… — Да? — задумчиво протянул Райнер. Он вопросительно покосился на Бертольта, который лишь неуверенно пожал плечами. — Саша, не переживай за меня. Нос совсем не болит и не кровоточит… я просто сильно ударился и слишком испугался, вот и поспешил с выводами, - запинаясь, объяснил он. Несмело Бертольт положил руку Саше на плечо. — Я в порядке, правда. Мне просто надо немного перекусить и поспать. Так что лучше сейчас доложу старшим о нашем возвращении.       Она понимающе кивнула и, крепко ухватившись за Райнера, который очень вежливо решил оставить все расспросы на потом, прихрамывая, отправилась в лазарет.

***

      Обычные, желтоватые от множества стирок, шероховатые и резко пахнущие горькими лекарствами больничные простыни казались Саше постельным бельём, достойным короля. Жестковатая тощая подушка превратилась в мягчайшую пуховую перину, а штопанное колючее одеяло обернулось огромной нежной и пушистой кошкой, укутавшей её своим тёплым телом.       Саша лежала на чуть продавленной койке, вымытая, пахнущая мылом и множеством мазей, от запаха которых сильно чесалось в носу. Левую руку сковала прочная гипсовая повязка, а отбитые колени были перетянуты эластичными бинтами. Конечности немного ныли и при каждом её движении отзывались несильной тупой болью. Саше нравилось ощущать своё тело – живое, настоящее, тёплое. За последние несколько дней она множество раз могла распрощаться со своей драгоценной жизнью, и теперь всё происходящее казалось ей сладостным сном. Она ужасно боялась проснуться от него и вновь оказаться посреди жадной голодной чащи.       Саша задумчиво потрогала своё лицо здоровой рукой. Пальцами она нащупала шероховатый порез, протянувшийся от щеки к подбородку – он уже стал затягиваться, но ещё немного саднил. Голова её была удивительно легка и чиста. Все эти спутанные мысли и ночные кошмары, терзавшие её последние дни, были смыты горячей водой вместе с грязью и сухими кровавыми корками.       В палате, рассчитанной на пятерых, она была одна. Оранжевый свет керосиновой лампы несильно разгонял мглу позднего вечера. Саша закрыла глаза, поудобнее устроившись на подушке, и погрузилась в сладкую полудрёму, предшествующую крепкому долгожданному сну.       По коридору прошаркала ворчливая медсестра. Она протяжно скрипуче зевнула, опустилась на дряхлый стул и глухо, невнятно стала бранить свою больную спину. Под её сухими морщинистыми пальцами зашелестели страницы какой-то книги.       За тонкой стеной, в соседней палате, тихонько, словно пугливые мышки, перешёптывались две девочки. Кажется, одна из них сломала в походе ногу, когда перебиралась через заснеженный овраг. Вторая, чей высокий голосок рассекал воздух подобно флейте, не переставая жаловалась на обмороженную руку и страшный насморк, не дававший ей спать по ночам.       За другой стеной печально охнула проржавевшая койка и кто-то прогудел низким басом: «Эти девки когда-нибудь вообще заткнутся?». Некто отчаянно заёрзал на кровати, шурша жёсткой накрахмаленной простынёй.       Послышались торопливые шаги по истрескавшемуся каменному полу коридора. Человек замер напротив двери в Сашину палату. — Совсем сдурел, что ли? Спит она уже, — гневно зашикала медсестра. — Я ненадолго. Только проверю её и тут же уйду, правда. Мне разрешили к ней сходить, — тут же стал оправдываться уже знакомый взволнованный голос.       Медсестра устало вздохнула и безразлично ответила: — Ох, ну иди, иди. Только быстро.       Саша приоткрыла один глаз. Бесшумно отворилась дверь и в полутёмную комнату скользнула высокая худая тень. Бертольт смущённо потоптался на месте, посмотрел на Сашу и, решив, что пришёл слишком поздно, уже положил ладонь на ручку двери. — Да не сплю я, — со смешком окликнула его Саша. Бертольт сразу замялся и слабо улыбнулся ей уголками губ. — Я тут перед отбоем решил заглянуть, но если ты устала... — как-то виновато заговорил он. — Нет-нет, всё отлично, — Саша подвинулась, освобождая место для гостя, — садись, пожалуйста.       Скромно Бертольт опустился на самый краешек койки и, немного ссутулившись, с интересом и невольной тревогой посмотрел на Сашу. — Как себя чувствуешь? Уже лучше? — спросил он. Конечно, от него не могло ускользнуть то, что щёки у неё порозовели, на губах вновь играла её обычная озорная улыбка и в медовых глазах снова сверкали весёлые искорки, но поинтересоваться хотя бы из вежливости стоило. — О, да я уже в норме! Рука только чуток ноет, а так ничего, — простодушно ответила она. — Но ты, это, лучше скажи как там остальные. Все вернулись?       Неожиданно улыбка сползла с всё ещё бледного лица Бертольта, как старая краска. Он нервно закусил губу и с каким-то неправильным и пугающим старанием стал разминать запястья. Бертольт делал это бессознательно, будто в забытье. — Всё нормально, — коротко сказал он. Но с голосом было что-то не так – холодное напряжение звенело в нём, словно тело Бертольта стало полым и внутри него натянули несколько металлических струн. Саша слышала ложь, но боялась что-либо спросить.       Мелкая дрожь пробежала по кистям Бертольта. На мгновение он прижал ладони к груди, будто стараясь удержать правду внутри, которая раздирала его грудную клетку, терзала рёбра и немо кричала, не в силах более сидеть взаперти. Бертольт пытался усмирить её, но выходило у него очень скверно. — Нет, не всё. — он проиграл схватку с совестью. — Не всё нормально.       Инстинктивно Саша отпрянула назад и вжалась спиной в холодную стену. Она не могла объяснить почему, но ей стало страшно. Так же, как тогда, в ночном лесу. Тёплая постель исчезла – Саша вновь оказалась на холодном снегу, а вокруг неё сжималось плотное кольцо узловатых стволов. И в темноте, где-то в глубине, в омуте чащи, пряталось Нечто, неусыпно наблюдающее за ней. В испуге Саша зажмурилась, а когда открыла глаза, то увидела всё ту же слабо освещённую обшарпанную комнатушку с облупленной краской на стенах.       Бертольт отнял руки от груди и теперь ошалело глядел на них. Не испуганно, а с каким-то безумным сожалением и скорбью. — Сначала вернулся Стросс, — Бертольт чеканил одинаковые безвкусные слова. Голос у него был ровным, спокойным – в нём не было и отзвука привычной робости. — Ханса нашли в поле утром. Он еле дышал от долгого бега. Очень долгого бега.       Он замолчал. Впал в оцепенение, уставившись на сжатые на коленях кулаки. Из ступора его вывела Саша: — Бертольт, но что случилось-то? — Он был вместе с Греттой ночью в лесу. Не так уж далеко от нас. Развели маленький костёр и собирались утром выдвинуться в путь, чтобы вернуться к казармам. Устроились на ночлег… и тут мир рухнул. Тот обезумевший гигант пронёсся недалеко от них. Ночь, ничего не видно, вокруг падают деревья… Гретту убило одним из них. А Ханс испугался и дал дёру. Бежал без оглядки, пока ноги не вынесли его в поле…       Чаща вернулась, а с ней и Нечто. Бесформенное, колоссальное, оно беззвучно двинулось между деревьями, прочь от Саши. Пускай она и куталась в шерстяное одеяло, холод стоял несусветный, просто потусторонний. В обледенелом, режущем лёгкие воздухе поплыл запах. Едва-едва ощутимый…       Наконец она увидела её.       Гретта лежала под мощным стволом, вывернутом из земли. Её челюсть свело в немом вопле, который был громче всего на свете, что Саша когда-либо слышала. Он безжалостно вонзался в барабанные перепонки, проникал в голову и вскрывал её изнутри.       Полузакатившиеся слепые глаза Гретты были устремлены к небу и удивлённо таращились в глубокую клубящуюся ночную тьму. В них читался лишь один наивный вопрос: «А что произошло? Почему так темно?»       Саша стояла над ней. Над изломанной, придавленной. Расплющенной, как мелкая букашка. Смотрела на неё и не испытывала ничего, кроме брезгливого омерзения. И от этого гадкого чувства, липкими пальцами оплётшего её сердце, ей стало страшно. Это было неправильно и дико! Саше должно было быть хотя бы жалко её. Но она не могла заставить себя чувствовать то, чего не было. — … он сам рассказал мне об этом за ужином, — Бертольт вернул её к действительности. — Ханс сказал, что хочет меня убить. — Что?! — возмущённо взвизгнула Саша. — Он винит меня в её смерти, — спокойной объяснил он, — сказал, что если бы я тогда не тормозил всю группу, то они бы выбрались из леса ещё до утра и то, что произошло ночью, их бы не коснулось. — Н-но ведь это не так! Никто не знает, что было бы, поступи ты иначе! — стала убеждать его Саша. — Ты ни в чём не виноват, правда. — Ханс прав, — возразил Бертольт. Он посмотрел Саше прямо в глаза. Его взгляд словно молил о том, чтобы Саша что-то поняла, о чём-то догадалась, — я виноват. Просто… я виноват немного иначе. — О чём ты? – опешила она. — Я тебя совсем не понимаю.       С минуту Бертольт не сводил с неё своих печальных тёмных глаз. Потом мотнул головой и взъерошил волосы, словно стряхивая с себя пыль наваждения. — Забудь. Я… я просто слишком нервный. Это всё глупости. Ты права, — тут он о чём-то вспомнил. — Я же не с пустыми руками пришёл. У меня кое-что для тебя есть.       Всё недоверие тут же исчезло. Саша с любопытством подалась вперёд. Бертольт пошарил у себя под свитером и вытащил небольшой свёрток. — Что это? — нетерпеливо спросила Саша. Её чуткий нюх уже уловил приятный аромат. Вязкая слюна заполнила рот.       Боязливо посматривая на дверь и прислушиваясь к копошению медсестры снаружи, Бертольт осторожно развернул салфетку. На его широкой ладони лежал чуть пощипанный кусок свежего хлеба и немного надкусанный ломтик вяленого мяса. — Ты говорила, что не любишь местную еду… ну, я, в общем, попросил отнести для тебя порцию из столовой, — язык у него стал заплетаться. — А чего всё покусанное? — шутливо надула щёки Саша. — Ой, прости, — Бертольт покраснел до корней волос, — я так сильно хотел есть, ну, ты понимаешь, и, вот, поэтому я немного взял у тебя. Прости меня, пожалуйста. — Пвеквати, — Саша уже запихнула в ненасытный рот половину порции, — я тебве ифак вивнью обявана. Спфашибо за фсё, пвавда.        Бертольт лишь счастливо улыбнулся, с умилением наблюдая как Саша, словно большой оголодавший хомяк, заталкивала в раздувшиеся щёки вторую половину.       За дверью нарочито громко и недовольно кашлянула медсестра. — Мне уже пора. Отбой скоро, — он слегка приблизился к Саше, но, быстро передумав, резко отпрянул и ограничился неразборчивым «спокойной ночи». Саша в ответ кивнула и какими-то забавными замысловатыми жестами попыталась пожелать ему того же самого, так как рот был полностью забит едой и выговорить она ничего не могла.       Как только дверь за Бертольтом затворилась, Саша с головой забралась под одеяло и с тщанием и наслаждением стала пережёвывать такой вожделенный сытный ужин. Конечно, пресная похлёбка, которую давали здесь, не сравнится с едой из столовой!       Кусок мяса встал поперёк горла. Сашу свело страшной судорогой и, всё ещё давясь едой, она стыдливо всхлипнула. На глазах выступили слёзы. Лишь теперь она поняла, чью порцию сейчас умяла.       В столовой не выдавали порции для больных.