Я не боюсь жить

Я умер. Я умер? Глаза закрыты, но даже сквозь плотно сомкнутые веки пробивается белый холодный свет. Это не рай. Я знаю, что абсолютно ничем не заслуживаю там находиться. Если это место, конечно, существует. Открыть глаза придется в любом случае, но сейчас это не представляется возможным. Я слишком слаб, и дело не в физическом состоянии. Настолько беспомощен и опустошен, что даже такая простая вещь, как пара взглядов вокруг, может причинить мне огромные неудобства. До носа медленно доносится запах медикаментов, и это точно не тот запах, которые ощущают умершие, если они это могут делать. Только сейчас до моего слуха доносится размеренное пищание кардиографа. Пазлы в голове складываются в картину, которую больше всего не хочется видеть. Слышатся едва уловимые шаги, и я пытаюсь даже не дышать, чтобы никто не догадался, что я уже в сознании. Тяжелая рука опускается на один глаз и оттягивает веко, пока вторая удерживает фонарь и светит прямо на зрачок. Собрав все силы, едва не сморщиваю свой нос, пока доктор буднично произносит: — Скоро он очнется. Слышится щелчок выключаемого прибора и отдаляющиеся шаги. Но что-то здесь не так. Кажется, врач заходил еще с кем-то, но вышел он один. Напрашивается вывод, что в палате всё ещё кто-то есть. Чёрт, нужно только продержаться и не открыть глаза. — Я знаю, что ты меня слышишь, Гюстав. Открой глаза. Этот голос. Он теперь не такой теплый, как раньше. Август остыл. Холодно. Веки подрагивают в нелепой попытке распахнуться, но как только свет нещадно бьет в глаза, они тут же закрываются, а по щеке катится невесомая слезинка. Знаю, знаю наверняка, что сейчас скажет сидящий по левую руку, но до последнего верю, что он не сделает этого.

«Не оставит меня.»

— Почему ты это делаешь? — голос его звучит безразлично, словно ему уже наплевать. — Ты ведь помнишь, что ты обещал мне. Тогда почему же ты не сдержал свое обещание? Неужели тебе настолько надоели наши отношения? Неужели ты себе надоел? — Да. Холодно и безразлично. Как и ему, мне плевать. Он ожидал, что после стольких попыток я все ещё буду пытаться прожить хоть денёк? Даже самому мне становится смешно. Если бы не грозившая опасность уехать в дом душевнобольных за безумный смех, я бы обязательно посмеялся. Ты смотришь в мои безжизненные глаза, смотришь долго, пристально и, не выдерживая, уходишь. Все-таки, мы оба знали, и несмотря на это, пытались спасти то, чего давно уже не было. Лежу и ничего не ощущаю. Не хочу что-либо чувствовать, но у меня плохо получается. Хотя, я и правда кое-чего не могу почувствовать. Например, свою ногу. С неописуемым трудом поднимаю свою голову, отрывая ее от теплой подушки и замираю в шоке. На голени правой ноги красуется новый, поблескивающий аппарат Илизарова, заключающий половину конечности в буквально стальные объятия. Тянусь правой рукой, чтобы прикоснуться к нему, и понимаю: я не могу этого сделать. Если по ноге видно, что ее буквально по кусочкам собрали, то про руку такого и близко нельзя сказать. Получается, у меня будет… — Здравствуйте, Гюстав? — обреченно киваю головой. — С сегодняшнего дня и вплоть до конца реабилитации я — ваш психолог. Меня зовут Сьюзан, и думаю, мы можем начать. Отрываю взгляд от потолка и обращаю внимание на только что вошедшую. На вид ей не больше двадцати, но она точно старше меня. Русые локоны едва достигают плеч, а голубые глаза устало щурятся. — Итак, ты вышел из окна по своей воле? — Да, но сейчас я жалею о своем решению. Думаю, на тот момент мною двигали эмоции. — Что ты планируешь делать после выписки из больницы? — Наверное, попытаюсь начать с чистого листа. Она задает таки-ие скучные и банальные вопросы, но я не могу её обвинить в этом — это её работа. Спустя десяток однотипных вопросов, она пристально всматривается мне в глаза, пытаясь хоть что-то узнать. Удовлетворенно хмыкнув, она выпрямляется, черкает в блокноте и с воодушевлением выдает: — Знаешь, а у тебя не все так уж и плохо. Надеюсь, ты мне не врал. Я рада, что ты уже понимаешь допущенную ошибку и сделаешь все, чтобы исправить ее. Ты отдыхай, тебе полезно, ну, а я пошла, у меня еще работа, — она плавными движениями приблизилась к двери и слегка хлопнула ею, чтобы точно оградить пациента от лишнего шума. Не сдерживаюсь и безудержно хохочу. Вся жизнь — сплошная ложь, и мое существование — всего малая часть огромнейшего обмана.