Aran

      У Лоотиэль кончики пальцев обожжены терпкой болью, покрасневшие и слишком чувствительные – она тянет ладонь к огню, будь то дрожащая свеча, с блестящими боками, или же пламя костра посреди поляны на праздновании – и каждый раз обжигается, засмотревшись на всполохи алого, в которых слышится чей-то смех.       И после ожоги прячутся в бархатной массе черничной юбки, вместе с неуместным весельем их непутёвой обладательницы, пока наставницы сердито поджимают губы, разглядывая по-детски растрёпанные волосы будущей леди. А Лоотиэль запрокидывает голову наверх, туда, где мелькает пятно королевской мантии, и встречается с непривычно лукавым весельем, марающем заговорщицким всезнание тонкие королевские губы.       Так ведь не бывает.       Так хорошо не должно быть.       Страницы у книг теплые, под цвет палой листвы, шероховатые и слишком живые, наполненные словами, — и смежив веки, Лоотиэль вздрагивает, от резкой плети сквозняка по босым ногам – где-то в гулкой глубине огромного дворца захлопывается дверь, соприкоснувшись с широким деревянным проёмом. И звук этот в ночной тишине оглушителен, и заставляет в отчаянной панике затрепетать Лоотиэль в мягком кресле, впиваясь вспыхнувшими болью пальцами в резной подлокотник – правильно чеканя шаг – пятка-носок, пятка-носок – едва слышным шорохом мимо библиотеки проходит ночной гость, но к ней не заглядывает, — только вот не узнать поступь Владыки у Лоотиэль никак не получается.       Надежда звенит рубиновым осколком.       Распахнутое в порыве снедающего внутреннего жаре – взявшегося совершенно из неоткуда и поспешно сбежавшего обратно – завернутое в тяжёлую раму окно, обволакивает осенней прохладой, оставляя на лице мутный привкус подгнившей листвы, и ловкие брызги ночной мороси, очутившиеся в темной библиотеке по прихоти восточного ветра, задевшего и пламя свечи, и пожелтевшие фолианты, и тонкую ткань сорочки.       И, конечно же, на внезапной прохладе чётче проступает жар мужской руки, пока стремительная тень нависает над замеревшей во всепоглощающем волнении от терзающей близости Лоотиэль, захлопывая с мягкой силой дрожащее створками окно, и цепляя вздрогнувшую – отчего-то навстречу к его ладони, а не наоборот – ошалело всхлипнувшую от неожиданности Лоотиэль. Трандуил плотно смыкает резные рамы, прогоняя жгучий сквозняк, и пальцы его, совсем близко к её обнажённому плечу, в изгибах металлических колец, опаляют ещё сильнее.       — Простудишься.       В голове у Лоотиэль что-то с силой щёлкает старыми воспоминаниями о приличиях, и как она, голосистая и ещё совсем юная, вскользь упоминала Трандуила в разговорах с наставницами, но не с привычным для каждого в этом дворце «Его Величество» а совершенно диким и ненормальным, заслужившим шиканья и косых взглядов – «дядя».       — Нет-нет-нет! Лоотиэль, ты вновь забываешься. Для тебя, как и для каждого из нас, он в первую очередь, Король. Ты должна запомнить, что к Владыке нужно обращаться должным образом. Никаких фамильярностей, тем более при посторонних.       И Лоотиэль поспешно кивает, хотя в голове пролетает золотистый вихрь непонимания, щекоча нос и острые уши – как можно не кидаться на шею тому, кто всего несколько десятков лет назад¹ катал на ней же по густому саду, пока чужие взгляды прятались в длинных коридорах замка. И как можно не шептать с предыханиями крохотные тайны о найденных золотистых бабочках и хрустящих под ногами ракушек, если совсем недавно он сам рассказывал об узких проходах и тайных местах среди широких кустарников и дверных проемов?       А оказывается – можно.       Несмотря на шорохи воспоминаний о долгих вечерах за одной книгой и ласковом сне в руках его, пока она претворяется, чтобы с согревающей силой и размеренным биением чужого сердца, быть завернутой в королевский плащ и ласково уложенной в теплую постель, с росчерком сухого поцелуя в макушку, хотя Владыка прекрасно знает, что легонько улыбающаяся девчонка в его руках совершенно не спит.       Несмотря на первые, уже совсем не детские слезы в мужской камзол, пока тяжёлая волна гладких волос отгораживает её от остальных, хотя вокруг куча придворных и воинов, и каждый смотрит, глаз не отводя – этой ночью орки пришли с запада, почти приблизившись к дворцовому крылу, и сквозь мутную гладь стекла Лоотиэль видела серебристые одеяния Трандуила, пляшущего пламенем в сражении, пока губы её старательно шептали сквозь слёзы незнакомые ещё молитвы, — теперь от дяди тянет чужой кровью, а державшие поющий меч ладони смыкаются на её спине.       Несмотря ни на что, он в первую очередь – Король.       Хотя местоимение «мой» остаётся на языке сладостью.       И Лоотиэль отстраняется, и дёргано соскочив с глубокого кресла, делает вымученный реверанс, роняя нехотя горькое и чужое:       — Доброй ночи, Ваше Величество.       Губы его кривятся, и Лоотиэль не уверена, что одобрительно.       — Доброй ночи, миледи.       И всё по правилам.       И холодом отдаётся правильным, сталью в голосе слышится привычной для каждого во дворце.       И проходит он мимо неё, застывшей в отчаянной попытке сдержать цокот беснующего сердца, совершенно спокойно, держа дистанцию. Только ладони у Лоотиэль дрожат совершенно неправильно в удушающем желании сомкнуться вокруг его горячей шеи, и пока она старается сдержаться, вонзая в голову все рассказы и уроки о манерах       он уходит.       Она же маленькая – плотная паутина дворцовых интриг с силой сплетается вокруг, смыкаясь, и она совсем иная, без желания разносить сплетни и россказни ветром, словно пыльцу, и не такая утончённая, изысканная, грациозная, словно ребенок ещё, с алыми щеками и непростительным смехом, читает только – и если бы что-то полезное, Эру с ней! – но в руках сказки и легенды, для вечеров с Трандуилом, которых больше уже никогда не будет, — и замок с бушующей в нём жизнью отгораживается от неё.       Избалованная – скажут дурные языки, и правы окажутся.       И пусть, думается ей сквозь слёзы, пока скользит по темному полу её тень, с книгой под мышкой и дрожью в груди – покои Владыки совсем близко, она успеет даже до того, как закроется за ним дверь. А осенние листья липнут к окну застилающей небо пеленой, и Лоотиэль кожей чувствует, как природа протяжно хрипит, опуская тёмный полог, горький, опасный, холодный, — только вот глазами она уже находит темную фигуру в конце коридора, и под трепещущим сердцем сохранив ещё один осколок момента, которого больше быть не должно – сегодня она видит только жизнь.