Ангедония

Джен
R
В процессе
13
Размер:
планируется Макси, написано 163 страницы, 17 частей
Описание:
Берешь одного адского убийцу, одного Жнеца, один детерминизм и концепцию времени как безвозвратного течения, допустим, вперед, одного сладкого мальчика и закрываешь это все в одной пространственно-временной точке, а сам идешь греть суп из банки и размышлять о белых закатах? Поздравляю, ты только что ад.
Опять.
Посвящение:
Всем сахарным крысам.
Примечания автора:
Что тут есть: непечатный мемесный лексикон, богомерзкий пов, бездушная профдеформация, сочный ад, нарушения протокола, очень медленный слоуберн в тысячелетие и числа семнадцать.
Основано на реальных снах.

Возможные побочные эффекты:
Губительное воздействие на память.
Сложноподчиненные предложения.
«В процессе» со всеми вытекающими.
Мало лукасов = хуйня.
Сублимация жизненного опыта.
Отсылки к отсылкам отсылок.
Метаирония, где непонятно вот он серьезно или серьезно рофлит.
Поиск романтики с микроскопом.
Возможно триггерные эпизоды и неприятные относительно любых -шинств шутки. (осуждаю)
Гг в мыслях относительно себя кладет на феминитивы (по сюжетному дизайну) и тыкает себе, и окружающим-взаимодействующим.
Автор тут мертв, как и читатель.

Обновы раз в неделю-две. Внезапно.
На промежуточных флешбеках автор может умирать из жизни.

Отдельная прохлада о Стервятнике:
https://ficbook.net/readfic/10264831

По некоторым причинам работа над русской локализацией пока приостановлена, если кто-то знает украинский, крута, увожаю, следите за обновами, относительно скоро будет ссыль. Всем сахарных причин существовать ✌️
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
13 Нравится 58 Отзывы 3 В сборник Скачать

Что мне в номере твоем 七

Настройки текста
      Терниста же тропа, приходится и прорубаться с палки. Князь шалит, все-таки, беспрепятственное достижение цели в аду не уважают, если что-то кажется слишком простым — усложнят. Комитеты по поводу тоже заводят. Для интереса, разумеется, а интерес мертвому слаще опохмела алкашу, весь надуманный смысл шевелиться. Иначе просто разляжешься и сгниешь.       У небольшой поляны рука сжимается в кулак и уже сама не шевелится. Лужи круглые, отражения синие — с неба же, — ивы не особо жутко нависают по краям поляны. Вся о сочной траве одинакового размера — копировать-вставить. Зловещая пейзажная долина обеспечена. Заграждена скалой, а там гостеприимно распахнутые ворота и вполне себе обычный коридор. С ковром. Сквозняк оттуда шепчет о полном наебалове.       Сколько же чертей купилось на очевидную дорогу в том страшном стремлении раскрыть тайну Сиятельства. Много. Помянем. Памятная табличка сбоку как бы утверждает. Причем, портал двусторонний, изнутри замка та же херня, только с улицы.       Тем не менее, ответ спрятан где-то здесь. Если бы кто знал, что тут нужно искать… а секунду:       — Ищи что-нибудь банально очевидное. Кроме входа.       Если мои расчеты верны — если бы я что-то считал, да, — Высочество уже должен видеть те самые вещи, что и любой самый умный мертвый засранец из комнаты.       А я постою, подумаю. Палку возвращать уже не хочу и не стану, она таки моя. Раз поступив из желания, уж не остановишься. Я версии из очереди кто тебя там за язык тянул. В любом случае. Никто из новых хозяев и не размыслил нахрена там две выемки, а мне два ремня, всю дорогу носили в руках как долбоебы. Может, и не думали. С плащом палка за спиной, конечно, выглядит не очень стильно. Подол зацепляется.       — Отражения? — Высочество указывает на крайнюю лужу: — Там облака.       Облака и облака. Черные от пепла. Это уже ближе к старой островной версии. Заглядываю прямо с угла — что-то рыжее топорщится в вулканическом пейзаже. Факт отсутствия наших отражений в луже — очевиден. Делюсь мыслью:       — Ну, если у тебя есть мир, выстроенный из сознания, будет и его тень. — Подсознательная. — Сплошной хаос памяти и подавленных образов.       Некоторые мертвые никак не поместятся в одной оболочке. Осознавай, ужасайся, весь мирок — Князь.       — Тут есть хоть что-нибудь однозначное и без подвохов? — опять психует Высочество.       — Факт существования. Вот чего можно ждать от подсознания целого Сиятельства?       — Какие-нибудь ужасы точно.       Хорошее предположение.       — Главное их не визуализируй.       — Буду смотреть только на тебя. — И смотрит.       — Что бы это уже значило?       — Угадай.       — Не хочу.       Еще и с пальцев стреляет, помоги мне рука. Тот же кулак ему под нос.       Но ей дальше нет пути, едва осознав себя чем-то отдельным, навряд выдержишь надкняжеское несознательное. Ей бы и со своим сейчас разобраться. Руку на свет:       — Нарекаю тебя… Рукой.       Все, Муся соснул, ленту можно забирать. Со среднего пальца прощаться невежливо, да и вообще, чего стесняться своего прямого назначения. Побежала очень странным пауком вразвалочку. Все равно ей машу.       — А теперь давай свою, чтобы не потеряться. — Это все для дела, отвечаю.       Ух, какая маленькая. Честно стараюсь не передавить, а то еще сломается, и что я буду делать спрашивается. Долго ковыряться на своей стороне — точно, кто бы вообще мог подумать. Надо ли мне помогать Высочество не спрашивает, но вот если я еще не впал в маразм, поглаживание моего запястья не совсем по госту процесса завязывания узлов, да. Будь моя кожа чувствительнее деревяшки, может бы и прочувствовал, как скользят пальцы по этой маленькой руке. Слишком медленно. Как-то тут ярче стало, тонет свет в медовых прожилках его радужки. Нет, ну так, чисто эстетически.       Высочество, ты определенно делаешь что-то не так. Это он ждет реакции? Ну. Резко накреняюсь в лужу. Упасть не вышло, сразу стоим. Отпускать уже можно. Думаю, говорить ничего не надо, ибо воистину не ведаю что. Накатывают брызгами волны на каменистый берег, неспокоен наш Князь. Никому не нравятся гости в чуланах, а план видно требует потерпеть.       Но не то, чтобы Князю было о чем волноваться: точки пересечения опытов с символьными трактовками у всех трех наблюдателей должны быть прямо-таки специфическими. Пока тут темная пустошь. Главное куда-нибудь идти, не забываю.       И спустя неопределенность — пустошь продолжается. То ли мы все пустее надкняжеского публичного звона, то ли ни черта друг о друге не знаем. Весело! Нет. Я сюда пришел не размышлять над своим охуительно богатым внутренним миром в сравнении с чужими мирами.       Потихоньку пустошь формируется в тропу. Оп, овца. Жует свою жвачку, барабанит колоколом на шее. Протяжно заблеяла.       Меня не сдержать:       — Блядь.       — Что-то не так?       — Все так, не нервничай.       Может и кто третий чурается всего адского и вообще дуба не режет о сравнительной настороженности относительно возможно враждебного окружения. Либо черное, либо белое. Удобно и скучно. Ну да, сопри все на третьего, я, кто бы говорил.       Всесторонний вывод:       — Может просто живое и не мешается с мертвым.       Вызывает только больше вопросов у Высочества:       — Ты о чем?       — Подумай, хтоническая соображалка, видевшая где-то около миллиарда вещей и опытов. А все, что мы видим здесь — ничего.       — Была овца.       Убежала уж.       — Действительно.       — К тому же, он наверняка знает, как прятать секреты.       Иначе бы не дожил, логично.       — Скука. — Слом ожиданий на десять из десяти, аплодисменты Сиятельству.       Высочество кашляет. Этот запах — не выветривающаяся вселенская гниль. Лежит у обочины большая птица вечно разлагающимся трупом, длинный клюв утопает в пепле. Некогда золотистые перья грязно-коричневые, топорщатся от ветра и слетают тленной изморосью на кружащих вверху стервятников. Все никак не наедятся. Тентаклевые следы одного из остались у вскрытого брюха.       Вещественнее остального, не будучи памятью, птица все же тут и осталась. Найти ее можно только зная образ. Спрятать Они можно только в воплощении «везде». Несознательное вполне себе вариант. Как они с птицей связаны в одно — даже не собираюсь рационализировать, возьми и пойми этого Князя.       Высочество смотрит в большой мутный глаз и задумчиво говорит:       — Не верится, она и правда мертва. — И не поймешь, с облегчением или грустью. Два из двух.       Внутренности выгнили, дырявая шкура едва держится на желтых костях. В брюхе натасканная невесть откуда солома, а там маленькие пятнистые яйца и суетливые птицы, с хлопками то появляются, то исчезают. Ни в какое сравнение той самой. Одна запрыгивает мне на руку и косо рассматривает в ответ на мои рассматривания. Из головы торчат два перышка.       — Больше не захотела вставать. — Однажды смысл шевелиться просто заканчивается.       Птица пронзительно скрипит, уйди мразь крикливая. Яйца тут интересные такие. Одно точно, никто даже не заметит. Ну да, он же привязан. Объясняю свои двойные стандарты насчет мародерства:       — Перекус в дорожку.       Навряд Высочество знает правило якобы бесполезной вещи, которая точно приглянется всяким мутным типам на пути. Чтобы потом оказаться элементом неебически сложного ритуала для сделать всем хорошо… с детства любил квесты, да, отлично развивают альтернативную логику применения ежа на лопату. В этой не-жизни единственный воистину мутный тип с пристрастиями к бесполезным штукам для меня обретается только в зеркале, и то не всегда.       Чем кому поможет неразбиваемое яйцо из брюха давно мертвой птицы, которая не смогла помочь и себе. Ничем. А импульсивная клептомания великая вещь. Расшевеливает мнимую тишину, например, земля расходится трещинами, птицы как не бывало. Действие, наконец-то! Судя по ожидаемости этого момента сейчас на фоне должны навывать гребаные херувимы. Пока шепот, а поскольку иврита я давно не ел — неразборчиво. Гром голосов сливается со звоном. Взмывает над пыльным горизонтом заря, падает. Еще одна и еще, ну да, незабываемая трагедия.       Даже не собираюсь шевелиться, неси сюда весь свой гнев или вообще что это, мистер Сиятельство. Скука и я одна из самых страшнейших хуевин во всем аду — почти хвастаюсь. Жду с распростертыми объятиями. Выныривают кости дохлого змея, тоже пузом кверху, если бы оно сейчас было. И все. Не выразить всю скорбность моего вздоха. Складировать трупы своих родственников у себя в голове это очень стильно, не спорю.       По хребту куда-нибудь на тот мелькающий свет. Шепот и стих.       Иду и ворчу:       — Наверно мне тут сейчас напоминают о персональном аде, где вообще ничего не происходит. Ничего. Не все же должно быть обо мне, нет? В сраку.       Высочество не понял.       — Когда твоя задница все же представляет ценность для режима, тебя на немного угомоняют, так сказать, жалуют возможность переосмыслить свои приоритеты. Долгая изоляция влияет на мыслительные способности не в лучшую сторону, что для мертвого, как бы определение его существования — мысль. Но идеальное время на каждого никто высчитывать не станет.       Подкреплением косплею мумию из вертикального ящика. По сути, своих жертв я обрекаю на то же самое, только их время от времени никто не спрашивает: «Ну что, мозги появились?» А я такой: «Дверь закрой, дует». Где-то там свет и начал гаснуть, рано или поздно какой-нибудь защитный механизм да выработается.       А потом Князю надоело держать меня в ящике. Такие вот дела.       Высочество молчит и смотрит вдаль. Жалость мне не нужна в любом случае, «ясно» было бы смешно, но и этого тоже нет. Есть темнеющий вход из змеиной пасти — шея переломана, череп уже лежит как надо. Ну. Условно шея.       Внутри — пещера и чудесный скользкий пол. Еще раз прокачусь. Скапывает вода сверху, потому что там озеро, перевернутое, гравитация вышла на перекур и не вернулась. И оставшиеся штуки из пещеры уже решили расползтись куда им удобнее. Все две. Озеро мелкими шариками, и…       — Узри же всеохватного Они!       Высочество непробиваем:       — Это… шар.       На секунду, мистический большой шар из шершавой черной массы. Обходим. Сферический, логично, дверки постучать и нет. И как расшевелить нечто безразличное? Ебнуть палкой, наверно, никогда не подводило, что может пойти не так просто. Думаю. Палку что-то жалко, другую я уже и не сделаю.       — Ну а что, люди всегда очаровывались концепцией парящего большого шара, особенно в фантастических мотивах, вроде придать жути через простую форму, которая будет нехарактерно себя вести. Скорей всего, это как-то связано с коллективными травмами: люди живут на шарах, умирают на шарах. Которые парят в пустоте и держатся на одних магнитных полях других шаров, а иногда и слетают в дрейф холодным мертвым космосом без проблеска света и жизни… — Драматично щурюсь: — Жуть.       — Ну, он и правда ведет себя нехарактерно. — Высочество безразлично разводит руками: — Он парит.       — Всем бы твое восприятие, отвечаю.       — Неужели тебе страшно?       — Мне непонятно. Это хуже. — Воистину нет ничего хуже человеческой фрустрации.       С ноги. Если что, отрастет. Сфера расширяется в резком хлопке, нога вроде на месте. Глухая пустота без ничего и никого. Бесцветная невесомость. Чем-то напоминает ощущение провала за текстуры вселенной. На самом деле никак, что тут, что там. Дерьмо, ничего не вижу.       — Высочество! — звучит как-то немного отчаянно.       — Я здесь. — Он за спиной оказался, ладно. Спрашивает: — И что дальше?       Если я все правильно запомнил… часть «если» уточнять не буду:       — Дальше ты вглядываешься в бездну и впускаешь в сознание ветер. — Как бы невзначай для верности: — Живые в аду очень полезный ресурс.       Не хватало еще, чтобы Высочество спрашивал у меня и обо мне. Они адаптируется под временного носителя и пользуется его мышлением. Чем закончится использование конкретно моего — да как-то неохота проверять.       — Честно? Не хочу.       Нашел когда ломаться.       — Мы тут не на детском утреннике раздаче конфеток хочу-не-хочу! Высокие материи, а. Конец всего сущего, нет?       Проверка на красноречие провалена, машет пальцем:       — Из этого точно не получится ничего хорошего.       Нахрена тогда шел, за компанию? Весело, не спорю, но у меня нет терпения на эти игрища. За грудки и целую. Все для шокирующего дела, как еще потерять бдительность, если не от внезапного воздействия. Секундный порыв прижаться воистину порывистый. Чей — никто не утоняет. Учитывая, что мне хватает времени все это подумать, не такой уж и секундный.       Да, все еще здесь. Вот гад.       И здравствуй земля со всяким острым, давно не встречались. На ладонях остается рыжая пыль, лента оборвалась. Из желтого неба вырезаются очертания разбитого гнилья, скрипящего от ветра. Торчат оболочки кораблей из ржавых разводов на потрескавшейся от солнца земле. Кладбище кораблей так-то не в стиле Высочества, он больше по живым пейзажам.       В пыли скользит битое стекло, а в тенях другие, неразборчивые. Сидит не совсем Высочество рядом, и искать не пришлось. Смотрит сквозь никуда одновременно и повсюду. Представить сложно, а раз увидеть — не забудешь. Жаль, зеркала никакого нет, интересно глянуть себя в восприятии других. Особенно Высочества. Короче.       — Чья это память, Они?       — Неизвестно.       Все загадочней с каждым днем, целый Они мне звенит о неизвестном. Хотя все дело может быть и в вопросе вместе с носителем, фактор которого стоит учитывать. Включая «по-братски». Сейчас только удобнее рассядусь и интригански скрещу пальцы у подбородка; что заслужено, не отменишь. Например, мои понты.       — Значит, слушай сказку, Они. Однажды Жнеца убили уже в аду, а потом еще раз, и еще. Интересно как это совпадало со сменой власти и «случайными» адскими поломками. Всецелой зависимости с первым нет, со вторым — безусловно. Но она всегда возвращается в исходной форме, мама с папой убийцы прямо-таки зря старались. Первичность ее сознания обусловлена отнюдь не временем появления — его не существует вовсе.       — Последнее неверно.       Отрицающий неверное верным дед, попался.       — Хм?       — Однажды она жила.       Не совсем неожиданно.       — Три раза.       — Четыре.       Дает это приблизительно ничего, кроме финта «берешь и путешествуешь во времени, отменяешь отмену, и получаешь схлопыванием вселенной по ебалу». В любом случае, продолжим:       — Причина метаморфоз и возвращения — Сеятель.       — Да.       Есть у меня один вариант… два варианта.       — И так понятно, что случится при их одновременном убийстве, предположим, у кого-то есть способ убить что-то такое, что не умирало вовсе…       — Есть.       Вселенная делает по ебалу «хлоп» и в этом случае. Миры висят как есть и вымирают к хренам, пустота, энтропия.       — Их роль изначально для одного.       — Роли не должно было существовать. Это системная ошибка, устранение которой приведет к исчезновению самой системы.       Внезапно?.. Держи лицо, я, заходи с ежа на лопату:       — Узнать, чем обусловлена их связь невозможно из-за отсутствия записей.       — Следуй ее дорогой и увидишь.       — Угу, скоро как раз прогуляемся в одну сторону.       — Через три часа.       — Прям ровно.       — Представь.       Удивительное ощущение заканчивающегося времени, спустя столько-то, и рука дрогнула. Ого, можно начинать паниковать. Пока чешусь. Тени шуршат в тенях, раскаленная точка рисует лучи из распоротого борта.       — Слушай еще. Иду я, значит, берегом. И вижу кота. Который не кот. Глаза его пусты, но он все еще видит. Скорей всего, из-за памяти о том, как это делается. Он помнит обо всем, его помнят все. Роль осталась, а исполнитель не тот, поступает исходя из своих мотивов. Замены не произошло. — Да, нести дичь с серьезным лицом тоже навык. — То же самое может произойти и с ней, тут все дело исключительно в связи и чужой памяти. — Молчит. Без вопроса уж не обойтись: — Кого или что кот увидел последним своими глазами?       — Твоего уровня доступа недостаточно.       — Без заглавных «князь_14», проверочный вопрос — варится суп из семи зал…       — Такой логин недействителен.       Эх. Не узнать мне рецепт котофикации.       — Расскажи и ты мне сказку. О Высочестве.       — Записано: субъект «??» подходит как направляющий и регулирующий хаотическое поведение Номера семнадцать, использование возможно.       И кто тут теперь чья наживка, ха-ха. Плохой я.       — Давай по именам с доступом.       Заходят в условный бар [данные удалены], Пенек, Пушок, Соник и Лиса. Именные на основании клуба элитных семнадцаток. Муся на разливе, так как бар из аллеи пенсионеров. И говорит им [данные удалены]:       — Что-то херовый у нас режим, пацаны, обещали вам ого, а получили во, — читать как кукиш, — ничего толком не изменилось, а въебывать все так же приходится… — Сутки на шестнадцать, охренительное въебывание. — Но погодите бухтеть, есть у меня один хитрый план о равенстве и справедливой зарплате. И даже непохож на предыдущий, отвечаю, верьте, наебалова ноль. Задача пока одна — сообразить, реальны ли мои соображения насчет одного типа, которого случайно потеряли, хрен знает, зачем он мне, прикольно же будет, вы чего. За выгоду, конечно, всем будет хорошо, клянусь на этом жертвенном хорьке.       Муся всовывает башку в тайный круг, от натуги и лопает пара швов, гавкает:       — Так я ж их видел и ненавижу, отвечаю ответом! Сталкерил еще тогда, какой я омерзительный просто, хуже меня уже никого нет.       Так в клубе случилось временное пополнение на два. А потом клуб вовсе исчез, один за другим — кто-то начал заметать следы. Соник первый не усматривает за подлыми петлями, паника глаза заслонила, а работать же все равно надо. Поскользнулся на первомировом камне, с клетки случился перегруз — так и рассеялся. Следом улетает Пенек, документы выбрасывают не читая. Лиса бежит, чтобы не возвратиться. Пауки в Корреляциях очень голодные, сразу после лично моего планового: «Смотри, ублюдочный кот, жижа в трубе!» Муся только подсказал дорогу — еще одну, к очередному [данные удалены], который даже не Они и не находится ни на одной из предложенных мной плоскостей. Мысль есть.       Никифор… скорее побочная жертва для закрепления результата плана побольше, на который у меня точно нет доступа и по-братски, второй брат настучит больнее.       И узнали они о Высочестве…       — От тебя. — Того, который я.       — Не звени, ей я ничего не говорил.       — Она умеет читать, Семнадцать. Твоя рука, твоя мысль, твой почерк.       …а? Вот если я зажмурюсь, это все исчезнет и окажется галлюцинацией из ящика? Нет, нет. Сколь бы дикой не казалась вся послесмертная реальность — она безусловно реальна. Боль извечное доказательство, доходит сразу на первом выезде.       Небо пустое, жжется точно как лампа. Категория общие вопросы, раз уж я тут:       — Белки из последнего выезда.       — Данные о твоем последнем выезде отсутствуют, одни координаты. Три Этер 14-48-99-??-01.       А я помню пятые. Обратно врата не считаются, миры стареют только вперед, логично да. Стервятник вот тоже должен помнить, день вознесения от завистника до прихлебателя. Не последний видевший того Князя, но последний, кого видел я.       — Жнец там была.       — В расписании ее уходов и возвратов этот мир не значится.       Что ж. Загадочный злодей-демиург садист над белками градостроитель остается пока загадочным. Последний вопрос последнего вопроса:       — Главный вопрос, и не надо мне дичи о сорок два — где мы, когда?       — Мы вне времени. Всегда и никогда. — Не удивительно, что мужик двинулся с таким-то восприятием всего. — Ты и так знаешь, ямой эти воспоминания не задеты.       Ух. Знал ли? Осознавал ли? Я ли? Столько вопросов. Вот и причина:       — Не хотелось двинуться. Но. Сверху ничего нет, как так?       — Каждый видит свою сторону жизненной дихотомии. Вы оба видите смерть.       Логично, но понятнее не стало. Бесполезность духовной ходьбы по башке Князя определяется как средняя.       — Совет на дорожку?       — Ваше противодействие лишь оттягивает неизбежное. Неправильные действия всегда приведут к неправильному результату.       Н-да.       — Ладно, от души за все хорошее. Отпускай уже.       Отпускает нас обратно на берег. Берег и берег, серое небо, серое море, серый песок. И ничего сверх того. Значит, песчаная коса. Чье это, где — пока без понятия. Определяется отброшенным осколком великой конструкции гроздьев. Море князья любят чаще, чем можно подумать на самом деле. Скучали от засухи.       Высочество же не в состоянии сообразить, где он, кто он и что. Чешет голову. Можно и подождать, куда мне торопиться-то. Говорит, будто и не привык:       — Я был… повсюду. — Сфокусировался. — Странный опыт.       — Выветрится.       И опять идем вперед, главное шевелиться, да. О да, ходьба, никогда такого не было. Сейчас на фоне должно играть стеин алайв, блядь. Одни волны шуршат. Погнали:       — Убить ее можно и методом из списка, но она вернется из-за связи с Сеятелем. Убийство двух одновременно — категорически не вариант. Сама связь непонятного рода, о природе которой узнать можно только проследовав стопами Жнеца. То есть, сгонять с ней на выезд.       — Слишком опасно.       — Или так, или прощайся со вселенной. Выбора у нас нет.       Замолчал и задумался. Тяжелый процесс смирения, не иначе.       — А я знаю, где она будет… Упуская факт, что мне это сказала утка.       — Они тот еще шалунишка.       Еще получается, Высочество косвенно виновен в смерти тех выдающихся трупов. Лично я хотел бы такое знать.       — Значит, те семнадцатые, которых спихнули на Жнеца, тебя вернули и, скорее всего, из-за этого их и убили. Потому что открывать ворота преступление ого, за это прямо в яму без вопросов всех причастных.       Но почему никто не заметил?.. Открытие девятых не самая тихая штука — весь ад их механизм. Который охренеть как заметно вертится, черти слетают в пустоту, все ломается, ну очевидное преступление против архитектуры, слышное и у живых.       А я ничего такого не слышал. Никто не слышал.       Высочество заметно напрягается.       — Но он клялся, что никто из-за этого не пострадает.       — В аду-то? Сорок раз «ха». — Ой, нет, это было вслух.       Высочество поворачивается и разводит руками:       — Действительно, «в аду».       Вот и хватит меня копировать.       — Кто это был?       — Я тебе уже показывал.       Дед? Реально. Пора научиться верить не только личным спекуляциям из собственного опыта. Нет. Тут Высочество как не успеет спросить:       — Смотри, ублюдочный кот! — Сидит себе в песочке и незаметен из-за грязи. Когда-нибудь это должно произойти, тянуть некуда. — Познакомься со своим адским батей.       — Ты шутишь?       — Сейчас у него не лучшие деньки, но раньше он был вполне себе ничего.       Кланяюсь. В руках у меня кое-что есть. Теперь нет. Кот смотрит с дыр, а будто в душу. Смотреть у них семейное. Сложная неспрошенная тема исчерпывается сама по себе. По дороге дальше Высочество твердо убеждается в скверности моего юмора, избегая думать страшную истину — ха-ха, он сын ублюдочного кота. Не в нынешней форме, а объясняет, почему Кот не триггерится с сыновних морганий. Где-то в глубине и осталось кое-что от былого.       Родство скорее в духовной части — физиология и мертвые предмет отдельных многотомных трактатов для самых извращенных. Чисто физиологически от мертвого живого не получится. Но когда мертвый одерживает живой сосуд, получается вариация теоремы желе и медузы. Одним словом — фу, мерзость.       Труп так-то не испытывает желания потыкать мясом в другое мясо — если это не пальцы в глаза или вроде того. Загадочно, помимо нынешнего мотива сброса лишней энергии. Старый… Без понятия. Существует и теорема опрокидывающих ад антихристов, с возможностью воцарения, но кому нужно ваше надкняжество, если это сейчас функция подставного красивого личика для грибов вроде Стервятника. Должность теперь исключительно выборная. А вот раньше-то…       Высочество что-то сел.       — Что-то ты приуныл, — говорю ему, — только не говори, что ты случайно в кризис самоопределения. Упал.       — Ты не шутила.       — Нет.       — Как?       Чешу в затылке, ну понеслась:       — Э, ну, желе и медуза? То есть эти, цветочки и пчелы. Ну. Оба варианта.       Высочество прячет лицо в ладонях и очень тяжело выдыхает. Смотрит:       — Перестань, я серьезно спрашиваю.       Э-э, жил был прошлый Князь? Помогите. Яйцо большой мертвой птицы точно не вариант. Тоже сажусь, период времени на такое объяснение неопределенный. Двойные стандарты, да.       — Чисто биологически, твой родной отец все еще твой. Просто у тебя их два. — А он думал, откуда вся эта магия, не с неба же упала. Ну. Не физически. — Кот раньше был… моим начальником, не как Шапка. Его так-то мало любили, и искали любое средство убрать, а он был чертякой достаточно гулящим, всех своих детей и не считал. В списке не значится одного варианта для самого большого дяди над дядями, остальные не сработают. Кроме Жнеца, конечно, но никто не проверял. Угадать, какой собирались исполнить — несложно. — То, что это считается за суицид, грузить не буду. — Значит, тебя оставили в живых только из-за этого.       Часть о себе любимом из истории упускаю, там он уже был. Далеко не единичный случай, далеко не чисто для дядь, обычный старый способ продвинуться по карьерной лестнице без личных убийств: суицид через отпрыска. Убийство князей контрится небезызвестной ямой и заклятием, исполнитель улетает из существования, место проветривается. Выгода! Одной функцией и вариантом тут никогда ничего не ограничивалось, край возможностей для самых хитрожопых. Тем страннее живучесть и стабильность конкретно Жнеца с ее функцией.       Смотрит Высочество в никуда и кивает:       — Здорово, — это был сарказм. — Каждый день новое открытие.       — Зато ты теперь знаешь, что ад и твой дом тоже. — Хлопаю его по спине: — Да не нервничай, мой адский батя вообще гермафродит. Правда, умер. Погоды особо не делает. Чего в нашей жизни нет, того нет.       А ты думал, на убийство дальних родственников поставят хрена с горы. Только сторона пушки. Естественно, не единственное условие, а во многом определяющее.       Молчим. Сложная информация, согласен. Высочество смотрит в интересный горизонт и фыркает:       — Ебаное лицемерие. — Вот не понял. — И ты их всех убиваешь только из-за этого, только потому что ваши начальники не умеют сдерживаться. Без объяснений, без шансов, а единицы остаются из соображений ваших ебанутых хитрых планов.       Ну, не совсем верно. Слишком долгая, печальная история — даже не моя личная.       — Ты видел, что случается, если повременить.       — Им кто-то объяснял, как с этим справляться и контролировать? Или это тоже не входит в большую адскую схему? Не всем суждено заполучить личного учителя, как вижу. — Опять неверно. — Просто думаю: что, если бы тебе, или чьей подачи ты действуешь, вздумалось спрятать кого-то другого.       — Был бы кто-то другой. — Кто, как не я, тебе скажет, насколько ты реально важен, мужик. — Эгоизмом веет, Высочество.       Кто, как не он, скажет это:       — Видно, весь в отца.       Немного. Самую малость. Батя бы уже снес мою башку. Что один, что другой, оба за разные вещи.       Напоследок Высочество качает головой.       — Я не хочу, чтобы это было моим домом. — И замолчал.       Что ж. Другой я ему точно не нарисую. Вообще, зря он, происхождение так-то не выбирают. Что с ним делать уже личный вопрос каждого, отрицать или нет. Но оно и не обязывает быть мудаком по кровной линии, Высочество же не мудак. С моей наблюдательной точки, конечно.       — Зачем тогда возвращаться, если тебе тут так не нравится.       — Я вернулся ради тебя, а не остального.       Это я уже слышал. А это уже говорил:       — Меня так-то вообще не нужно спасать.       — Должен.       Сахарок, мне ты ничего не должен. Куда-то все не туда движется, а времени почти нихуя. Действую:       — Ну что ж, осталось только нож забрать, с чем я и сама разберусь, так что… можешь выдвигаться. — Да, я его тупо сплавляю, дальше только вопрос чисто моих дедоразборок.       Смотрит. И летят в меня часы, спокойно ловлю, рефлексы резче соображалки. Щелкают. Зачем они мне? Никаких, блядь, часов в моем доме, ненавижу часы. Секунду, дома-то у меня больше нет. Пространство забарахлило конкретно, волны зацикливаются в рваном движении и капля за каплей взмывают вверх, песок разъезжается по сторонам. Куда — определиться не может, гравитация сказала «бывай». Высочество все еще смотрит. И мелкий, и прыщавый, и нынешний. Все вместе в одном. Смотрят с интересом, ненавистью, и что бы то ни было в эти странные деньки. Старого никогда не существовало и не будет, живым Высочество определяется чисто по признаку «никогда не умирал».       Благословляю его в дорожку:       — Парадоксящий ты во времени сукин сын.       Я там буду.       Куда денется.       Исчез. Плащ слетает и падает вместе с обрывком ленты. Остальное запутавшееся очевидно тоже. Похолодало. Плащ за пояс, ленту в карман, нечего мусорить. А стрелки тянутся к восьми, словно это чертово время упорно приклеивается к зацикленной бесконечности. Не смешно. Если бы я считал, остается приблизительно полтора часа. Столько дел.       Смотрит на меня кто-то еще. Осудительно смотрит. Все-таки лысый. Ха. Затерт он документальным забытьем, но коллективное обожание все еще держит его здесь. видно, и что-то еще. Полуинтересный факт: документально мертвые предпочитают сразу сваливать.       Здравствуй, плащ я взыскал за аренду палки, гуляй. Лезвие навыкат — мне для дела, — говорю настоящему пастырскому Пастырю:       — Собака еще в обиде.       Пастырь имитирует вздох, идет дальше. Берет Кота под мышку и исчезает в мареве. У пацанов видно свой большой адский квест, а это была почти случайная встреча для глубокомысленного туманного диалога. Адские дроны, иногда гагарки — кружат, поганые. Была ли тут сейчас прямая трансляция для интересующихся — вопрос открытый. Палка не копье, а птицу сбивает. Остальные две резко сваливают.       Говоря о туманных диалогах и дедоразборках. Некто засевший ни в одной из известных плоскостей, согласно правилу староадского рудимента, собирается по востребованию и на смену — хтоничный дед дедов. Стоит помнить и спустя многие годы, вот единственно мое полезное знакомство, отвечаю. Только позови.       И для его вызова понадобится четыре вещи. Собственно, круг призыва, его же печать. Внутри топтаться не стоит. Жертва. Уже есть. Обвязываю одним обрывком ленты лапы, другим шею — для проклятой вещи, то есть, артефакта, без разницы. Кишки птицы в одну сторону, чтобы было ему из чего собираться, тушку в другую. И имя.       — Пурсон!       Заспавнился. Из нового — камень больше стал. Сверху дед с клюкой на коленях, думает мысли протяжностью в тысячелетие, а что ему еще делать. Как на нем грибы не выросли — загадка. Настолько неподвижен, и смена обстановки его не волнует. Тычет пальцем в подношение, пока еще сообразит.       — Дед, какого хрена, дед, блядь, тебе делать было нечего, да.       Ой, смотри, тут еще я есть. Чмокает. Птицу в карман, есть он это конечно не будет, а кому-нибудь да загонит на той же аллее пенсионеров. И только тогда снисходит:       — Номер семнадцать, как всегда не мешает вымыть рот с мылом.       — Быстрее к части «какого хрена».       — Приходит ко мне девица в красном, спрашивает у себя: «В комнату загоняют пятнадцать уток, сорок утят и одного кота. Сколько будет ног в комнате?»       — Ни одной.       — Она ответила верно. — Надо было заводить другой пароль. — И я ей помог. — В принципе, все объяснения, на которые можно надеяться.       Развожу руками, что тут еще поделаешь. С тем, пойду-ка отсюда, пока не доебался. Поздно, летит в меня кусок нефрита. Который утка. Ловлю. Нового там… есть. Полное святотатство, дед, осуждаю.       Вопрос на что и с кем менялся Высочество отваливается с типичным дедоворчанием:       — Мне его собачья жизнь ни во что не сдалась, а вот тебе сгодится. — Присваивая камень с кусками моей черепушки, логично присвоишь и то, и другое, да. Минус и вопрос палки. Говорил же — охуенный дед.       — Что он тебе обещал?       — Ничего существенного.       Определи «существенное», блядь. Не определяет. Стучит клюкой по камню — так его пробуждает, куда мшистее деда. Отделяются от глыбы лапы и плоская башка — вот тебе каменный медведь, средство не ходить. Обходит. На боку инструкция к деду, изначально ложная, чем ему и нравится.       Ворчит на прощание, приправляя нехарактерными ему псовыми:       — Никак не пойму твоей безосновательной предрасположенности к этому сыну собаки.       Сейчас будет актер без оскара. Руку на сердце, где оно там:       — Откуда ты знаешь, дед, может это романтическая любовь.       Дед смеется только в одном случае: кто-то несет полную дичь. И закашлялся, бедный. Давится он вороньими хрипами до самого горизонта. Согласен, смешно. Так-то да, Высочество деду серьезно испортил преподавательский рейтинг. Учителя всегда отвечают за объебы своих учеников. Ответил и дед. Это ему не то чтобы понравилось.       Но Высочество такой сахарный мальчик, отвечаю. Сахарный, а вкус силы еще слаще, щекочется раскалившимся светом — все распадается на элементы. Исчезает. Хоба, я у Собаки. Ведь, понимаешь ли, если дед что-то дважды повторяет — значит это… что-то.       А Собака весело гуляет в сторону адского филиала икеи — стильно, стеклянно, сверкает, — соседей же больше не будет, можно и расположиться как душе угодно. Осуждать не за что.       Собаку к стенке:       — Что ты там видишь?!       — Где, конкретизируй!       С пальца вверх:       — Там!       Собака дергает головой и хмурится. Преимущество взаимодействия двух крестников деда в полном взаимопонимании. Почти. Резко соображает:       — Звезды. Они мерцают. Они живы. Мы не очень, ты опять чего-то обожралась, я не понимаю, чего нервничаешь? Все это видят, все!       Один глаз желтый, второй зеленый с вертикальным зрачком. Что последним увидит этот кот, точно не меня.       — Хочешь извинительный бутер?       Машет руками:       — Не хочу! Опять свою ерунду выдумала!       Еще как выдумал.       — Я его себе припасла.       Собака задумчиво хмыкает.       — Чисто себе?..       — Воистину не пойму, что у тебя за сложные отношения с моей едой, но да, себе.       — Гони.       Собирается из щелчка. Собака видит слово огурчиками, и не рад, только глаза закатывает. Подмигиваю. Сделка-то заключена.

*

      Я тоже это увижу.

*

      Известные общественности одним результатом вещи — самые страшные и гнетущие. Заходят затемно черти в штатском к соседу, на утро — тишина. Известен только результат — освободившаяся жилплощадь. С тем, задранный коврик на сплетнях растет в длинные коридоры и выпущенные кишки во имя продуктивности, кишки со временем вырастают в сотни казненных инакомыслящих, только тихо, никому. Высылают соседку на чужую территорию учить чужой идеологии. Тихо исчезает — находят пустую оболочку в лесу. Фантазия обязательно поселит там кровожадных врагов.       Мистификация и страх. Не будет ничего эпичнее таинственного исчезновения, коллективная фантазия дорисует всю историю из деталей, лучшее оружие любого режима. Соседу точно пятки там не массировали, в тех темных длинных коридорах. Соседке не чайку наливали в лесах. Неудобно думать уже не станешь, станешь злиться в удобном направлении и очень удобно бояться: своих, и чужих.       Страх. Естественная реакция на заросли и кромешно темные уголки. Избавь человека ясности, фантазия нарисует ему затаившихся хищников. Потому что… мышь. Вот тебе и повод въебывать сутки на шестнадцать — командировки не в счет, — вот тебе и причина ненавидеть. Отрицать очевидное, оно ведь непонятно-темное, сложное, воображать исчезновение тех теней, воображать себе смысл и причину.       Ее функциональность в реальности — вопрос десятый, у тебя еще предыдущая шишка не сошла. Играй в их игры — останешься целым. Но это вот совсем не гарантия, игру меняют и без тебя. Не знал? Твои проблемы. Несправедливость тут определяет только точка зрения. Естественно, не твоя. Соседа никто не спрашивал, чертей в штатском не спрашивал, не спрашивал и соседку. Вот задание, вали делай.       И делают.       Уход со Жнецом обладает атрибуцией того же мутного исчезновения. Никто не знает, что там такого страшного, а обязательно боятся, сочиняя о сотнях мясных крюков и прочей эквивалентной расстрельной дичи. Никто не видит, как с ней уходят и когда, куда. Достаточно, чтобы начать падать на измену. Фильмов в аду не покажут, но и зачем, сосед соседа рассказывает интереснее.       Собака наплел с три горы.       У меня же есть уникальная возможность узреть-поучаствовать! Крюков, надеюсь, не будет. В чем их смысл кроме зрелища марки двадцать один плюс с хреновым актером в главной роли, которому не заплатили за крики, и вообще хоть какое воображение боли. Да и из зрителей один Жнец — не самая заинтересованная аудитория.       В том, как Собака жует бутерброд, я тоже не заинтересован, а идти и все равно больше некуда. Крошится он на прощальные носки, Собака есть Собака, короче. Верчу свой белый билетик, не думаю.       За соседним столом черти ковыряются в контрабандном полароиде, пытаясь его заставить работать на адской батарейке. Вертят они размытую фотографию, выбрасывают к остальным, вообще непонятно как так выходит, да. Но ты не можешь запечатлеть что-то не переламывающее свет. Может и дойдет. Срывает ветром неудачную попытку в космическую пустоту, улетает. Вот и упадет она в какой-нибудь мир, чтобы взрастить фантазию размытой неведомой ебаной хуйни, на которую потом бригаду будут отправлять.       Черти необучаемо пытаются еще раз.       Билет чернеет. Дамы и господа, акт мистического исчезновения мистического меня — прямо с улицы. Собака только пригнулся, кусок под ноги упал.       Бах, пепел.       Замерз горизонт, замерзло небо, бесконечная ледяная корка — бесконечна. Под ледышками багровое зеркало. А вот и Жнец передо мной. Отклонила голову как птица, смотрит невыразительно-блеклыми глазами. Сверху вниз. Даже не моргает. Не моргаю тоже — рано. Руки за спиной, там сейчас крюки, да?       Я и спрашиваю:       — Вот и сейчас ты решаешь смести ад. Не вчера, не столетие назад, сейчас? — Ко всему подождала, пока я тут свои дела распетляю и всем скажу бывай, воистину тактичность. — И еще предупреждаешь во всеуслышание. Интересный способ проворачивать хитрые планы.       Глянь, отвечает:       — Плана нет, просто даю им время попрощаться и возможность смириться. К тому же, любопытно, что они выдумают на этот раз. — Говорить о любопытстве с таким выражением лица как-то удивительно.       Еж и лопата, никогда не сдаюсь:       — Для записи: ты, как бы, не можешь убить всех, и не с точки зрения «морали» — это просто невозможно.       Жнец пожимает плечами.       — Они верят в обратное.       И не поспоришь, верят. Функциональность веры очень спорная.       В руках у Жнеца не крюк, но короткий обычный нож. И не обманывайся, по случаю эта хуйня вырастает до двухметровой рельсы — у каждого свои заебы по инструментам. Почему не у Жнеца? Режет она свою ладонь одним росчерком, сорвавшаяся капля бьет зеркало на трещины.       Жнец почему-то медлит.       — А что случилось с мальчиком из твоей истории? Он когда-нибудь принял последний дар?       Авторское признание, пацаны, фанбаза растет до целых двух.       — Нет.       Дает нож и мне. Стоит зажать, лезвие колется, логично. Тот кто сказал, будто творчество помогает пережить травмы, заслужил от меня с ноги в челюсть. Возможно, необоснованно, но, а я тоже человек и имею право на неадекватные импульсы. Травм сейчас стало только больше.       Жнец сегодня прям в ударе:       — Жаль, они с чертом бы мило смотрелись вместе.       Для драматичности момента, режусь с размаху. Кровь-не-кровь застывает на полпути, хозяин дома реально ждет ответа.       — Черт вырезал его семью, так что, не думаю.       — Люди, что с них возьмешь, кроме обид.       Сытное мясо, например.       Трещины расползаются паутиной. Возьми Жнеца за руку, увидишь, что на дне кровавого озера. Отсутствие дна.       И я опять тону.
Примечания:
Все, я ушел чилить до апреля.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты