Причина

      Внятно объяснить сестре, что видела Леона, и почему им пришлось на сутки уйти из Академии в срочном режиме, казалось невозможным. Но лгать Стефани она бы не стала, особенно, в подобных вещах, так что разговор вышел долгим. Отец вернулся домой поздно, намерено задерживаясь на работе как можно дольше, только чтобы не поссориться вечером со своей дочерью снова. Им явно нужно было немного времени, чтобы все обдумать. Но когда мистер Голден не увидел дочерей дома, он тут же проклял собственные мысли, которые оказались материальными. На столе на кухне лежала записка: «Встретимся в 2007-ом, люблю тебя».       Возвращение в Академию, даже спустя жалкие сутки, ощущалось так, будто сестры скитались долгие годы. В доме ничего не изменилось, но все казалось чужим, холодным, отталкивающим. Стефани казалось, что, если она коснется маленькой ладонью перил, ее обожжет холодом. Леона итак не свыклась с этим местом, поэтому, вероятно, ощущала это давление не так сильно, как ее сестра. Стефани правда было здесь почти комфортно – в последние дни перед побегом точно. Но теперь все изменилось, и этот мрачный проклятый замок казался еще более небезопасным.       Бен не увидел в ее прекрасных голубых глазах ни искр радости, ни искр даже призрачной надежды. Стефани казалась потухшей, а взгляд ее был мутным, как у мертвецов. И даже мягкие светлые волосы казались теперь высохшими, как солома, которую вот-вот бросят в печь. Когда Бен только услышал, как открывается входная дверь, когда он только увидел ее, ссутуленную, сжавшуюся под боком у сестры, он хотел – правда хотел с ней поговорить. Но чем ближе она подходила, чем дольше смотрела на него так, будто скоро расплачется, тем меньше у Шестого было веры в то, что этот разговор вообще окажется уместным.       Ее сестра, будучи, наверное, одним из самых сильных людей, которых Бен встречал, напротив, шла уверенно и держала Стефани под руку так, будто она – сокровище, которое никто не посмел бы у нее украсть. Это не был взгляд собственника, это не была ревность, это был внутренний позыв защищать ее любой ценой. И Бен был готов поклясться, что Леона сделала бы буквально все, что угодно, чтобы Стефани была в безопасности – эмоциональной в особенности.       Бен отступил на шаг назад, интуитивно вставая так, чтобы ближе к нему проходила не Стефани: как будто лучшее, что он теперь мог сделать для нее, это держаться подальше.       – Кажется, у Ромео проблемы, – раздосадовано отметил Четвертый.       – Отвали, Клаус, – бросил Шестой, собираясь уйти отсюда подумать как можно дальше.       – Я слышу такую фразу от Пятого, когда он не хочет признавать, что я прав, – вдогонку крикнул Клаус, и после этого дверь гостиной шумно хлопнула.       Диего не мог отделаться от мысли, что что-то ускользает от него. Стойкое чувство приближающейся трагедии не покидало его уже неделю, хотя Второй никогда не причислял себя к числу тревожных людей. Паранойя в их семье была уделом Пятого, но точно не специализацией Второго. Тем не менее, гулкое биение сердца и частое дыхание сопровождали Диего постоянно. Он будто играл в чью-то фееричную игру, будто был обманут, но не знал, кем, когда и как именно.       – Куда ты собираешься? – спросил он, застав Лайлу в прихожей их небольшой квартирки. Насколько Диего помнил, сегодня у его девушки был выходной. Не то чтобы они что-то планировали, но она не предупреждала, что куда-то пойдет. И, честно говоря, все выглядело так, будто она пыталась смыться из дома без лишних разговоров.       – Сегодня у Эллисон просмотр её нового фильма в предварительном прокате. Она позвала меня с собой, – объяснила Лайла так, будто в этом не было ничего особенного.       – Туда можно провести только одного человека, – насторожился Диего, складывая руки на груди. С каких пор Лайла и Эллисон подружились?       – Слушай, не будь таким злым. Вообще не понимаю, чем тебе так не угодила твоя сестра. По-моему, она хорошая, – Лайла недовольно поморщилась, будто в поведении Диего усмотрела некоторое невежество.       – Хорошая, как же, – саркастично усмехнулся он, но свою мысль до конца все-таки решил довести. – Ваня должна была пойти с Эллисон.       – Да? – Лайла обернулась, удивленно вскидывая брови. – Она мне не говорила, – женщина задумалась. – Может, у Вани дела? Она вроде скоро выступает.       – Ты знаешь о планах моих родственников больше, чем я, – заметил Диего, внимательно всматриваясь в то, чем занималась Лайла. Впрочем, ничего необычного она и не делала: просто выбирала, какую куртку и обувь надеть.       – Я и общаюсь с ними больше, чем ты, – подметила Лайла, улыбаясь. – Тебе нужно быть с ними помягче.       На это Диего только закатил глаза: уж учить его взаимодействовать с братьями и сестрами его точно не стоило. Как минимум потому, что это его раздражало, а еще – было бесполезной тратой времени. Потому что Второй был убежден, что ничего не заставит его пересмотреть свое отношение к некоторым членам его семьи.       – Ладно, я побежала, иначе опоздаю, – Лайла быстро чмокнула его в щеку и, схватив с тумбы сумку, выскочила за дверь.       – Развлекайся, – бросил вдогонку Диего и закрыл за ней дверь.       – А где Диего? – вместо банального «привет» спросила Леона, проходя в спортивный зал. Пятый, уже полностью укомплектованный в спортивный костюм для тренировок, только пожал плечами, так и не обернувшись. Кажется, он был занят разглядыванием инвентаря, которым они располагали. – И что это значит?       – Значит, что я не знаю, – просто ответил Пятый и, наконец, обернулся к ней. – Он просто сказал, что у него дела. Так что сегодня будет тренировка, а не детский сад.       – Очень смешно, – Леона закатила глаза и поставила на лавочку бутылку с водой.       – Нужно будет выставить вам с Диего персональный счет на все, что вы мне здесь успели сломать, – как бы невзначай бросил Пятый, усмехаясь. Леона сощурилась и остановилась, внимательно его осматривая: что-то было не так. Он был как-то необычно спокоен. Слишком спокоен. В голове у студентки крутилось только нелепое и неуместное в отношении Пятого слово «мягкий». Примерно таким же он был с Ваней – Леона как-то раз застала их диалог и видела, с какой осторожностью и слабой тревогой Пятый смотрел на сестру. Не то чтобы Леона претендовала на такое отношение или сочувствие… Но после того, как она сбежала отсюда с сестрой, Пятого как будто подменили. Он выглядел очень задумчивым. Брать на себя слишком много Леона не стала бы, но было очевидно, что после этой ситуации Пятый явно что-то переосмыслил. Правда пока не было ясно, хорошо это или плохо.       – Ладно, сегодня у нас только рукопашный бой, – объявил Пятый, отбрасывая сломанную на прошлой тренировке палку. Он прошел через зал и остановился в двух метрах от Леоны. – И без способностей.       – Как ты поможешь мне узнать о моих способностях, если я не буду их использовать? – в ее интонации явно считывался скептицизм.       – Я думаю, что твои способности эволюционируют вслед за всем остальным. Тебе нужно идти от обратного, – объяснился он. И, предвещая ее следующий вопрос, продолжил. – Я имею в виду твою физическую подготовку и твой разум. Твоя способность не то же самое, что способности кого бы то ни было из нас. Предвиденье работает в твоей голове, и кроме судороги и пустого взгляда на несколько секунд – больше нет никаких внешних подтверждений твоей силе. Все это только в твоей голове.       – Я это итак знаю, – выдохнула Леона. – Идти от обратного… Если развивается мое тело, то развивается и моя способность. Ты это имеешь в виду?       – Твоя способность не развивалась раньше, потому что она была «в спячке». Ты же не тренировала ее, так? Да и спортом ты не особо занималась.       – Ну, спасибо, – Леона закатила глаза. Она знала, что ее физическая подготовка всегда оставляла желать лучшего.       – Чем крепче твое тело, тем сильнее твоя способность проявляет себя. Теперь ты можешь выдержать больше. Поэтому мы попробуем просто тренироваться и посмотрим, что будет.       Леона кивнула, соглашаясь с тем, что все это звучало вполне разумно. Она не думала об этом под таким углом и все время на тренировках с Диего только слепо использовала свою способность, пытаясь понять ее, думать о ней, но, возможно, не стоило. Возможно, ей наоборот, нужно не думать о своей силе совсем, чтобы высвободить ее.       Они решили начать. Без телепортации с Пятым было драться будто бы еще сложнее, потому что он все время находился неподалеку и все время наносил удары, не беря передышку. Леона без использования предвидения отхватывала гораздо больше, чем обычно, но что-то было не так, и она не могла объяснить это словами. Что-то повисло в воздухе, отбрасывая на нее и на Пятого тень. Тень, похожую на недомолвки, недосказанность и смятение.       Его удар рукой и удачный блок от Леоны – она схватила его за запястье и попыталась прокрутить вокруг себя, но не хватило силы. Пятый выкрутил руку и поставил ей подсечку, тут же сбивая с ног. Леона рухнула на пол, больно ударяясь ребрами, но прежде, чем Пятый успел бы схватить ее, она откатилась в сторону, и его руки остались на полу там, где она только что лежала. Когда он повернулся, Леона уже замахнулась ногой, чтобы ударить его по лицу, но Пятый упал на пол, и ее нога пролетела сверху. Он встал с пола с прыжка и резво обернулся – Леона тоже уже стояла на ногах.       – Ты поддаешься, – в ее голосе прозвучала досада. Пятый усмехнулся, разминая шею.       – Иначе бы я тебя убил.       – Как тогда? – вдруг спросила Леона и тут же пожалела об этом. Теперь она начала понимать, что было не так. Это не было изменение в Пятом – это было изменение в ней самой. Чувство, что она не проговорила это, не прожила эту обиду. Он остановился, и лицо его мгновенно помрачнело. Леона привыкла, что обычно Пятый злился, но сейчас он не был зол – он был подавлен.       – Я вышел из себя на тренировке тогда. Ты видела то, что могло бы случиться. То, что я хотел сделать, но не сделал, – объяснил Пятый, но поднимать взгляд на Леону не торопился. – А потом ты видела, как я пришел к тебе в комнату ночью и проткнул ножом матрас твоей кровати. Но не потому, что я пришел убить тебя. Тебя там не было, и в твоем видении тоже.       – Что ты хочешь этим сказать? – напряглась Леона, пытаясь отдышаться после их спарринга.       – Ты не просто видишь будущее. Точнее, ты его вообще не видишь. Ты видишь то, что хотят сделать другие люди. Считываешь их побуждения и желания. Это не ясновидение и не пророчество. Это эмпатия.       Студентка застыла, в моменте осознавая то, что только что услышала. Это звучало потрясающе логично, но, в тоже время, крайне непривычно. Эмпатия? Леона и не подозревала, что все могло быть вот так. Используя свою способность, она всегда сосредотачивалась на том, что ей нужно что-то предвидеть, что-то предсказать, но она никогда не думала, что ей просто нужно попытаться услышать побуждения другого человека, настроиться на его волну.       – Сегодня ночью…– вдруг начал Пятый, делая осторожные шаги в ее сторону. Он поднял на нее взгляд и выглядел почти так же, как пару дней назад, когда пришел к ним в дом после их со Стефани побега. При упоминании прошедшей ночи Леона растерялась мгновенно, – …что тебе снилось?       От такого внезапного и такого прямого вопроса дыхание у Леоны остановилось, следом останавливая ненадолго и биение сердца. В ушах у нее зазвенело, а ладони сжались в кулаки. Студентка пыталась взять себя в руки и успокоиться, но картинки перед ее глазами всплывали непроизвольно.       Темно. Холодно. Леона просыпается в полуподвальном помещении, напоминающем заброшенную тюремную камеру. Она, как больная и агрессивная пациентка, прикована к железной кушетке, завязана ремнями вдоль и поперек. Во рту стоит вкус железа и еще чего-то кислого, вокруг губ – сухость. От носа и вниз через подбородок и по самой шее – дорожка из запекшейся крови. От пота, влаги и крови к лицу прилили короткие волосы. В воздухе стоит резкий неприятный запах химикатов. Перед глазами все плывет, так что она с трудом может разглядеть хоть что-то дальше пары метров от себя: широкое пустое помещение, одинокое маленькое окно под потолком, за дверным проемом виднеются трубы у стены, а рядом – табуретка и старый деревянный стол, на нем – многочисленные лезвия и зажимы. И все в крови. В ее крови.       – Я не слышала голоса, не видела даже фигуру. Вообще никого. Я помню только, что у меня было много небольших порезов и еще, кажется, были отбиты пальцы, – ее руки дрожали, и она обнимала себя, пытаясь успокоиться. – Как ты узнал?       – Ты кричала во сне, – Пятый остановился в метре от нее и внимательно осмотрел, будто проверяя, нет ли на ней на самом деле следов увечий, как в ее видении.       – Почему Стефани не поговорила со мной? Ее комната рядом. Она должна была слышать.       – Я попросил, – Пятый прекратил оглядывать ее, убеждаясь, что пока что Леону никто не пытал. – Потому что подумал, что твоей сестре не понравится то, что ты ей расскажешь, – в этом он был чертовски прав, потому что Леона весь день придумывала оправдание своему крику на случай, если сестра спросит ее, а она точно бы спросила.       – Мы не можем так больше бегать. Теперь я даже не знаю, от кого мы бежим, – Леона отступила, чувствуя приближающийся приступ паники. Ее сердце от страха нещадно застучало в груди, угрожая вырваться наружу. – Нам нужно домой.       – Теперь это ваш дом, – вдруг сказал Пятый, убирая руки в карманы брюк. Леона знала его этот жест – он напряжен и очень близок к состоянию «напуган».       – Ты же сказал, что вы с Клаусом нашли способ вернуть нас обратно.       – Все не так просто, – он посмотрел ей прямо в глаза. Наверное, для большей убедительности. – Учитывая твое видение, возможно, вас придется оставить здесь, – договорил он, и в этот раз Леона отчетливо прочитала в его глазах беспокойство. Пятого редко можно было увидеть таким, потому что почти всегда ситуация была под его контролем, но сейчас это было, очевидно, не так.       – Это касается только меня, – вдруг сказала Леона и в два шага оказалась рядом с Пятым, хватая его за плечи. Он вытащил руки из карманов и перехватил их – скорее на уровне инстинкта. – Обещай, что вернешь Стефани домой, даже если придется вернуть ее одну. Обещай мне! – голос Леоны зазвенел, как сталь раскаленного меча под ударами кузнеца.       Так не должно было быть. Они не должны были оказаться здесь. Стефани не должна была потерять семью и жить с чувством вины до конца дней своих. Леона не могла допустить этого. Стефани этого не заслуживала.       – Ваня сказала мне кое-что, – Пятый отцепил от себя руки Леоны, пытаясь заставить ее расслабиться. Это не было похоже на успокоение, да и он не был способен на поддержку, но сейчас Пятый чувствовал, что должен говорить с ней – должен заставить ее остаться здесь, с ним, в этом зале, а не утонуть в своих страхах. Иначе бы Стефани потеряла сестру навсегда. А Пятый не хотел видеть, как рушится на глазах жизнь кого-то еще – такого же потерянного и раздавленного чувством вины, как Ваня. Или как он сам. – Дай себе возможность жить.       – Я давала, – ответ показался Пятому таким неожиданным и быстрым, что он даже опешил. Когда Ваня сказала ему что-то такое, он на пару минут подвис, но Леона как будто уже это слышала, как будто уже думала об этом. Она отошла назад и стянула с себя толстовку, оставаясь в футболке. – Я столько раз давала себе шансы выжить, Пятый, – ее голос дрогнул, и тогда Пятый проклял свои попытки воодушевить ее – Леона плакала, а он уж точно не собирался тут кого-то утешать.       Когда взгляд его, наконец, проскользил по ее рукам, Пятому показалось, что он начал задыхаться, а потом – что его сильно ударили по голове, да так, что картинка перед глазами пошла пятнами. За весь этот чертов сумасшедший месяц он ни разу не видел Леону не в толстовке или кофте с длинным рукавом. Раньше он не обращал на это внимание, но теперь он понял, в чем было дело: ее руки были усыпаны шрамами. Но не теми, которые оставляют на себе люди сами, пытаясь справиться с душевной болью. Нет, все они были разными. Пятый достаточно проработал в Комиссии, достаточно выживал в апокалипсисе, чтобы разбираться в том, чем оставляют такие следы. Где-то это кухонный нож, где-то – осколок стекла или керамики, в других случаях – тупой предмет вроде молотка, но которым ударили достаточно сильно, чтобы лопнула кожа. Шрамы были стянутыми, небольшими, и оттого было еще страшнее: Леона итак была очень молода, тогда сколько же ей было, когда она пережила все это?       «Почему ты сбежала?»       «Потому что… Потому что я испугалась.»       – Четырнадцать, – сказала она, всхлипывая. Чувствуя, как становится слабой, открытой, уязвимой тогда, когда не стоило бы и явно не перед тем, кто бы это оценил. Впрочем, может, именно это ей и нужно было – сказать кому-то, кому было бы абсолютно наплевать. Кому-то, кто не задаст лишних вопросов. Кому-то, в чьих глазах она не прочитает жалость. – Она пыталась убить меня четырнадцать раз. С того момента, когда я впервые пришла к ней и сказала, что видела, как моя няня вместе со мной переворачивается на машине. Мне было пять лет, – Леона снова обняла себя руками, чувствуя под пальцами неровности кожи. – Я сбежала, не стала садиться в машину. Я пыталась предупредить ее, но она поехала и разбилась. А моя мать решила, что это из-за меня. Она пыталась убить меня столько раз, но я каждый раз давала себе шанс жить. Я живу в долг у смерти всю свою жизнь, – она почти шептала. – Представь себе, какого это: жить, зная, что женщина, родившая тебя, не планировала детей, что ей это не нужно. Жить, зная, что ты – ошибка. Что из-за тебя молодая и перспективная девушка вынуждена была срочно переехать, растить ребенка, пытаться свыкнуться со своей новой ненужной ей ролью. Пыталась думать, что ее ребенок, пусть он и родился не пойми как, нормальный. Но в итоге вскормить на себе монстра и не иметь возможности избавиться от него. Чувствовать бессилие и ужасно пить, уничтожая свою жизнь.       – Это не твоя вина, – неожиданно даже для самого себя, сказал Пятый. Так, вроде бы, говорят в таких ситуациях.       – Я в это не верю, – призналась она. – Сколько бы я не думала об этом, я не верю в это, хотя очень хочу. Поэтому я прошу тебя еще раз. Только теперь обещай мне, слышишь? – голос ее с шепота перешел на более звучный, и продолжал повышаться с каждым сказанным словом. – Верни Стефани домой. Я многое пережила и переживу еще, если будет нужно, но она… я не дам ей проходить через такое.       Пятый выдохнул, ощущая собственное бессилие. Что-то в нем говорило, что это неправильно. Что-то человечное, что еще пряталось в нем, говорило, что Леона не права, что она не виновата, что она не выбирала рождаться и уж точно не заставляла свою мать вести себя так. И, в тоже время, он прекрасно понимал то, о чем она говорила, потому что он был таким же. Пятый никогда не заботился о своем счастье или комфорте – это было навязчивым жужжанием, только отвлекающим от по-настоящему важных вопросов вроде счастья и комфорта его семьи. Ваня дала ему толчок подумать о том, что у него тоже есть право на счастье. Очевидно, Леоне тоже нужна была своя Ваня для этого. Пятый не был тем, кто мог бы повлиять на нее, и сейчас он вообще не был уверен, что есть хоть кто-то, кто сможет. Леона виделась ему запертой в собственных страхах и чувстве вины еще больше, чем был заперт он. И это было по-настоящему страшно, потому что тот, кого ничто не держит, не будет бороться. А ниточка между Леоной и Стефани будто становилось все тоньше и тоньше с каждой минутой. И почему-то Пятому казалось, что Леона отдалялась от нее намерено: чтобы прощаться потом не было так больно.       – Давай прервемся ненадолго, – предложила Леона, стирая со щек слезы. Почему-то Пятый был уверен, что в туалете, куда она направилась, она не будет плакать – будет заставлять себя глотать тоску и терпеть боль, и вернется к нему, снова усмехаясь, будто ничего не произошло. Удивительно, как хорошо можно узнать человека за жалких четыре недели.       От всех этих судебных разбирательств, бесед с психологами и бесконечной бумажной волокиты по поводу родительских прав, у Эллисон голова шла кругом. Когда, казалось бы, все уже начало налаживаться, и у них с Клэр появились первые успехи в восстановлении отношений, все вдруг разрушилось в один миг.       Третья сидела в баре, выпивая очередной шот, и думала – очень много думала о том, что сделала не так, и как теперь ей это исправить, и возможно ли это вообще. Может быть, если бы не ее обостренное чувство вины перед собственным ребенком, если бы не комплекс самозванца, взявшийся, правда, не из воздуха, она бы поняла. Эллисон не глупая, она точно бы поняла, что дело было не в ней, и ее отношения с Клэр не разрушались «в один миг». Это было методичное, постепенное и аккуратное стачивание ножек табуретки – понемногу каждую ножку спиливали, не забывая прятать опилки. А потом – да, все рухнуло.       – Так, думаю, тебе хватит, – на барный стул рухнула Лайла и забрала из рук Эллисон очередной бокал с чем-то явно покрепче вина. Третья уже даже не сопротивлялась. – Ты же не из-за Клэр так?       – Поссорилась с Ваней, – кивнула Эллисон. – Потеряла одну семью, так и вторую теряю, – она вымученно усмехнулась.       «Когда нужно заслуживать доверие, обычно, это тяжелее всего сделать. Тебя не понимают, отвергают, тебе не верят, игнорируют, практически вычеркивают из своей жизни. Я… примерно понимаю, какого это»       «Ваня, у тебя нет детей, ничерта ты не понимаешь»       – А что не так? – Лайла деланно удивилась. – Тоже мне, повод для обиды. У тебя вообще-то брак разрушился, а муж – отобрал дочь и промыл ей мозги. По-моему, достаточное оправдание для резкого ответа. Она тоже, нашла что сказать.       – Она хотела помочь, – сказала Эллисон, чувствуя, как от выпитого ее уже подташнивает.       – Если она хотела помочь, ей нужно было быть с тобой, а не говорить, как она тебя понимает, – Лайла покачала головой. – Я довезу тебя домой.       – Не нужно.       – Тогда вызову такси, – настояла Лайла, встала из-за барной стойки, вытаскивая телефон из кармана, и отошла в сторону. – Даже ничего не пришлось делать…– выдохнула она, улыбаясь каким-то своим мыслям.       Бен не мог отделаться от мысли, что им со Стефани жизненно необходимо поговорить. Когда три дня назад они с Леоной вернулись в Академию, Шестой был уверен, что больше к Девятой даже не подойдет. Не потому, что она попросила, или потому что он не хотел – нет, он хотел, и Стефани не обмолвилась с ним и словом. Тогда он был уверен, что это плохая идея, просто ужасная. Он был уверен, что продержится, что выдержит эту недосказанность, отсутствие точки в их взаимоотношениях, но домыслы съедали его заживо, заставляли не спать по ночам, в тщетных попытках отогнать от себя тревогу.       «Леона сказала, что они собираются прогуляться, кажется, в районе Леммон авеню. Стефани вроде будет ждать ее там», – помнил Бен слова Лайлы, сказанные пару часов назад: она приехала в Академию, чтобы найти Диего. Тот тогда тренировался с Пятым и Леоной в спортзале.       И Бен поехал: прямо туда, не собираясь ждать. Но на месте Стефани не оказалось. Он прождал почти полчаса прежде, чем увидел знакомую макушку в толпе прохожих. Стефани правда была не одна, а с Леоной – но потом Бен заметил еще кое-кого. Рядом с девушками шел мужчина в преклонном возрасте. Не трудно было догадаться, что это был их отец. В руках у Стефани был букет цветов. Кажется, хризантемы. Только тогда, когда они повернули, переходя на другую сторону улицы, Бена прошибло осознание: они шли на кладбище Грин-Вуд.       Потребность в разговоре исчерпала сама себя, и Шестой сразу подумал о том, что вот теперь это точно очень плохая идея. Но ноги понесли его следом. Он просто убедится, что Стефани будет в порядке, что она не задохнется в паническом приступе прямо на могиле матери. Просто посмотрит со стороны.       Конечно, Стефани плачет: падает на колени перед надгробием; сжимает холодный мрамор маленькими пальчиками, будто это совсем еще ребенок, что, впрочем, недалеко от истины. Содрогается, навязчиво бормоча себе под нос многочисленные «прости меня, мама» и «я не хотела». Отец и сестра стоят в стороне и не мешают – просто не смеют вмешаться. И Бен тоже стоит за сухим и безжизненным деревом – стоит, будто сам врос в землю. В груди щемит сердце от осознания собственного бессилия перед открывшейся картиной. Он бы сделал все, чтобы облегчить Стефани это бремя, но что он мог?       – Я ненавижу это место, – надрывно сказала Стефани, вставая на ноги. Леона, которая до этого момента старалась держаться, теперь посмотрела на сестру со страхом. – Ненавижу это время, ненавижу! – она кричала. – Это ужасно. Здесь ужасно все! Не хочу оставаться здесь ни на один день! Я хочу домой! – ее круглое личико уже покраснело полностью, а слезы остались на щеках блестящими дорожками.       – Стеф…– Леона понимала, что сейчас неподходящее время, но и врать сестре она тоже не смогла бы. – Они делают все возможное, чтобы вернуть нас.       – Мы тут уже месяц, и ничего не произошло! Им просто все равно!       – Это не так, – возразила сестра. – Не все равно Бену как минимум.       – Да какая разница! – Стефани всплеснула руками. – Его «не все равно» ничем не помогло и маму не вернуло. Не хочу даже говорить о нем! Обо всех них!       Бен отступил на шаг, чувствуя, как боль распространяется по венам от сердца – к каждой мышце в его теле. Он впервые за эти пять лет действительно пожалел, что жив, потому что он чувствовал. А может, все дело было не в том, что он жив, а в том, что это касалось кого-то, кого Бен успел полюбить. Он знал, что у Стефани просто истерика, что она в отчаянии, абсолютно потеряна, разбита и раздавлена ужасным чувством вины. Он знал, осознавал это своей головой, что вообще не должен был слышать этот разговор, что ему спалось бы явно лучше. Точнее, до этого у него хотя бы был шанс на сон, но сейчас он его лишился. Ни о каком разговоре больше не шла речь. Теперь Шестой даже сомневался, сможет ли он вообще смотреть Стефани в глаза.       Леона поежилась на месте, чувствуя дискомфорт. Это было похоже на ощущение, будто тебя снимают на камеру из-за спины – ей не нужно было предвиденье или, как выяснилось, эмпатия, чтобы это почувствовать. Щемящее чувство тревоги заставило ее оглядеться – она зацепилась взглядом за знакомую темную прическу, стремительно удаляющуюся в сторону метро.       «А Лайла здесь что забыла?» – подумала Леона, но почти сразу потеряла женщину из виду.