Рожден летать

›› POV Отабек       В его когда-то живых глазах теперь отражаются блеклые стены. И я не знаю чем ему можно помочь, что именно нужно сделать чтобы он к нам вернулся. Чтобы на какой-нибудь подкол меня наконец-то от души послали, сочиняя целые матерные оды, вместо безразличного «да пошел ты».        Хотя нет, я знаю. Нужно вернуться в прошлое и не позволить ему уйти в тот переулок, ничего не сказав. Но это невозможно. И теперь мне нужно найти способ вернуть ему эту искру, чего бы мне это ни стоило. Любым способом.       Я открываю дверь своим ключом, потому что знаю, что он все равно не сможет встать чтобы мне открыть. Сломанные ноги за пару недель не срастутся, несмотря ни на какие кальциевые добавки, да и Юрка вообще сейчас не очень подвижный.       После выписки из больницы он позвонил мне и попросил помочь со снятием квартиры. Он хотел переехать от своего дедушки, ссылаясь на то, что не хочет быть обузой. Я пытался его отговорить, но это был бы не Юрий Плисецкий, если бы у меня получилось. И в конечном итоге, я снимаю ему квартиру на его (и, по секрету, мои) премиальные. Ну ёп, какой из меня парень, если не могу обеспечить его?       Занеся пакеты на кухню и открываю ходильник. И снова, как и на прошлой неделе, он битком забит полуиспортившейся едой и едой с истекшим сроком годности. Он будто совсем ничего не съел. Только половинка яблока одиноко лежит на блюдечке в самой нижней части холодильника. Я поворачиваюсь и смотрю на соизволившего выползти из комнаты Юру.       — И долго это будет продолжаться? Ты хоть понимаешь, что делаешь, Юрио? — с меня хватит этих выкрутасов. Надоел. Не ест, не спит, почти не разговаривает, отказывается идти в больницу... Что дальше?        — А какое тебе вообще дело? Я. просто. не. хочу. есть. Что необычного? — и смотрит на меня этими зелёными глазами, похожими на гранёное стекло. Он не злой, нет...он просто очень устал. Только я не понимаю, от чего именно.        Я прохожу к плите и начинаю выкладывать на столешницу принесённые мной продукты. Сначала надо решить, что приготовить сейчас, чтобы он совсем с голоду не сдох, потом разберусь с заваленным тухлятиной холодильником.       Час спустя я пытаюсь уговорить этого придурка поесть немного чечевицы, с переменным успехом. Ну, то есть он согласился поесть, съел ложку и сидит, смотрит на меня с довольным видом, а-ля «я поел, будь добр, отстань уже от меня». Я не знаю, смеяться мне, плакать или орать на него.       — Юр, ты понимаешь, что так не может продолжаться. Ты должен есть, если хочешь поправиться и выйти на лёд, — он дернулся, как от удара, при слове «лёд». Странно.       — Знаешь, Отабек, что мне сказали а больнице? А? — если честно, я понятия не имею, так как он мне не говорил, а в больнице сказали что это «конфиденциальная информация», — Мне сказали, что я больше не могу быть фигуристом. Что травма левой ноги — неизлечимая. Понимаешь?       Он замолк, глядя мне в глаза. А я медленно сел на ближайший ко мне стул и начал переваривать полученную информацию.       Для него с малых лет лёд был его жизнью, его страстью, его призванием. Иногда, глядя на то, как он скользит по льду, я вижу насколько он свободен в таком виде. Как птица в небе, он летит по гладкому льду, будто коньки — часть его самого, будто они — его крылья.       Теперь же, он будто птица, которой сломали крылья, но оставили на свободе. Вроде бы — вот она, свобода, лети! Но на сломанных крыльях далеко не улетишь, и он обречён умереть, прикованный к земле.        — Юрио, ты же знаешь, что врачи могут ошибаться. Давай ты хотя-бы попробуешь, ладно? Или ты уже не тот Юра, которого я знаю? — он посмотрел на меня, затем слегка улыбнулся.       — Иди ты к черту, придурок конченый, я так просто не сдамся. Я же всё-таки Юрий Плисецкий, у меня репутация, которую мне поддерживать надо. Репутация дебила, который прёт против правил, несмотря ни на что, — тут я тоже начинаю улыбаться, потому, что глядя на этот озорной блеск, появившийся в его глазах, я знаю,что скоро наступит какая-то жопа.       У него так же блестели глаза, когда после моего выступления он прижал меня к стенке у черного входа и поставил меня перед фактом, что я ему нравлюсь, что мы будем встречаться, и что возражения не принимаются.       Потом, правда, он от меня неделю бегал и прятался, краснея. В этом весь Плисецкий.       — А теперь давай, ешь, иначе упадешь и без всякой травмы, от истощения, — я пихаю ему под нос тарелку с едой, на которую он смотрит, затем нехотя начинает есть. — И не делай такую кислую морду, не так уж я плохо готовлю.       — Сам ешь свою псевдо-фасоль с генами гороха и привкусом картошки, посыпанную как минимум столовой ложкой соли и перца, — ворчит мое белобрысое чудо и катапультирует в мою сторону кусок капусты.       Несмотря на то, что я говорил, несмотря на то, что он тренировался дома, разрабатывая ноги, несмотря на лекарства, которые я ему покупал, первый его выход на лёд после выздоровления был катастрофой. Он упал, не успев начать разминку. На первом же прыжке у него подогнулась и с треском не выдержала нога.       Матерящегося Юрку мне пришлось на себе тащить до ближайшего травмпункта, где мы уточнили, что нога вывихнута, а не сломана. А треск был произведен сместившимся суставом.       —Ещ-ще р-раз. Попробую ещё раз, — все что сказал Юра, шипя сковозь зубы, в ответ на слова врача что ему не стоит больше заниматься фигурным катанием. — Я не такой слабак, чтобы сразу сдаться.       И он пробовал ещё и ещё, и с каждым разом он будто оставлял кусочек себя там, на катке. А потом, однажды утром, он не открыл мне дверь, когда я пришел, чтобы забрать его на тренировку.       — Ты же сам видишь, что это бессмысленно. Я и правда больше не могу, понимаешь? И если я продолжу, то чувствую, что сойду с ума, — сказал он мне через замочную скважину.       — Юра...       — Нет, слушай, Отабек, — в его голосе было столько неприкрытой боли, что я замолк, не зная что сказать. Он продолжил — Я пытался. Я честно пытался. Настолько , насколько способен. Не вышло. Пожалуйста, прекрати. Не нужно давать мне ложную надежду, пожалуйста, Отабек. Просто смирись.       Его голос дрожал, кажется ещё чуть-чуть и он расплачется.       —Юра, пожалуйста, давай ты попробуешь в последний раз, ладно? У меня есть идея...попробуй эластичные бинты. Последняя попытка, и я больше никогда не буду пытаться вытащить тебя на лёд. Обещаю.       Мой голос дрожал похлеще чем его, ведь я не хочу, чтобы он навсегда отказался от мечты из-за этой травмы.       Он долго молчал, прежде чем ответить, и я уже решил, что он откажется, но за дверью послышалась возня, затем дверь слегка приоткрылась, достаточно, чтобы он осторожно высунул голову и серьезно посмотрел на меня. В этом взгляде была запечатлена вся безысходность последних тренировок.       — Хорошо. Но это последний раз. — и дверь снова захлопнулась перед моим носом.        Я стою за пределами тренировочного катка и наблюдаю за тем, как Юрио летает по льду. Эластичные бинты оказались действенной мерой, и его нога спокойно выдерживала прыжки, которыми он её мучал. Пока, правда, несложные, но...       — Куда ты блять тройной тулуп прыгнул, самоубийца! — восклицает рядом со мной Виктор. Юра только показал ему язык и полетел дальше, не слушая причитаний тренера. Барановская рядом только цокнула языком и покачала головой, глядя на своего ученика.       Сюда собрались почти все фигуристы и тренера с катка, чтобы ни дай бог не помешать ему. И Юра, почувствовав полную свободу действий, ушел в отрыв. Уже полчаса мотается по катку, репетируя простые прыжки и периодически выкидывая что-нибудь, от чего Яков хватается за сердце, а я едва не выбегаю на лёд, чтобы надрать ему зад.       И вот опять, куда его понесло? На полной скорости разворачивается и... Четверной аксель, мать твою! Он реально смерти ищет? Я был почти уверен, что он упадет, но нет, лишь слегка прогнувшись, но не упав, он скользит дальше, как ни в чем не бывало. Впервые за два с лишним месяца я слышу его смех. Громкий, звонкий, заразный, свободный.       Беда пришла из ниоткуда. Уже наверняка подуставший Юрио решил сделать свой коронный четверной сальхов, не такой сложный как тот же аксель, но... Что-то его отвлекло и он неправильно приземлился, замяв под себя поврежденную ногу. В наступившей на секунду тишине был отчётливо слышен хруст кости и рваный вдох Юрия. Затем он завыл как-то отчаянно-испуганно:       — Я не чувствую свою ногу! Совсем не чувствую!