Рожден летать

›› POV Юрий       — Ты бы поменьше лыбился, Виктор! Смотри, а то Юри у тебя совсем раскиснет, Пенсия, — бесит меня эта его рожа нахальная, самодовольный такой, Юри наконец-то хоть где-то занял второе место. Ну занял и занял, чё бубнить-то? У меня вон Мика тоже уже который раз занимает первое место на различных конкурсах, я же не хвастаюсь. Неважно, какое место занимает человек, важно то, на что он способен и насколько он в себе уверен.       Юри вообще мог бы занять и первое место, да вот только он такой неуверенный, аж до зубовного скрежета. Мягкий слишком, сдается быстро и всегда себя недооценивает. А указать эму это некому – Виктор, конечно, подбадривает его, но он не видит общей проблемы. А проблема в том, что Кацуки – слабак. А слабакам здесь не место.       В предпраздничной суете есть что-то эдакое, странное, из-за чего хочется вместе со всеми носиться и готовиться. Да, в этом году мы что-то поздно начали готовиться к Новому... Уже двадцать пятое декабря, а игрушки на кактус никто так и не повесил.        Кстати, старый кактус заменили на пластиковый, потому что один японский недофигурист, не буду тыкать пальцем, напился с горя и разнёс тут все нафиг. Конкретно почему он напился так и осталось мрачной тайной, но я так подозреваю что дело в поражении, которое он потерпел за неделю до сего инцидента. Едва-едва попал на третье место, с разницей в два балла с четвертым. Слабак, говорю же.       Отабек перестал появляться вообще, что дико меня нервирует. Я даже подумал снова ездить на выступления, туда-то он точно прийдёт, но отмёл эту затею. Делать мне нечего, кроме как мотаться по городам и странам, наблюдая за своим бывшим как какой-то сталкер. Хотя да...нечего.       У Микалейны очень много занятий в школе, и сейчас она очень редко появляется на льду. Два-три раза в неделю, если повезёт. Я до сих пор не могу понять, почему сейчас в школах дают столько домашнего задания. Она даже на тренировку приходит с рюкзаком, потому что времени ни на что нет. Я хотел было устроить ей перерыв, но она так уперто отнекивалась, что я махнул рукой.       Котенок, который огненная птица, который Феникс, вырос таким кошарой, что сейчас Маккачину может фору задать. Впрочем, Виктор редко приводит свою собаку, так что битвы коллосов пока не было. А так это просто мурчащий пуфик, об который удобно греть руки. Мика подарила мне его, когда увидела, насколько мне понравился комочек пушистого огня. «Все равно дома ещё есть», — и я согласился. Мне как-то одиноко в пустой квартире, теперь, когда дедушка уехал в свой дом.       Яков сначала ворчал, что мы тут питомник развели, Виктор со своим Маккачином, я с «этим орущим клубком», но потом успокоился, увидев, что котенок спокойно сидит на мне, и не бегает нигде.       — Юрий, вы чего застыли, — голос Мики вывел меня из раздумий.       — Ну я же просил... Ты меня этим «Юрий» в столетнего деда превращаешь.       Звонкий детский смех звучит за моей спиной. Опять прикалывается.       — Ладно-ладно, школа уже закончилась, а что вы все тут делаете? — она растерянно оглянулась на суетящихся фигуристов и кучи коробок, раскиданных везде.       — Всмысле что? Новый год через неделю, вот что! Давай, нам ёлку, то бишь кактус, нарядить надо, а я до вершины не дотянусь сидя, — я сунул ей в руки коробку с елочными игрушками.       Она поджала губы, явно чем-то недовольная, и принялась вешать на «ёлку» игрушки. Самой проблематичной оказалась звезда, ради которой пришлось пробивать дырку в вершине кактуса, дабы она держалась.       Мимо пробежал Виктор, пытающийся забрать у Маккачина кусок мишуры, и Юри, который растерянно пытался поймать поводок собаки, скользящий по полу.       — Прекрасно справляетесь, Юрио! — крикнул Виктор, наконец-то поймав Маккачина. — Вот в углу ещё коробка, если не сложно, украсьте стенки катка.       Я с кряхтением повернул кресло, и ворча как тот самый столетний дед, которым я себя вижу после «выканья» Микалейны, покатился в сторону катка. Она, захватив с собой коробку с мишурой и гирляндами, поспешила следом.       — И зачем тебе все это, Юрио? Ты же можешь ходить, пусть медленно, но можешь же! — опять этот разговор.       — Да, физически я могу. Но это сложно, Мик, понимаешь? Страшно.       — Чего тут страшного? Ну подумаешь, упал, вставай и иди дальше. Ничего сложного, — она и вправду не понимает, насколько мне страшно ходить. Иррационально? Да. Странно? Да. Но это так.       — Мы не будем это обсуждать, Микалейна. Никогда. Личное.       Я сам не ожидал такой стали в своем голосе, а Мика вздрогнула и на секунду словно снова стала той зашуганной девочкой, которую я впервые увидел в больнице. Но только на секунду.       — Понятно, тренер.       Я уже проклинаю тех чертей, что тянули меня за язык. Я не знаю, почему она становится такой, и что её так пугает, и она не рассказывает. «Личное» всегда говорила она, когда я лез в душу со своими вопросами. И тогда я сказал ей, что от нее секретов у меня не будет, и что она может спрашивать что угодно. И вот теперь, я сам нарушил свое слово. Хотя, как посмотреть. Может, я ей и не врал, но всю правду говорить тоже сложно. Например, я ей не рассказывал о своих школьных годах... И лучше ей не знать. Но это... Может стоит ей попробовать всё-таки объяснить почему мне страшно ходить? А, черт!       —Мика, мне страшно ходить, потому что я боюсь быть неуверенным. Неуверенным в том, что смогу. Что следующий шаг не окажется последним. Что я не упаду посреди дороги. Что у меня просто не откажут ноги. Я боюсь, потому что я слабый.       Хренасе я признание родил...хотя я сомневаюсь, что сказал бы это кому-то другому. Но ей можно. Она поймет.       Она долго молчала. Очень долго. А потом подошла и села на корточки рядом с креслом.       — Мой отец...он меня бил. И маму бил. Но я его очень любила, потому что иногда он бывал добрым. Очень долго бывал добрым. А потом срывался, и опять нас бил. А потом он её убил, и сказал что убьет меня тоже. Мне тогда семь лет было, и я не знала что делать. Он спрятал маму в цементной яме, которая застывала на стройке. Ее нашли только через два года, а потом нашли его. И меня забрала бабушка. Я плохо помню, что было за эти два года, но мне до сих пор снятся кошмары, — она вся мелко тряслась, сидя там, рядом с моей коляской. — Он вернётся за мной, я это знаю, как знаю что он сломал маме шею и замотал ее в ковер. И мне так страшно...страшно что он вернётся и меня тоже убьет.       Глядя в эти голубые глаза, полные слез, я подумал, что найду эту тварь. Найду, и убью первым. Чтобы он не смел пугать этого замечательного ребенка, которого итак едва не сломал. Вслух же я сказал вмиг охрипшим голосом:       — У него не получится, слышишь! Я не дам. Не бойся, — и протянул руку, чтобы помочь ей встать.       Она встала сама, вытирая лицо рукавом школьной блузки.       — Ну, не время разводить нюни! — сказала она напускно-веселым голосом. — Мишура сама себя не развесит.       С такими словами она подхватила коробку с гирляндами, и пошла развешивать их вдоль бортиков катка. А я остался один на один с мрачными мыслями о том, куда я засуну руки ее отца, если он хотя-бы попытается до неё дотянуться.

***

      Виктор и Юри, да и вообще все фигуристы, какие-то загадочные. Мне это не нравится.        Вчера Отабек, впервые за полтора месяца, появился на катке. И, как ни в чем не бывало, откатал свою программу. Будто он все это время только и делал что приходил сюда и репетировал, и это в порядке вещей. Виктор его оттащил в уголок, и они о чем-то тихо шушукались, а потом Виктор вернулся с такой довольной рожей, будто ему ларек мороженого подарили.       А сегодня все ходят такие таинственные. Не к добру это. Точно не к добру.       По старой-доброй, непонятно откуда взявшейся, традиции в этом году мы отмечаем опять здесь же. Корпоратив у нас, видимо.       — Виктор, что за херня происходит и почему мне не сказали?! — мне уже надоело ловить на себе эти взгляды и перемигивание других фигуристов, и я пришел выяснять отношения.       — Подарок. Тебе. — очень информативно, мне прям все тайны вселенной открылись.       — А точнее? — я близок к точке кипения. Хотя нет. К точке ядерного взрыва.       — Новогодний. — я клянусь, у него в глазах черти пляшут. Он хочет чтоб я от любопытства откинулся, или что?       — Виктор... — я с немым укором смотрю на него, пытаясь прожечь дыру.       — Тайна фирмы. И что бы я ни делал, он отказывался мне говорить.       — Ну и ладно, я у Якова спрошу! Уж он-то мне точно скажет!       — Спрашивай-спрашивай, он тебе ничего не скажет.       — А вот и посмотрим!       Это провал. Полный. Я, похоже, вырос, ибо на Якова мои уловки теперь не действуют. Осталось только ждать.