Голод

       — Твою мать, не беси меня, я серьезно, — Найда хмурая и недовольная. Совсем как погода за окном — мерзкая и капризная.       Но Ларс не прогибается.       Он ее как облупленную знает.       Да, опасная. Да, ведьма.       Но и он — не какой-то там дневной.        — Я дорого стою, радость моя, — широко, по-лисьи ухмыляется, демонстрируя белоснежные зубы.       Во истину голливудская улыбка, если бы не выступающие на ровном ряду клыки — прерогатива рожденных вампиров. Они могут набросить на себя морок и слиться с толпой дневных. Но чуть удлиненные клыки якорят их к истинной сущности.       Облизнувшись, Найда упирает руки в бока и поджимает губы, не желая так просто сдаваться.       О-о-о, она прекрасно знает, сколько стоит эта лисья, нагловато ухмыляющаяся морда со спадающей на лоб мелированой челкой и подбритой левой бровью.        — Что, даже скидку по старой памяти не сделаешь? — томно, искушающе улыбается, умело пряча беспокойно затрепетавшие чувства поглубже.       Так, чтобы даже он не распознал. Не расчувствовал.       Она не хотела к нему идти. Но ситуация обязывала.       Тарас в заднице. И в заднице, сказано слабо. Даже ритуал не дал ожидаемых результатов. Хотя и прошел он тоже так себе.       Найда не особо любила тревожить мертвых. Опасно это. Если можно обойтись без призыва, лучше обойтись без призыва. Но бесчинствующий на улицах Шехолда неизвестный ночной заставил их.       И Найда до сих пор помнит, как изо всех сил пыталась изгнать из себя дух умершей и тьму, что увязалась за ним из Того мира. И помнит, как он сопротивлялся.       Её косяк: даже не вспомнила о том, что дух не должен видеть свое тело. Спасибо Тарасу, хоть он догадался накрыть его простыней. Действовал чисто по наитию. По-человечески.        И до сих пор даже не подозревает, что спас от беды.       Неупокоенные духи, все еще слоняющиеся там, за границей, еще не отпетые, еще не отпущенные, не прощенные, им нельзя видеть свои тела.       Искушение вновь ощутить жизнь слишком велико.       Дух зацепился. Увидел. Пусть тело и было под простыней.       Тело совсем молодой девчонки. Не пожила еще толком. Поэтому тяга вернуться была непреодолимой.       Найду мутит до сих пор.       Мутит от воспоминаний. От того, как насильно выталкивала его из своего тела и сознания. Мутит от отчаяния и боли, фантомным клеймом пожигающих на сердце — прощальный подарок ушедшего духа.       Чувства, ей не принадлежавшие, чувства острые и бессильные, будут тревожить ее до тех пор, пока не пройдет сорок дней.       Поэтому она и не любила работать с теми, кого еще даже не похоронили. Связь зудела еще слишком долго. Больше месяца.        — Мне правда нужна твоя помощь, Ларс, — вампир чувствует перемену в ее настроении.       Чувствует на том самом уровне, недоступном дневным и многим ночным.       Прищуривается, пытаясь понять, что с ней не так.       Но Найда быстро его раскусывает. Подбирает случайно оброненную маску и выстреливает обезоруживающей, дьявольской усмешкой.       Стена.       Снова возводит ее вокруг себя. Глухую и непреодолимую. Чтобы никто — абсолютно — не смог подобраться ни к ней, ни к беспокойно пробуждающемуся внутри вулкану чувств и эмоций.        — Или боишься, что не справишься? — провоцирует. Но старается не достаточно. Понимает это по скользнувшей по мужским губам змеиной усмешке.        — Плохо, Найда. Плохо. Садись, «два», — Ларс хмыкает, а после и правда кивает на диван. — Да сядь ты уже, господи-боже, — дожидается, когда ведьма все же сядет, по-королевски изящно поджимая ноги. — В этом мире не существует ничего, о чем я бы не смог узнать. Это так, для справки.        — Ну, так что? — ведьма нетерпеливо ерзает.       В компании рожденного ей неуютно, но она никак это не показывает, держа плечи гордо расправленными, а голову высоко поднятой. Истинная ведьмачья выправка.        — Можешь заплатить бонусами, солнце мое, — нисколько не смущаясь присутствию гостьи, Ларс самозабвенно занимается своими делами, увлеченно щелкая мышкой и сосредоточенно бегая взглядом по одному из мониторов. Но на Найду все же мельком косится. Выстреливает дежурной, ехидной ухмылкой.       Но подначку женщина не понимает. И привычно раздражается на его идиотскую привычку говорить с ней двусмысленными фразами, второй смысл которых она всегда понимает с трудом.        — И какими же? — хмурится, пытаясь прикинуть, чего ей вообще будет стоить его помощь.       Все-таки, он был прав.       Прайс у него кусачий. Совсем как он сам.        — А то ты не знаешь, — крутнувшись на кресле, на долю секунды оказываясь лицом к лицу с ведьмой, вампир красноречиво дергает подбритой бровью.       Найда молчит. Моргает, пытаясь понять, правильно ли она растолковала его выразительный зырк, в ту самую долю секунды успевший охватить все ее тело. А осознав, что да, правильно, размыкает губы в немом возмущении.       Берет себя в руки мгновенно. Сахарно улыбается.       Ласково так. Нежно.       Так, как умеют лишь ведьмы в мрак-знает-каком-поколении.        — А не пошел бы ты на хер со своими бонусами, зай, — но не проходит и минуты, как тут же скалится. — Совсем что ли?! Шлюх уже не хватает, кролик ты недотраханый?!       Ларс не обижается. Вот вообще нисколечки.        — А-а-ау-уч-ч, — тянет с тонкой улыбкой, откидываясь на спинку кресла, в котором, как обычно, сидел с ногами. — Как грубо.        — Я тебе не малолетняя шалашовка, которых ты обычно в Пинте в VIP-кабинетах трахаешь.       — Фу, Найда, — вампир брезгливо морщится, но после выстреливает широкой, ехидной ухмылкой: — Не стыдно подсматривать?       — Я тебя прокляну сейчас, — Найда мрачная. Злая. Раздраженная. И взбешенная пониманием того, что в принципе, в принципе, идея с «бонусами» не такая уж и плохая.       И это-то и бесит.        — Ты будешь помогать или нет? — резко, холодно. На что рожденный лишь пожимает плечами.       — Цену озвучил.       — Мрак злоебучий, Ларс, я серьезно.       — Так и я не шучу. Да ладно тебе, Найда, всего лишь вечер. Обещаю, руки распускать не буду, — пауза. Вампир искусительно, тонко улыбается, вскидывая вверх ладони. Мол де, вот руки-то, на виду.       — Да конечно…       — Тебе понравится, — вкрадчиво тянет, и Найда закатывает глаза.       Спорить с ним невозможно.       — Мрак с тобой, — отмахивается и поднимается на ноги, изящно поправляя чуть задравшееся платье. Ловит заинтересованный взгляд, скользнувший по стрелкам на черных чулках.       Да. О том, чтобы переодеться после ритуала, она как-то не подумала.        — Работа, — отвечает на так и не озвученный вопрос, лукавыми чертятами мелькнувший в светлых глазах вампира.        — Занятная у тебя работка, — ехидно подтрунивает Ларс, опуская ноги на пол и потягиваясь. — Куда едем?        — Тебе понравится, — ведьма мастерски копирует его вкрадчивый, бархатистый тон, обволакивающий, словно патока. И вампир оценивает шпильку тихим хмыком.        — Если не хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь и сейчас в твоих очаровательных, драных чулках, советую поговорить о работе, — добродушно улыбается.       Найда молчит. Просто пытается определиться, с чего начать, но Ларс, конечно же, ее молчание понимает по-своему.        — Ты задумалась, — улыбка становится шире, и ведьма отфыркивается.        — Иди на хер. Шехолд. Слышал?        — Да, — вампир цокает. — Говорят, райское место для монашек и пуританок. Тихо, тухло, скучно.       — Уже нет. Шесть трупов за четыре дня. Следов насильственной смерти нет. Ни побоев, ни укусов, ни ран. Следов какого-либо сопротивления тоже. А еще эта тварь питается не только людьми. Всем, кто дышит и движется. Нашли могильник бездомных собак. Причины смерти идентичны — их попросту нет.       — Интересненько как, — Ларс задумчиво мычит и таки поднимается на ноги, подхватывая со спинки серый, спортивный пиджак.       — Информации нет никакой, — Найда наблюдает за ним с легким интересом. — Абсолютно никаких зацепок. Ты — единственный, кого я знаю, кто достанет любую инфу откуда угодно.       — А как же тот, одно лишь мерзкое имя которого вызывает у меня желание блевать и мыть уши с хлоркой? — вампир выразительно косится на ведьму и та тут же закатывает глаза.       — Господи, Ларс. Не будь ребенком. Хантер занят сейчас, с ним я тоже связывалась.       — А. То есть, сначала ты пошла к нему. А я так, запасной вариант?       — Ох, мрак ебунячий. Даже не старайся, — Найда грозно тычет в сторону вампира пальцем и пытливо прищуривается. — Я прекрасно знаю все твои приемы, и на эмоциональный бум ты меня не спровоцируешь, — на что Ларс, внимательно ее выслушавший, озаряется широкой, так раздражающей ее улыбкой.       — Но ты все равно бесишься, солнце. И ты понятия не имеешь, какой потрясающий вкус у твоего бешенства.       — Мое бешенство может тебя прикончить. Не вынуждай. Остальное расскажу по дороге. И бога ради, шевели конечностями, — Найде не терпится начать уже искать хоть что-то. Да и Тарас уже заждался.       На Ларса последняя надежда.       Но Ларс лишь многозначительно ухмыляется. А после, проходя мимо ведьмы, как бы невзначай склоняется к уху.        — Что ни слово, то двусмысленность, Найда, ая-й, — лукаво прищуривается и вертко уворачивается от мстительного тычка под ребра. Хмыкает и все же начинает собираться.       До Шехолда не так уж и долго ехать. Доберутся в течение двух часов.       Женщина предвкушающе потирает ладони.       Сама она не смогла помочь. Даже шагнув за грань Того мира.       Единственное, что им остается, — работать с информацией этого.

***

      Лиза не обманула. Пришла.       Лия боялась признаться себе, с каким нетерпением на самом деле ждала ее. И лишь услышав в коридоре шаги, облегченно выдохнула, замечая, что и правда была ужасно напряженной. Так, если бы боялась, что ее обманут.       Но Лиза не обманула.       Пришла на следующий день. И на следующий тоже. И на следующий после следующего.       Лиза стала приходить каждый день. Приносила с собой еду, даже для кошек, одежду. Заставила Лию наконец-то чистить зубы и умываться каждый день. А еще она приносила книжки и всякие девчачьи журналы. Читала рассказы, сказки, детективы и анекдоты. Даже где-то раздобыла толстую книгу на спирали. Листы в ней были плотными. Необычными. А текст написан шрифтом Брайля.       Лия не умела читать. Рельефно-точечный шрифт чувствовала, но понять, что написано не могла. Тогда Лиза начала ее учить. Сама не умела тоже, поэтому учились вместе. Включала обучающие видео со звуком, читала статьи и советы.       Лия чувствовала себя счастливой. Немного раздражало стремление Лизы вытащить её погулять на свежем воздухе.       Лия подозревала, чем эти прогулки могут закончиться. Нельзя ей выходить. А если они столкнутся с кем-то? Этот кто-то умрет на глазах у Лизы. И тогда она поймет, что Лия — чудовище. И уйдет от нее. Перестанет приходить.       Этого Лия допустить не могла. Поэтому отчаянно и упрямо отнекивалась. Раз за разом.       Серафима Лизу отчего-то невзлюбила. Уходила сразу же, как чувствовала ее приближение. Пряталась. Было подорвалась прятать и котят, но поняла, что это бесполезно. Они заметно подросли и бегали по всему зданию. Одного из них Лиза пообещала приютить у себя.        — Вот этот, черный, у него еще на шее проседь такая забавная, будто снегом припорошен. Подрастет и заберу. Ты же не против? Я бы всех взяла, но меня мамка убьет, — Лиза всегда говорила много и быстро. Говорила ни о чем и обо всем одновременно. Скакала с темы на тему так, что Лия не раз ловила себя на мысли, что просто не поспевает за ней. Не понимает.        — Один рыжий, вот этот, дай руку. Чувствуешь? — как только Лия начала мало-мальски за собой следить, Лиза перестала брезговать ею. Касалась безбоязненно и так легко, обыденно, что у Лии замирало сердце. Всегда. — У него ухо немного погрызено. Запомни, он рыжий. Будет Персиком. Этот, держи, нащупала, на хвосте? Кончик в двух местах сломан. Он серый. Будет Пеплом. А этот нормальный. Черный. Вот, его я хочу забрать. Не знаю еще, как назвать. Ты бы как назвала?        — Я не знаю. Может, Серафим?        — Почему Серафим? — Лиза удивляется, но пока еще не спорит. Лия чувствует ее интерес. Сидит рядом и все еще держит на руках пригревшегося Пепла, пожимает плечами.        — В честь мамы-кошки, — слабо улыбается и тут же выдыхает. — Так жалко, что она не выходит к тебе. Она хорошая, — слепо глядя в одну точку, гладит котенка между ушей.        — Эм-м… Серафимы — это ангелы, Лия. У меня ангелы с белым ассоциируются, а не с черным. Будет, м-м-м, Тишкой.       Лия поджимает губы.       Ей не нравится.       Что еще за Тишка?       Вот Серафим, другое дело. Даже звучит совершенно иначе.       Но она молчит, не желая расстраивать подругу.       Правда, ее желание отдавать котенка как-то быстро сходит на «нет».       Получается, в ее окружении станет на одного меньше.       Слишком мало времени. Лие хочется дольше. Она даже путью еще не привыкла к тому, что эти животные могут находиться рядом с ней и не страдать. Она не хочет отдавать их. Не хочет расставаться со своим.       Но и Лизу расстраивать тоже не хочет.       Ведь Лиза тоже особенная. Совсем как эти кошки. Не боится ее. Не ругается на нее. Не ненавидит.       Просто дружит. И живет.        — Я не смогу прийти завтра, — задумавшись, Лия первым делом думает, что ослышалась.        — Что?        — Я говорю, не смогу, наверное, завтра прийти, — но Лиза повторяет в точности до слова. И Лия чувствует, как в груди все обрывается. Дыхание сбивается.       Сама того не замечая, Лия сжимает Пепла крепче. В себя приходит лишь тогда, когда он, протестуя, царапает ее задними лапами.       Отпускает и не замечает этого.        — Почему? — тихо, хрипло.       Голос снова хрипит. Теряет приобретенную звонкость, тут же отшвыривая ее на несколько недель назад. Будто и не было ничего, что напомнило ей о жизни. Ни Серафимы. Ни Лизы.       Бросает. Уходит.       Надоела.       Страшно.       Лия не хочет отпускать. Но и признаться в этом боится.        — Да блин, у нас в городе комендантский час установили, представляешь? — Лиза недовольна. Зла. Но не на Лию, будто на весь город. И Лия немного успокаивается, чувствуя, что девчонка сама не в восторге от того, что не сможет прийти. — Тарас домой сам не свой пришел, дня три назад. Говорит, типа после восьми из дома ни на шаг. Главное, для всех коменда с десяти, а несовершеннолетним — с восьми. Ну что за хрень?! Я только по факультативам до шести таскаюсь. Мне вообще что ли не гулять теперь? Я к тебе сюда тайком же бегаю. Вот. А завтра, думаю, не получится. Завтра у нас матч в школе, явка обязательна. Не знаю, если отменят, то приду.       Лия чувствует прилив благодарности и облегчения.       Нет. Дело все же не в ней. И это так окрыляет. Лиза не хочет ее бросать. Лиза готова быть всегда рядом.       Не удержав порыва, Лия тянется вперед и нашаривает чужую, узкую ладонь. Перехватывает. Привычно перебирает тонкие пальцы.       Она изучила ее руки вдоль и поперек. Знает каждую линию и морщинку. Знает каждую грань на камушке колечка.        — Что за коменда? Почему ее установили?        — Да-к у нас тут маньяк же по городу лазит. Ты чего, не слышала? Кстати, ты бы тут поосторожнее была. А то мало ли. Я б тебя к себе пригласила, но, думаю, мамка не оценит.       Лию передергивает и распирает одновременно.       Жить?       Она правда только что сказала, что хотела бы пригласить ее к себе жить?       Лия не верит. Не может поверить. До сих пор.       Все так чудно. Так неожиданно.       Она совершенно отвыкла жить за семь лет своего бродяжничества и вынужденного отшельничества.        — Ты такая странная, — Лиза снова меняет тему. Быстро. Так, что не сразу улавливаешь. — Постоянно тискаешь мои руки. Ты словно по прикосновениям соскучилась.       Она улыбается, даже тихо посмеивается. Лия чувствует ее улыбку. Чувствует невероятный свет, исходящий от нее. Такой яркий и теплый, что она, кажется, может его даже видеть.        — Я долго живу на улице. Поэтому… — Лия морщится. Трескотня подруги сбивает с мысли.       С важной, необходимой мысли.       Вспомнив, о чем хотела спросить, Лия напрягается.        — Ты говорила про маньяка? Его что, ищут?        — Конечно, — и напрягается еще сильнее. Понимает, что Лиза чувствует ее перемены. Но даже не шевелится, когда ощущает тепло ее ладоней поверх своих. Лиза мягко выкручивается из ее хватки и успокаивающе сжимает ее руки. — Не переживай ты так. Я могу дяде сказать, он за тобой присмотрит. Людей, может, попросит. Они рядом будут…        — Нет! — Лия вздрагивает. Рывком выдергивает руки и отшатывается так резко, что неловко заваливается на спину, сдирая локти о мусор.       Лиза застывает.       Лия чувствует ее непонимание и легкий отголосок страха.        — Не надо, все нормально, я справлюсь, — берет себя в руки. Успокаивается и чувствует прилив стыда за свою резкость и неадекватность. — Только не говори никому обо мне, хорошо?        — Но я уже думала об этом. Мамка работает учительницей, но сама сейчас учится на психолога. У нее есть знакомые в социальных учреждениях. Ну, знаешь, типа интернаты там всякие. Да и Тарас…        — Нет, подожди. Я в порядке, Лиз. Правда. Я привыкла. Все хорошо, — только не это. Только не люди.       Она же убьет их всех.       Она и так, с тех пор, как в ее жизни появилась Лиза, на животных перешла и птиц. Сама охотится. В основном на бездомных собак. Мало, конечно. Сил катастрофично не хватает с таким рационом, который ко всему прочему здорово подгоняет в спину. Такими темпами она всех животных бездомных выкосит. И тогда надо будет уходить.       Но когда Серафима по привычке приводит детей, все равно уходит. Уходит, даже осознавая неразумность собственного поведения.       Уходит как можно дальше.       Лиза что-то сломала в ней.       Нет. Не так.       Что-то изменила. Перекроила.       Лиза напомнила ей, что значит быть человеком. Одним своим присутствием рядом. Голосом. Смехом. Мимолетными прикосновениями.       Лия истосковалась по всему этому.       Она больше не хотела убивать людей. Былая ненависть сменилась смятением и неуверенностью.       А так ли права она была, когда ненавидела их? Быть может, Лиза — не одна. И она, Лия, сможет жить среди них? Жить как прежде. Жить человеком.        — Да что хорошего в том, чтобы жить на улице?! Тем более в таком состоянии! Ты же совсем не видишь, как ты вообще здесь одна живешь? Это же с ума сойти можно, — Лиза негодует. Злится. Удивляется стойкости подруги. И раздражается на ее упрямство.       Спор прекращается так путью и на начавшись.       Лиза все еще возмущается, что-то говорит. Но Лия ее не слушает.       Глубоко вдыхает носом, чувствуя то, что не в состоянии почувствовать эта девчонка.       Детский крем, уютный запах домашней еды и резковатая вонь псины.       Лия резко подскакивает на ноги, слепо озирается, пытаясь сориентироваться, с какой стороны заходит ребенок.        — Ты чего? — чувствует, как подруга обеспокоенно замирает. Слышит, как поднимается следом. Ощущает, как усиливается ее страх.        — С кем ты пришла? — резко, даже грубо. В запахе приближающегося ребенка отчетливо играет отголосок самой Лизы. Слабый, тонкий, но он есть.       Одна кровь, — Лия чувствует ее, пусть и тягу никогда к ней не испытывала.       Родственники. Близкие. Но…        — Ты с братьями неполнородная? — Лия выпаливает это прежде, чем прикусывает язык. И совсем не удивляется, когда ее окатывает волной удивления.        — Чего? — Лиза теряется, не понимая, что происходит.       А Лия чувствует ребенка все острее и острее. Принюхивается. И наконец понимает, что с ним не так. Почему отголосок самой Лизы в нем такой тонкий и едва ощутимый.       Единоутробные. Но не единокровные.        — У вас разные отцы? — плохо. Очень плохо.       Она так и не поняла, почему Лиза может находиться рядом с ней. Перебирала вариант за вариантом. Объяснение могло быть любым. Но от осознания, что братьям она сводная и сейчас кто-то из них шастал по зданию, ее нервно подбросило.        — Ну да, а откуда ты?.. — Лиза осекается. Лия же застывает, уже зная, что будет дальше. — Господи, Платон, твою ж мать, ты какого хрена тут делаешь?        — Я маме расскажу, что ты ругаешься, — голос рядом. Не так уж и близко, но Лия все равно напрягается пружиной. Чуть поворачивает голову, пусть и не видит мальчишку, но чувствует его присутствие за спиной.       Шаги.       Короткие, но быстрые. Рядом с ними — еще одни. Когти клацают о раздробленную плитку пола.       Мальчишка бежит в их сторону. Щенок следом. И Лия рывком отскакивает. Она не видит, но ощущает их близость.        — Ты что, с бомжами тусуешься? Я Тарасу все расскажу, он не разрешал выходить после восьми, — в голосе мальчишки — ломающемся и тонком — упрек и островатая нотка провокации.        — Ах ты ж мелкая задница, ты что, следил за мной?! — Лиза же злится. Лия слышит, чувствует, как она подскакивает к брату, хватает за зашелестевший рукав куртки. — Ты вообще-то тоже ушел, так что ремня оба получать будем…       Лия не слушает.       Лия пятится как можно дальше и как можно быстрее, ощущая, как заостряется запах псины, как волчком крутится у детских ног неспокойный, энергичный щенок.       По ушам бьет заливистый, игривый лай.       Лиза продолжает высказывать брату за непослушание и возмущаться на то, что он смеет ее шантажировать. Щенок громко тявкает.       Лия думает, что она сходит с ума.       Хватается за волосы.       Нет.       Нет-нет-нет…       Только не сейчас. Не сейчас.       Не тогда, когда она начала жить.       Не при ней.       Лия мотает головой, пытаясь вытеснить из сознания звонкий голос Лизы, ломкие мальчишеские оправдания и раздражающее тявканье собаки. Круто разворачивается.        — Лия?       Дальше.       Как можно дальше. Бежать.        — Ты чего?.. — в спину. Беспокойство Лизы. Интерес ее брата. Лай щенка.       Лия запинается. Падает. Сдирает колени в кровь. И совершенно не чувствует боли. Лишь требовательно вскидывает руку, по донесшимся звукам понимая, что Лиза подорвалась в ее сторону.        — Не приближайся! — Лиза напряженно, непонимающе замирает. Хочет помочь. Лия чувствует. Брат топчется за ее спиной — любопытно, нерешительно.       Но вся его нерешительность сходит на нет, когда вперед, опережая всех выскакивает его собака.        — Бен! — Лия вздрагивает.       Игривый, заливистый лай совсем рядом.       Бену скучно. Бен привык гонять воробьев и синиц. Привык вольно носиться. Привык играть с людьми, юлой крутясь у их ног.       Боже… — Лие кажется, что она чувствует прикосновение холодного, мокрого носа.       Но лишь кажется.       Пулей подлетев, залихватски виляя хвостом, Бен вдруг давится собственным радостным повизгиванием. Лай перетекает в скулеж. Скулеж в стон. Стон в хрип.       К дрожащим ногам Лии падает бездыханное тельце.       Лия чувствует волну удовлетворения.       И следом же — омерзения к самой себе.        — Бенджамин! — напуганный вскрик.       Лия вздрагивает и лихорадочно отползает от трупа.       Как можно дальше. Как можно быстрее.       Но не успевает.       Мальчишка слишком прыткий.       Подскакивает к питомцу, но не может даже коснуться его.       Падает на колени, хватаясь за грудь и судорожно глотая воздух.       Жадно и бесполезно.       Лия чувствует сковавший его страх. Слышит, как отчаянно трепещет его сердце, силясь протолкнуть по венам застывающую кровь.        — Платон?..       Звуки смешиваются. Чувства. Эмоции. Запахи.       Калейдоскоп сводит с ума.       С трудом ориентируясь в пространстве, Лия сучит ногами по заваленному мусором полу. Пытается отползти, чтобы дать мальчишке шанс урвать хотя бы глоток воздуха. Не душить его своей близостью.       И чувствует, как горят клеймом на сердце отчаянные крики Лизы и ее попытки привести брата в чувство.       Брата, чье сердце вблизи от Лии с каждой секундой бьется все медленней и неохотней.        — Господи, Платон!..       Лия кое-как поднимается на ноги. Шатко, запинаясь отползает к стене и, используя ее ориентиром, убегает.       И бежит до тех пор, пока за спиной не затихают плач и биение людских сердец.