as long as you love me

Слэш
R
Закончен
23
автор
chikilod бета
Пэйринг и персонажи:
Размер:
Мини, 9 страниц, 1 часть
Описание:
`P`в Пак Чанёле стелется багрянцем в Prada.`B`в Бён Бэкхёне ступает томной изысканностью в Burberry. И как бы ни кричали против строгие законы высшей моды — ни один из них не помешает амбассадору Prada любить каждый уголочек тела, объятого Burberry за секунду `до`.
Посвящение:
Фениксу, которому ни одна буря не способна обломать крылья.
С днем рождения, Чанёр-а. Мужчина, руку которого я не отпущу никогда.
Примечания автора:
Ни при каких условиях не отворачивайтесь от истинно вашего в этом мире.
И ни за что не позволяйте ни единому ветру сомнений забрать у вас то, что дышать дает право даже под водой.

https://yadi.sk/i/mx3no-tVh12GIQ — коллаж к истории, созданный мной.
P.S. А для желающих рассмотреть коллаж во всей красе и ипостаси, кликните по нему в центр.
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
23 Нравится 5 Отзывы 6 В сборник Скачать
Настройки текста
      Щелчок затвора равносилен выстрелу. Искусный взгляд в камеру затмевает собою реальность. Каждый шаг особенный, хотя ни разу тесно не общался с подиумом. И даже в тени софитов амбассадоры Prada и Burberry — единственные с своем роде. Одни такие на миллион.       Конкуренты в развлекательной индустрии. Враги на арене высших сливок модных домов. Острейшие орудия собственных компаний и совсем «немного» возлюбленные, любовники. Взаимно променявшие горячую ненависть на топленого шелка постель.       Безумцы, проложившие меж устами сплошную* катаклизму. Умело ласкающие нонсенс каждым соитием раскаленных тел. Души которых навеки распрощались с публичным хладнокровием. Наглухо заперев перед скользким привратником дверь.

***

      Авеню роскоши любовно прослеживалось в самом воздухе. Неизменно новые виражи покроев по неизбежному циклу накладывали на былую сенсацию плотную тень. Менялись жаждущие, фоновый антураж совершенного, и даже светские сплетни на этот раз сочились ярко-алым. Растеряв былую скромность вместе с обжигающим солнцем ушедшего в закат лета.       Вазоны пестрили оттенками шафранового, игристое отдавало настоящим золотом, а необъятных размеров люстра словно делила холл на иллюзорное бойцовское поприще черно-белыми половинами хрусталя. Вершив коллапс торжествующей аномалии, что пустили одновременно Prada и Burberry. Схлестнув приятным фуршетом бренды, ступившие с новыми коллекциями на подиум в один судьбоносный день. Острием прошедшийся по фэшн-индустрии. — Когда вселенная ставила крест на войнах, то даже не представляла, каким пламенем способно обвиться светское, стоило судьбе случайно поджечь фитиль от-кутюр, не правда ли? — врожденная грация, казалось, отражалась и в игристой глади хрустального бокала, стоило главной визитной карточке Burberry впервые за вечер удостоить согласием шествующего четвертым рейдом мимо него официанта. — Аномалия, сбросившая лощеную кожу, — Кёнсу украдкой вылавливает генерального Burberry, что, улыбаясь CEO Prada, мысленно сжигает их новую рубиновую коллекцию дотла. — Но тебя, я смотрю, это не сильно колышет? Да и выглядишь ты куда заинтересованнее, нежели на самой презентации. Словно внезапный банкет с Prada тебя лишь только распалил. — Читаешь в слух очевидное, друг мой, — подогревая юрким бесстыдником окантовку губ багряных, Бэкхён стреляет откровением в менеджера. Ведь как сказал однажды мудрец безусловный: желаешь оставить тайное в тайне, стреляй им метко оппоненту в лицо. — Не знал бы тебя с дебюта и не держал бы на подкорке политику нашего агентства, всерьёз допустил бы, что ты запал на Пака, — нутро невольно находит амбассадора «рубиновых», вальяжного шествующего среди своих же. — Раз даже схватился за горячительное, хотя часом ранее уверял, что пару снимков на банкете — и машешь жаждущим сугубо au revoir. — Ну что ты, сладкий, да как я смею, — вторая правда готовится обескуражить действительность, покуда амбассадор Burberry лично прокладывает единственной очевидице путь. — Я всего лишь сплю с ним, регулярно смакуя бурное блаженство. Добровольно завершая плоскостью горизонтальной каждый совместный уикенд. — Прихватил с Харбора горячку? — примеряя на откровение вуаль абсурда, До Кёнсу лукаво посмеивается, ни секунды не веря подопечному. — Я не был с тобою чуть больше недели, а розовые пески со светилом палящим, видимо, приняли тебя за десерт.       Легкий, но в тоже время весомый на иронию смешок проворно петляет между глотком игристого и юрким скользким другом, не сдавая хозяина полноценно, лишь на момент привлекая внимание кого-то, помимо Кёнсу. Непреступного телохранителя, переродившегося не иначе как хамелеоном, дабы со знанием дела слиться с темной палитрой величественных портьер. — Кёнсу-я, а ты, оказывается, романтик, — Бэкхён безропотно отбивает подачу игривым взглядом. — И вопрос задал, и лакомой конфеткой светила обозвал. Что ж, приятно! Досадно немного правда, что так и не загорел. — Ты всегда белоснежен, — перекраивая кружевом нить былого разговора, брюнет меняет старое русло, захватывая в только ему известный орнамент лишь финальный штрих речи подопечного, — словно поцелован самой зимою, хотя и рожден в объятиях весны. — Может, именно поэтому все этапы сознательной жизни главной императрицей времен года для меня является зима, — ладонь неосознанно проскальзывает к уложенным на пробор шелковистым прядям. — Да и цвет волос её дыханием обдан. — Ты так резко настоял на осветлении перед показом, — Кёнсу без промедления скользит по искусственным вечерним бликам на вновь белесом пепле, — хотя время поджимало, а крайние съемки для Burberry, на минуточку, украшал все ещё шатен.       Разговор прерывается еле уловимой для окружения, но сумасшедшей для Бэкхёна, интенсивной вибрацией, беспрерывная тройная корона которой разом ускоряет сердцебиение, довольно вытесняя привычный грудине интенсив. Ведь это так в ЕГО стиле. Ровно три выстрела в сообщении. И ни глушителей. Ни предупреждения.

Рубиновый в поднебесье «Градиента». Люкс президентский. Моё + Твоё = Наше.

— А где заканчиваются границы, лелеет бесконечность… — Прости, что? Не совсем расслышал. — Не бери в голову, я просто слишком проникся философским бытом бесконечности, — телефон соскальзывает с фарфоровых кончиков, вновь оказываясь в плену твида и стрейча, а по факту — не прошло и минуты, как электронный девайс главного дыхания Burberry увидел свет. — В «Градиенте»** же сотый любовно был отдан под отдых элите? — Решил ускользнуть раньше времени и отоспаться на перинах королевских?! — заведомое утверждение, не первым опытом заклеивающее отголоски вопроса изолентой. — Имей в виду: завтра вылет к полудню, улей журналистов и толпы фанатов. А значит, ни грамма корма в жадные до сенсации пираньи сети СМИ. — Моя шея будет чиста, и ей уж точно не понадобится ни шарф, ни чокер, — клятвенно заверяет Бён, но чего уж точно не гарантируют бёдра. — Хотя CEO Burberry было бы очень приятно, продефилируй я завтра в его личной линейке аксессуаров. Но… не будем подкармливать извечно голодную публику. Слишком много чести не самым праведным СМИ. — Прекрасно, что ты это понимаешь, — финальный аккорд фривольно опускает ожидаемый занавес, а Кёнсу и не возражает. Бэкхён давно уже взрослый мальчик, не понаслышке знающий, как хлещет порою по селебрити и малейший промах, скользящий траекторией грязи навылет, но всё равно оставляющий след. Словно густая струйка из симметричного прокола, до мушек перед очами желаемая аристократией ночи. Фанфары гремят сансарой, когда в последний раз обжегший гортань Бэкхён с львиной изысканностью опускает бокал на поднос бессменно вальсирующего официанта. Живая музыка потрескивает угольками, когда роскошную залу рассекают неспешные, вопреки шторму в грудине, шаги. И только поволока софитов, приглушенное ассорти томности да берегущие тайны своих господ немые стены снимают подоплеку с истинности, плавятся в равном предвкушении, рука об руку с запретным идут. Покуда там, где чувственность — искомое подлинное не воспринимает слово «чуждо». Никогда. Оно вон выходит, стоит грому разразиться первым рокотом совершенной любви.

***

Небеса мирские встречают своего почтенного гостя, если верить таблоиду, сотней — любимицей птичьей высоты. Топленых оттенков дверь в конце коридора будоражит душу шоколадной четверкой восьмерок, перевернутой бесконечностью всех четырех мастей. Уголки губ нетерпеливо прорисовывают на губах хозяина довольную ухмылку, стоит фарфоровым фалангам без вторичных попыток и жарких споров с разумом верный код-ключ от номера ввести. Комбинацию их личных судьбоносных цифр, ровно год выпивающих с бесконечностью. Роковой преступницей, виртуозно избегающей границ — углов — острия.

27068888

      Дверная ручка поддается с особой охотой; приглушенное освещение опоясывает шаг за шагом, но лишь в первой инстанции — коридоре, поскольку далее роль светила-путеводителя перенимает сама луна. Пышнобокая проводница, со всем серебряным изяществом, обволакивающая каждый уголок люксового пространства, не обделив вниманием главную гордость — чарующую кристальную панораму вместо стены.       Превосходные апартаменты, урчащий тембр искусного интерьера да американские горки молочного шелка ложа королевского пленят, вне сомнений, любого, но Бён Бэкхён сегодня явно не один из них. Покуда дыхание спирает напрочь, стоит взгляду блудному на белую керамику ложа водяного пасть. Смутьяну, которому здесь никак не положено быть. Бесстыднику, нарушившему не только пределы собственно пространства, но и пустившему в свои владения главное испытание и одновременно подарок судьбы Бэкхёна.       Широкие плечи, словно непокорный атлантический, вольготно раскинулись над овальным обручем белой керамической спинки. Опаляющие всё на свете ониксы дремали под покровом густых и длинных ресниц. Обнаженная грудь, побудившая разойтись в стороны опаленные края рубашки, мерно вздымалась, чего уж точно нельзя было сказать о Бёне, выключившем рассудок наглухо. Ибо стоило уловить рецепторами и осознать окончательно, что привычной воде, кристальной послушнице, Чанёль предпочел лагуну винную в миниатюре, ноги едва ли не подвели своего обладателя.       Да и разве найдётся в мире стойкий оловянный солдатик, что, завидев омывающееся алым поджарое тело Пак Чанёля, так и не расставшееся с рубашкой на выпуск и вычурной классикой рубиновых брюк, выстоит — воспротивиться — отвернется? Вероятность очень и очень мала.       Идеален. Слишком хорош, чтобы быть правдой. Но меж тем именно она шепчет на ухо: «Твой, Хён-а, твой. Дыши». И звучный вдох наполняет легкие, едва ли не посадившие свою важнейшую функцию на привязь. Бэкхён дышит. Действительно дышит, но словно лишь протяжную секунду. Поскольку следом за непокорным вдохом по ощущениям на паузу ставится целый мир. — Почему я должен желать тебя исключительно в собственных мыслях, когда мы непроизвольно, но фактически рядом, лишь руку с усилием протяни?

«Наверное, я никогда не смогу перестать сокращаться на атомы, достаточно бархатному тембру его глубокого голоса первым же выходом пройтись против шерсти по всем моим окончаниям»

      Когда путник, прошедший Сахару, встречает спасительный оазис, из закулисья выходит рефлекс с единственной осознанностью: «Испить!» Так зачем же терзать себя и отказываться, когда реальность, в сущности, куда слаще и восхитительнее всякого миража?       Отсутствие и намека на музыку не мешает Бёну изящно рассекать пространство, спускать занавес затянувшейся прелюдии, до умопомрачения сексуально и в высшей степени непростительно, шаг за шагом, вещь за вещью обнажаться. Строго до тех пор, пока пылкое сердце с грудной клеткой леденящей мгновенно к спине не прижмется, обдавая жаром дыхания наглеца, буквально перечеркнувшего прежних устоев жизнь: — Мы на банкете своих брендов, Ёль. А значит, в высшей степени конкуренты.       Матерый сомелье при виде элитного винного букета отдал бы многое, и Бэкхён не исключение, но сегодня его умелый скользкий «предатель», минуя природный источник опьянения, вызывающе обласкивает совершенно иного вида алкоголь. Опускается к ключицам, не упуская и капли в райско-греховных впадинах. — Как будто когда-то меня это останавливало, — надлежащая интонация дается с ощутимым усилием, когда невольно веки прикрываются в наслаждении, а выдержка хромает с каждым последующим движением чужого виртуозного языка. Развратника на попечительстве страсти, с упором демонстрирующего навыки на всем пространстве мощной шеи, в особенности — кадыка. Дабы следом прикусить под кромкой волевого подбородка и сомкнуться ровными рядами накрепко, не думая ни сдерживаться, ни включать аккуратиста. «Маленький вампиреныш», — впору бы сказать Паку. Да только смысл утруждать и крупицы голосовых связок, когда несколько капель крови уже хаотично красят вечно багряные уста. — Усмири пыл сумасшедший, — довольно смакуя легкий отголосок терпко-металлической. — Мы и так с тобою рискуем. — Заметь, Хён-а, не я это начал, — захват отклонившегося было в неверии корпуса, симметричный взмах рук, подобный выстрелу, — и мириады брызг спелой бургундии завершают безумную феерию, абстракцией окрашивая мраморный пол. — Ты из ума выжил, а если бы я ушибся?! — агония в душе трезвеет вдогонку за обезоруживающим шоком, стоит телу омыться винным, лопаткам срастить со стальной грудью, а пальцам на ногах в безмолвном исступлении за кромку брюк брюнета соразмерно ухватиться. — Всё, что есть в тебе, — поцеловано искусством, — в противовес непродолжительной резкости уста Чанёля поливают душу Бэкхёна мёдом. В то время как руки, минуя грудную клетку и рёбра, стрелою стремятся к бёдрам. Самым желанным и восхитительным. Высшей слабости Пака. — И ты не хуже меня знаешь, что я буду последним, кто возжелает навредить тебе.       Шлепок по внутренней стороне бедра — первый предвестник контрольного перехода; пальцы вдоль затылка и плен шелковистых, взятый в кулак, — обманчивая передышка перед грядущей неизбежностью; ладонь, секундами ранее бедро опалившая, ласкает оное в извинение — ловко выслуживает отвлекающим маневром, на деле растекаясь ковровой перед готовым к нажатию курком; и ровно в миг, когда участившееся бархатной печатью смыкается на устах багряных, не позволяя и вдох антракту, узловатые пальцы тревожат нежные стенки податливого, с ночи разработанного ануса, стреляя не болью, а удовольствием. Блаженной негой искусной пытки. Где каждая секунда — верховного упоения заветный нервных окончаний комок. Простата в медицине и бриллиантовый ключ несравненного оргазма, когда в дуэте с Бён Бэкхёном, мужчина которого — Пак Чанёль.       Прибывая в тисках затягивающего душу предельно туго поцелуя, Бэкхёна дугой выгибается от судорог, неутихающих импульсов блаженства. Шоколадная темница зрачка мгновенно закрывает свои же границы, с довольным видом стирая всё, что зовется осознанностью, в поклоне уступая дорогу чистокровному прародителю удовольствия. Стойкая сдержанность агрессивно пакует чемоданы, но даже тогда озаренный блондом не сдается. Никак не выпускает вулканом разрывающий нежные стенки гортани стон. Стон чистой первородной услады.       Невыносимо? Сказано мягко. Желание дать себе полноценную волю? Снедает, не жалея. Тело буйствует? Первым же и предало.       Но даже так, в тисках неимоверного накала, борьба продолжается. Какой бы мучительной да явственно рябящей по шкале нечеловеческого самоконтроля она ни была.

«Ты единственный, кому я позволяю подобное. Но даже так, даже тебе — не в моих правилах уступать в первом же раунде. Даже тебе. Мгновения не поборовшись».

      Разрывая французский, смешивающий возбуждающее с медовой патокой, Бэкхён опаляет точеную скулу Чанёля пощечиной. Три…

Один…

Два.

      И как числительные меняют порядок на карте мирозданья, так и вместе с плотоядной улыбкой «пострадавшего» узловатые пальцы перебирают струны не по правилам, развязно и грязно ведя свою игру. На первом аккорде обманчиво полностью покидают плен интимных, жарких тисков. На второй октаве неспешно очерчивают, якобы на прощание, сконфуженный внезапной пустотою сфинктер. Затем чтобы в решающую минуту, когда Чанёль подведет тройку бесстыдников к губам собственным, всецело переключить внимание растерянного, но, вопреки всему, завороженного Бэкхёна. Да за какие-то секунды немыслимое провернуть. — Шах и мат, Хён-а, шах и мат, — пилотный вальс опускает шасси, когда два ряда белоснежных, оттягивая, прикусывают нижнюю губу распухших любимых губ. Детектор на ложь коротит даже в беспробудной отключке, стоит бедрам мощным, с пока ещё сокрытым материей возбуждением, навстречу пульсирующей ложбинке всего лишь разочек на пробу толкнуться. И стоит лавине в танго с лавой под углом небывалым понудить его малыша содрогнуться, как плоть пульсирующая неистово резко заполняет Бэкхёна до краев. Полно, грубо, трижды за по факту единственный раз. Чудом не срывая на ширинке рубиновых сдерживающую доселе пуговицу с петель.

«Обычно я так не поступаю. Но ради тебя я даже хочу этого».

      Рука, что все ещё в плену блонда шелковистых, рефлекторно сжимается крепче. Глубокое проникновение ладно чередует жгучее ассорти ликера с тягучестью карамели, не позволяя и капле вина за борт керамической пролиться. Райское накрапывает в кровеносную, стоит великому единению в узел запретного их изумительную синергию послушно сплести. — Не сдерживайся, Хён-а, дыши.       И только Эросу было известно, что там, где людские связки готовят почву для принятия кислорода, предвкушая красоту голосового звучания, Бэкхён обычно срывает дар божественный напрочь. Добровольно превращая дыхание в непрерывный стон. — Какой же вы, мистер Пак, бессовестный. Полноценно так и не оголились, зато предусмотрительно распрощались с бельем, — попытка продемонстрировать зубки, на самом деле — проверка самообладания, ступающего по острию. Ибо даже ей неведомо, сколь много осталось до тех пор, пока голос окончательно не перевоплотится в безостановочный стон. — Мне выйти и переиграть акт иначе? — намеренно приостанавливаясь, спуская на нет амплитуду и покидая чужое тело до самой головки, Чанёль дрессирует и самого себя, игнорируя снедающее: поддайся — дай волю — сорвись.       Бэкхён роняет-таки стон тихий, не ожидая более выпадов на неге физической. Но уступает лишь партию, всерьёз вознамерившись вступить по-крупному в их интимную, обоюдно накаленную игру. — Помнишь, перед моим отлетом на Харбор ты ненавязчиво обмолвился о том, что стало бы с нашей постелью, освой я имбилдинг или же кегель? В какую бы феерию оргазмов превратилась бы наша близость, — возвращая к истокам бессовестно лишенное, блондин насаживается до тех пор, пока упругие ягодицы не встречают чужой гладко выбритый лобок. И кто бы знал, что вязкая бургундия, доминирующая в пьянящем озере своей территории, прекрасно заменит хваленый лубрикант. — Неужели ты… — так и не рожденный вопрос бессознательно тонет в проглотившем себя дыхании, стоило натренированным мышцам разработанного ануса Бэкхёна второй кожей достоинство Пака сжать.       Реальность без промедления иммигрировала в запредельное сладострастие, когда вслед за премьерной пробой сжатия последовала серия непрерывных, мастерски примеряющих истинный венец секса.       И разве способны здесь выстоять принципы или же стальные правила доминирования, когда ведомый и ведущий обоюдно затирают данные понятия в ноль? Они дышат синхронно, не заботясь о степени звукоизоляции. Упиваются эйфорией, пробирающей насквозь. И воскресают только на тринадцатой орбите обжигающих метеоритов, стоит порождающему крышесносное безумие Бэкхёну подключить в помощники собственный таз, вынудивший море вылиться в океан. Высшего пилотажа удовольствие. — Невозможный… непростительный… подлинный инкуб, — «разделяй и властвуй» сейчас явно не в его случае, раз буквально через каждое слово Чанёль вынужденно пропускает пронзающий ограничения стон. И попробуй докажи стороннему наблюдателю после, что до первой близости с Бёном в его биографии разврата не было и раза соития, когда бы он до мушек перед взором наслаждался, не доминируя и настрого не ведя. — Всегда и без исключений, — ловя из уст любимых высшую форму комплимента, Бэкхён не просто не позволяет сбавить интимным мышцам напор. Или же уменьшить частоту да активность. Напротив, отменно меняет шторм на цунами. Великолепно ускоряя откровенную грацию тазовых волн. Молчаливых, но таких головокружительных бесстыдников, что, раз проявив себя, не отступят до той поры, пока лично не примерят корону грандиозного оргазма. — Мой! — на грани неподдельного рыка в районе облюбованного штангой хрящика блондина. Ладони хваткой железной до багровых отметин на поцелованных божественным грехом бёдрах. Безудержные поступательные метким запалом четко по простате. И одновременное изощренно-жгучее даже в самом мельчайшем окончании, разбавляющее плотные воды бургунди в белесых разводов подтон. Выстрел Эроса и Амуровой, эстетически переплетающийся лишь в экстазе. Статным посредником, приветствующим исключительно в портупее.

— Меня всегда забавляло…  — Что именно?  — Вся индустрия неустанно говорит о моих ладонях, стоит кистям или хотя бы пальцам в объектив вездесущей камеры попасть. В то время как я не могу перестать думать о твоих. Твоих ладонях на моем теле. Стоит даже и под ночи покровом бросить на следы твоих автографов мимолетного взгляда тень. — Как и я не в состоянии держать в узде свои руки, стоит ими коснуться любимого малыша. Тебя, Хён-а, и никого больше. — Не в этой жизни? — Ни в одной из остальных.

***

      Ходит поверье, что, когда пребываешь, пусть и не выспавшимся, зато переполненным высшей формой блаженства, VIP-пассажиром аэробуса, прелести полета первым классом открывают предельного комфорта дверь. И отдать должное, собственным опытом проверенное, а именно — всем естеством Бэкхёна, не лукавят, не лгут.       Волшебное утро, великолепно продолжающее начатый им после полуночи день. — Чего-нибудь желаете, Мистер Бён? — не акцентируя внимание ни на излишне пронзительном взгляде старшей бортпроводницы, ни на внезапно подобравшемся в своем кресле Кёнсу, буквально сросшимся взглядом с планшетом, Бэкхён непринужденно отвечает, не стирая довольной проказницы с лица. — Шоколадное мороженое. С мятой, — и легкое подмигивание перед тем, как взор полностью затмевают налитые свинцом веки. — Мороженое, да ещё и с мятой? Твои вкусы после секса просто ужасны и уже год как отказываются меняться, — обреченность Кёнсу дегустирует сугубо крепкое с безысходным смирением. Потому что следом за атакой СМИ прилетает бомба неизбежного действия, одним лишь комментарием сжигающая все отступления мосты. Подчистую. — И теперь не только я, но и вся нация понимает благодаря кому. — О чем ты? — в который раз отталкивая сладкие объятия Морфея, Бэкхён вторит примеру менеджера: по струнке подбирается в кресле, покорно принимая протянутый планшет. — Любуйся, любовничек, и желательно со звуком, раз уж посол «Рубиновых» решил всё за всех нас. Одно лишь касание и — судьбоносное game over тайному, как только тонкие пальцы жмут на play. «Огонь и лёд. Земля и Космос. Prada и Burberry. Казалось бы, что общего могло затесаться между этими абсолютно разными понятиями, но лишь до тех пор, пока рядом не встали два громких, всемирно известных имени Пак Чанёль и Бён Бэкхён. Откровенная провокация или же любовная революция? Домыслов — тысячи, и не менее бурная вереница вопросов. Официальные представители отмалчиваются. Мистер Бён сейчас пребывает на борту самолета. А взбудораживший индустрию снимок все чаще и чаще доминирует на всесторонних просторах сети. И вот пожалуйста: всего лишь случайные, незамысловатые объятия, не подсвети очевидец включенными фарами детали, а именно — страстное соитие губ». — Ничего не хочешь сказать в оправдание? — Уверен, Пак это сделал лучше меня. — Что ж… смотри дальше. «…Никто не знает, насколько бы растянулась встреча с осязаемой каждым из нас правдой, а также вразумительным откликом агентств обоих, не выступи с официальным комментарием буквально только что Пак Чанёль. Одной лишь фразой, пояснившей всё: — Лучший способ избавиться от искушения — поддаться, даже если за его путами — любовь запретная, но истинная, под кодовым: Бён Бэкхён».       Финальный росчерк в их тайной истории. Потому как с сегодняшнего дня их вселенная бесповоротно сменила орбиту, ступая на новые горизонты куда более масштабной бесконечности. И как бы местами ни щемило, ни ранило… Вместе они пройдут через всё. — Теперь тоже молвить нечего? — Люблю я его, Кёнсу, больше всего на свете. — Безумцы, — голос подводит, выдавая вместо закономерных порицаний одобрение. Несмотря ни на что. Несмотря на его цену, — что оказались счастливее всех нас.

Пока ты меня любишь, я покорю любую гору. Пока ты меня любишь, я стану твоей платиной, золотом, серебром. Пока ты меня любишь.

Примечания:
*Сплошная линия - термин, любезно позаимствованный мною из ПДД.
**"Градиент" - высотка, любовно отданная под рестораны - отели - казино. Людские услады, которые уж очень сильно любит удовольствие.

>Дорогие мои, я встала на распутье по поводу рейтинга! Посему, буду искренне благодарна, если вы сориентируете и подскажите: R или все-таки NC-17?
© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты