Место, которое есть

Ночь в СИЗО была ужасна. Каждому из компании выделили личную камеру и, возможно, личную пытку. И если Патлатого просто пиздили об бетон стен и пола, взявшись за его волосы, то Рома пережил кое-что иное. Ночь для него длилась вечность, света в камере не было и никаких мер времени, кроме крика из соседних камер тоже не было. Рома просто лежал на кровати, слушал всё, что происходит вокруг, но всё довольно быстро затихло и тогда он погрузился в свои мысли, которые в большинстве своем были обычным самобичеванием. Он повторял раз за разом: "Не убивать, не красть, не дебоширить", но с каждым новым кругом все меньше верил, что он не будет всё это делать из-за собственного исправления, так как его смерть в камере наступит быстрее. Когда он не самобичевал себя, он погружался в воспоминания. Пытаясь подражать герою одной книги, он вспоминал один момент жизни в мельчайших подробностях, но у него не всегда это получалось, а когда выходило, он думал, что это было не воспоминание, а никчёмно короткий сон. В итоге из-за всего стресса у него поднялась температура, колотившая его ознобом и забравшая остатки сил, а с ними и надежду развлечь себя хотя бы бессмысленной ходьбой по камере. Но больше всего пугало безвременние. Страх остаться в моменте навсегда, страх вечности объял его знакомым тяжёлым киселём. В один момент он даже захотел умереть, но это желание, как и любое другое сейчас, было словно недостижимая детская мечта долететь до Луны на самолёте или желание построить утопичное государство, где все будут счастливы и довольны. Единственным приятным моментом для Ромы за эту ночь была мысль, что раз утопия переводится, как "место, которого нет", то антиутопия - это "место, которое есть". Грустная и от этого смешная мысль чуть не выдавила из него слезу, но ничего не вышло. Рома многое бы отдал за то, чтоб просто вырыдать весь накопившийся груз. Язычник в это время сходил с ума от давящих стен, затхлого воздуха и от бездушного бетона. Вику, подобно Патлатому, тоже били. Не так сильно, конечно, но били, пытаясь узнать у неё имена всех членов компании и, хоть она всё сразу сказала, продолжали наслаждаться властью и насилием над ней. Часа в четыре утра в камеру Ромы завели темноволосую красивую рыдающую девушку - Лизоньку. В камере было четверо человек в полицейской форме, двое из которых пытались держать Рому, который нарочно не сопротивлялся, а двое усаживали Лизу возле одной из стен. Силой убрав одну из рук, которой она закрывало плачущее лицо, один из них ударил её кулаком, от чего плач перешёл в крик. Вторым держащим Лизу был "дяденька", знающий, что Язычник уже вскрыл вены, а Патлатый близок к тому, чтобы умереть от полученных травм. Он посмотрел на Рому, устроивший драку с людьми в полицейской форме. Рома вцепился зубами в лицо одного из полицейских, но второй, слыша крик товарища и крик девушки, развернулся и вышел за дверь. За ним вышел и дяденька. -Ещё шаг и я тебе хуй отстрелю, -послышался полурыдающий крик полицейского. Выстрел, ставший последним актом насилия для этого полицейского, всё-таки прозвучал, и прозвучал он практически насмерть, что можно было понять по тяжёлому дыханию "дяди". А Рому, бившего кулаками по лицу укушенного, ударили по лицу ногой в тяжелом ботинке, который после этого ударил парня в горло, заставив его жадно хватать воздух. В лицо Ромы снова прилетел ботинок, но на этот раз он принадлежал укушенному. Слёзы хлынули из его глаз, но он не прекращал своё сопротивление со слабой надеждой на победу.