А потом я увидел кенгуру

В квартире темно, потому что Олег слышал, будто вирусы лучше размножаются при свете. Черные шторы плотно задернуты, в спальне пахнет чабрецом, потому что полчаса назад Олег разлил чай с ним на ковер. Тогда же обжог палец на ноге, и теперь чувствовал себя самым больным и несчастным человеком на свете. Градусник показывал тридцать семь и один, но Савченко готов был выбирать гроб. Он разразился громким кашлем и надеялся лишь на то, что его легкие останутся на месте. Кровать стремно заскрипела, когда нелегкая тушка Олега перекатилась на край, и от падения его спасла только подушка, которую он обнимал весь вечер. В целом, болеть не так уж и плохо, но только когда ты школьник, и мама жалеет тебя, и ты сидишь дома весь день, тебе готовят чай и целуют в лобик. Но сейчас, в тридцать с чем-то лет, приходится готовить чай самостоятельно, а потом проливать его на белый ковер. И вообще, собственноручно сваренный чай не такой вкусный, как если его тебе варит кто-то другой, и в лоб сам себя не поцелуешь. Это как надо извернуться... Тишину комнат нарушает громкий звонок телефона. Олег вздрагивает, оглядывается по сторонам, но мобильника не видно, а он все не затыкается. Он путается ногами в пуховом одеяле, шипит ругательства себе под нос, волосы падают на лицо и мешают обзору. — Да щас! — орет Олег в темноту квартиры, наконец скатываясь с кровати. Телефон находится в ворохе шмоток, а на дисплее высвечивается три пропущенных с неизвестного номера, и один звонок от Него. — Олег, что с телефоном? Тот стонет мученически, убавляя звук, выкрученный на полную, когда все же перезванивает Роме. Он резко опускается на кровать, в зеленых глазах темнеет, и Олег шмыгает носом. — И с тобой что? Рома все не унимался, а Савченко хотелось простого человеческого лечь спать, желательно часов на двенадцать, и чтоб голова уже перестала болеть. Нет, Рому он конечно всегда рад слышать, в любое время дня и ночи. Но не раньше одиннадцати утра и не позднее часа ночи, а так в любое время конечно. Но сейчас Сащенко звонит откровенно не вовремя. — Олеж, ну я с кем разговариваю? Олег не знал. А потом до него дошло. — А кому звонишь? — Олег думает, что надо выпить что-нибудь кроме глицина и нурофена, например водки, она ведь тоже должна помочь от чего-нибудь, и закрыть распахнутое настежь окно, на улице все-таки не май месяц. Олег даже находясь в сотнях километрах от Ромы знает, что сейчас он закатил глаза. На той стороне иллюзионного провода Англичанин шуршит чем-то в динамик. — Слушай, я вот чего звоню, мне нужно... А дальше Олег не слушал. Не потому, что ему не интересно, ему просто нет дела до того, что там хотел Рома, ему бы щас самому добрести до кухни и не грохнуться где-нибудь в прихожей, споткнувшись о тапки, которые сам же и разбросал днем. А Сащенко все говорит что-то в трубку, очень увлеченно, и откуда только столько энергии. — А потом я увидел кенгуру, — заканчивает Рома, и ждет, пока Олег подаст признаки жизни. — Даа? Как круто... подожди, что ты там в своей Москве куришь? Рома хохотнул, снова пошуршав чем-то в динамики. — Ну, во-первых, я уже вернулся, ты меня вообще не слушал? Только Олег собирался ответить на каверзный вопрос, и полностью себя оправдать чем-нибудь, как в дверь позвонили. И Рома, как на зло, скинул звонок, оставив его разбираться с какими-нибудь свидетелями Иеговыми, решившими нанести Савченко дружеский ночной визит с проповедями. — Я не верю в Бога! — орет Олег, подходя к двери. — И слава Богу, только икон в этом доме не хватает, — язвит знакомый до приятной щекотки в животе голос с лестничной площадки, и пришедший снова отрывисто стучит в дверь, — пусти меня, а? В обычный день Олег бы подумал перед тем, как открыть вообще незваному гостю, но сегодня настроение и так было в жопе, чего уж теперь. — Пиздец там холод, я отморозил себе нос, потрогай, — Рома заваливается в до этого тихую и одинокую квартиру, принося с собой запах мороза, стоящего на улице уже третий день, шуршание пакетов и громкие разговоры, к которым Олег не был готов. Он кутается в безразмерную кофту, которую стащил с нижней полки в своем шкафу, ежится, стоя в дверном проеме между прихожей и гостиной, перебирает голыми пальцами на холодном полу, и снова шмыгает носом. Рома прерывает на полуслове свой рассказ о таксисте, который всю дорогу от аэропорта слушал одну и ту же песню на репите, и, сощурив глаза, внимательно глянул на Савченко. Потом он одним движением скидывает кроссовки, вешает аккуратно свою совсем не зимнюю куртку на вешалку, и сокращает расстояние между ними. — Ты чего это? Олегу под его взглядом становится чуть неловко. Он сдувает прядь волос, упавшую на лоб, и как-то неуклюже пожимает плечами, мол, ничего. А потом Англичанин немного нагибается, и касается чужого лба обветренными губами. Задерживается поцелуем чуть дольше, чем когда просто измеряют температуру, и качает головой, разрывая контакт. И только Олег потянулся навстречу чтобы обнять, или тоже хотя бы в щеку клюнуть поцелуем, как Рома разворачивается на пятках, и, подхватив пакеты, которые притащил с собой, скрывается в коридоре по пути на кухню. Олегу остается только вздохнуть тяжело, и поплестись следом, едва переставляя ноги от внезапно навалившейся усталости. — ...ты бы еще прям на лавке спать ложился, как тогда, разницы никакой почти нет — температура на улице и в квартире одинаковая, — Рома ворчит, по обыкновению своему, не затыкаясь, раскладывая по шкафам и ящикам то, что купил. Олег только мельком смог заметить содержимое пакетов, и не увидел ничего, кроме блока сигарет и цветастой пачки презервативов. Прям набор юного джентльмена. Подумав об этом, Олег издал смешок, но Рома не обратил на него никакого внимания. За окном валит снег, он налетает на стекла окон красивыми снежинками, и сразу же тает. Там тихо, во дворе ни души, только изредка проезжающие машины шуршали шинами по слякоти, светя фарами в окна первых этажей. На кухне приглушенно горит свет, горит только лампочка на вытяжке, но Роме, видимо, этого вполне хватало, иначе он бы уже возмутился. Он закатал рукава своей черной толстовки до локтей, его телефон, лежащий на подоконнике, разрывался уведомлениями, но Сащенко даже ухом не вел. Он все разражался недовольствами по поводу безответственности и легкомысленности некоторых индивидов на этой кухне, а Олег слушал не очень внимательно, и умиротворенно наблюдал за Ромиными плавными движениями. Он не зол, скорее раздосадован, у него на этот вечер явно были совсем другие планы. — Слышишь что я тебе говорю? — Олег на это только головой качает, усаживаясь на стул и подтягивая колени к груди. Кнопочка электрического чайника щелкает, и Рома звенит кружками, бросает в них пакетики. От Англичанина пахнет апельсинами, одеколоном, которым он пользуется уже третий год, и к которому Олег привык, уличным ночным морозом и салоном самолета. И еще чем-то, чему Олег не может дать названия. Наверно, так пахнет дом, потому что в его квартире все пропахло этими духами и дурацкими апельсинами, хотя он сам их даже не любит. У Ромы сухие, обветренные губы и холодные пальцы, которыми он не лезет Олегу под одежду. Рома тоже садится за стол, залипая в снежную темноту дворов за окном. Он греет вечно замерзающие ладони о кружку, и задевает под столом ноги Олега своими. Тот босой, и Рома тоже скидывает тапочки. В квартире тихо. Нигде не тикают часы, не шуршат пакеты, не играет приглушенная музыка, и не воет сквозняк. Тихо, но по кафельному полу кухни проезжает и скрипит стул. Англичанин поднимается. Они обнимаются посреди темной кухни, и Рома не боится заразиться, пока Олег, чуть отклонившись, глухо кашляет в сторону. А на столе, в кружках, которые когда-то притащил Рома, остывал их чай. Олег целует Его с крепко зажмуренными глазами, сжимая его толстовку на спине в пальцах, а Англичанин берет щеки Олега в ладони, поглаживая его скулы большими пальцами. Дома все-таки хорошо, лучше чем где-то еще. Даже Москва, всегда впечатлявшая Рому, ни на секунду не дарит тех ощущений, что все еще крепко держат их двоих тут. Потому он и возвращается каждый раз, и Олег тоже. За окном бесшумно валит снег, Покрывая промерзшую землю тонким белым покрывалом. Гололед замерзает на дорогах, кто-то поскользнулся. Там холодно, совсем нет людей и темно. В домах напротив наверняка кто-то сейчас пьет, где-то наверняка плачут дети, и кого-то где-то хоронят. Но это все далеко. А у них все хорошо.