1417131031138

Смешанная
R
В процессе
20
«Горячие работы» 15
автор
Размер:
планируется Макси, написана 161 страница, 19 частей
Описание:
Не зная, что делать со своей жизнью, Эди решает заняться жизнями четырёх мертвецов. | Я в фанфиках описание в рот ебала, а в ориджиналах ещё и его папу трахала.
Примечания автора:
Я пытаюсь расписаться, чтобы реализовать свою большую идею, а ещё вспоминаю, как трудно создавать собственных персонажей. Но вы всё равно меня критикуйте, не бойтесь ;)
Название можно расшифровать, информация для этого есть в 18-й главе.
К каждой главе прикреплён плейлист Вк, тщательно подобранный по таймингу и атмосфере.
______________
Акъяпт нарисовала иллюстрацию Эди \;О;/:
https://vk.com/momofyours?w=wall-190371910_2966
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
20 Нравится 15 Отзывы 4 В сборник Скачать

Глава 8

Настройки текста
Плейлист, проспонсированный Трисс: https://vk.com/momofyours?w=wall268313377_596 Частные домишки за окном сменяются как скучная карусель. Высоток в их городе не было и, думается, не будет, а над дизайном жилищных кубиков никто не старается, и разве что старые, коричневые муниципальные здания разбавляют карусель, когда автомобиль направляется к элитному району на юге. Трисс молчит. Эди молчит. Это можно назвать взаимопониманием: пускай они согласились быть в одной связке, общаться они не обязаны, и обе это понимают. Вместо трёпа Трисс настукивает на руле ритм Рамонс, кричащих из магнитолы, а Эди осматривается. Не выискивая, лишь по привычке. Вот, допустим, между сидениями валяется перцовый баллончик, на задних — баллончики с краской, испачканные от использования, и косметичка, а под сидением Эди катается бутылочка сидра. Ей легко представить, как Трисс подпевает Джоан Джетт на пути в школу, одновременно выруливая и красясь, а на пути домой — открывающей сидр под Секс Пистолс. Эди приглядывается к приборной панели. Здесь есть датчик дверей, как на одном модном автомобиле, который как-то чинил папа. Такие датчики связаны с системой блокировки при попытке резко открыть дверь снаружи. Резко дёргаешь одну ручку — блокируются все двери. Довольно умно, если кто-то хотел знать её мнение. В конце концов глаза привлекает встроенная кнопка под рулём, на которой еле различимо читается «SOS». Эди задумывается, поджав губы, и отворачивается к окну. Там как раз начинается череда дорогих кубиков. — Приехали. Не сказать, что Эди не видела подобных особняков. Конечно, видела. У неё есть телевидение. Просто по телевизору они с ладонь, а этот дом размером с их участок и вместе с тем к нему примыкают сад и наверняка задний дворик. Несмотря на собственную простоту, Эди не чувствует себя недостойной эффектной кучи кирпичиков, скорее, просто непривычно. Внутри дом оказывается ни чуточку не проще: вазы размером с Чипа, резной стол в гостиной, вокруг которого стоят бержеры, хрустальные люстры и множество дополнительных торшеров, стены отделаны буазери, а на них, должно быть, подлинники картин девятнадцатого века. Трисс скидывает ботинки, даже не целясь в двухъярусную обувницу, и ведёт Эди к лестнице на второй этаж. Стойкий запах дерева следует за ними до самой комнаты Трисс. В таком доме было бы совестливо складывать состриженные ногти в пробирку. Первое время. Но в комнате Трисс всё совершенно иначе. Те же обои со сложным узором, тот же фактурный паркет, та же дорогая фурнитура, однако на стенах плакат Сьюзи Сью соседствует с Дарвином, Кьёр с Менделеевым, а вычурный подоконник — с дешёвыми чёрными занавесками. Раскиданные на полу учебники удивительно подчёркивают изысканную резьбу изножья кровати. И хотя потолок в комнате кессонный, на нём нет хрустальной люстры. На нём, вообще-то, нет никакой люстры. Единственный источник света здесь — лампа на столе, и он как раз в идеальном порядке. Книги на нём расставлены с заботой, на поверхности ни пылинки, даже чашка с гущей стоит на подстаканнике, рядом с массивным, дорогим микроскопом. — Можешь садиться, — кивает Трисс, сложив на груди руки. — Тебя научить? — Пользоваться парой окуляров и рычажком? — язвит Эди, скидывая куртку и рюкзак на кресло. — Спасибо, у меня нет олигофрении. Трисс хмыкает — они обе знают, что лабораторная техника не всем даётся так же легко, как им двоим. Отвечать она, впрочем, не торопится, вместо этого переодевается в домашнее и падает на кровать, наблюдая за Эди. У той препарат уже готов: вымыт, обработан спиртом и высушен. Вмиг потеряв контакт с миром, она надевает очки и сосредотачивается на плавном механизме дорогой техники и яркой, чёткой картинке, как если бы она смотрела на стружку собственными глазами. Разве что с тысячным увеличением. Рассмотрев первый препарат, Эди кладёт под трубу второй, а, нацелившись, хмурится. Протирает глаза под очками и смотрит ещё раз. На этой стружке края частиц резче. Даже примеси отличаются по консистенции. Она кладёт следующий экземпляр и ещё один — они оба похожи на второй, но самый первый отличается от всех них. Это два разных металла. — Дай бумагу с карандашом, — в запале требует она. — У тебя под носом, — равнодушно отвечает Трисс своим знойным, сыпучим голосом, вытачивая каждую согласную. В ответ Эди, не отвлекаясь от микроскопа, шарит по столу рукой, сбивая колбочки и канцелярский стакан, пока ей в руку не впихивают карандаш. Она поднимает голову — со шлепком Трисс кладёт рядом тетрадный лист. — Фломастеры с раскраской принести? Трисс нависает над плечом и не ждёт ответа, а Эди его и не готовит. Вглядываясь то в окуляр, то в лист, она старательно выводит иллюстрации и дальновидно подписывает ключевые характеристики — на случай, если грифель сотрётся, прежде чем она доберётся до дома. Одна из стружек, готова она поспорить, стальная или чугунная, но вторая принадлежит металлу полегче. Ей нужен мамин справочник по металлам, и одно только предвкушение крохотной, местной разгадки разворачивает её плечи. Эди вздыхает с полуулыбкой — приятно ощущать прежний подъём сил, но ещё приятнее от возбуждения не ощущать хаос внутри. Эди возвращает микроскоп в начальное положение и не может не прикинуть: а хватит ли ей денег на такой, если продать подержанную машину? — Готово, — старается говорить не слишком счастливо Эди и притворяется, будто не знает что именно нужно Трисс. Будто она не подготовила точный ответ. Обернувшись, она обнаруживает Трисс, копающуюся в её рюкзаке. — И ни одной отрубленной руки, — как ни в чём не бывало говорит та, перебирая тетради. Эди смотрит недовольно, но повинуется правилам их соревнования «Кого меньше всего впечатляет жизнь» и не запрещает копаться. Если на то пошло, всё самое важное хранится в её куртке. — Так бы и сказала, что нужно списать, — подтрунивает она. Эди следует признать: Трисс действительно красива. Она привыкла не оценивать девушек в избытке косметики, ведь это бессмысленно, но сейчас, когда Трисс стёрла стрелки, тушь и чёрную помаду, Эди не может спрятаться от эстетического удовольствия. Тёмные кошачьи глаза и идеальная линия бровей всем придают роковой шарм, но помимо этого у Трисс нет ни пухлых щёк, ни агрессивных носогубных складок, ни одного лишнего угла в форме лица и даже нос как из-под кисти. Вынуждена она признать и то, что Трисс замечательно выглядит в домашнем: собранные в хвост волосы обнажают длинную шею, зелёная футболка делает образ ярче, а плечо, как Эди и подозревала, сжимает чёрно-красная змея, совсем свежая, судя по яркости красок. Красота — это огромное испытание, и мозговитая Трисс достойно с ним справляется. Ребекке повезло. Упорство и любопытство дают плоды — сквозь учебники Трисс продирается к шкатулочке. — Не тряси, — предупреждает Эди со всей серьёзностью. В ответ ей ухмыляются. Очень скоро ухмылка замирает невесёлой линией. В шкатулке Эди хранится бабочка, застывшая в каплях стекла, и нет ни единого сомнения между ними, чья это работа. Агрессивно поникшая, Трисс бережливо закрывает бабочку в шкатулке и аккуратно возвращает её на дно рюкзака. — Я ожидала чего-нибудь поинтересней. Ей кажется, что она холодна? Эди забавляет её уверенность, ведь каждый раз, когда она наклоняет голову вбок, когда подпирает висок указательным пальцем, когда вдруг выпрямляет спину, она выражает эмоции. Все её движения наполнены контекстом. Сейчас, фривольно разбросав длинные руки на подлокотниках и раскинув колени, Трисс хочет выглядеть хозяйкой положения, только вот плечи напряжены и дыхание частое, обеспокоенное. — К тебе есть дело, — продолжает она. — Я слушаю, — кивает Эди и наклоняется вперёд, чтобы показать свою вовлечённость лучше. Чтобы Трисс не боялась впустить её нос в дело о Ребекке. — Я хочу знать, откуда мои родители. Не Ребекка? — Улица, город, штат — всё, что возможно узнать. О. Оу. Это совсем не то, чего Эди ожидала, но… — Где мне позволено искать?

***

Осторожно прощупать каждую вещь в платяном шкафу, перебрать канцелярию в рабочем столе, проверить внутренности карнизов с фонариком в руке — Эди ищет, едва не шевеля носом от увлечённости, но не находит ничего. Если не считать трубочку купюр в одной из дверных рамок, на что Трисс говорит: — Неплохо. И прячет трубочку в хвостике. Усмехаясь, Эди открывает прикроватную тумбу. — Я там уже искала, — предупреждает Трисс, присаживаясь рядом. — А где ты не искала? — из вежливости спрашивает ищейка, не останавливаясь. Органайзер, пустая шкатулка, книга Булгакова… — Я искала везде. — А где хранятся документы? — Не знаю. Никогда не видела. — Но у людей не может не быть документов, — кивает Эди, — а значит, дело в тебе. А значит, — она задерживается на том, как звучит упаковка цитрамона, когда откладывает её в сторону, — мне нужно искать самой. — Неудивительно, что ты никому не нравишься, — цокает в ответ Трисс и отходит к комоду, заставленному семейными фото. — Я нравлюсь тем, кому хочу нравиться, — супится Эди, тряся упаковку ещё раз. Ей в руку выпадает потёртая этикетка из-под, эм, печенья? и чёрно-белая фотография женщины с девочкой лет девяти. — То есть только Ребекке, — справедливо замечает Трисс, — а ей нравятся все. — Ребекке никто не нравится, — оборачивается Эди, чтобы позволить себе высокомерие в области, которую она знает лучше всех. — Она придерживается нейтралитета, если дело не касается меня, тебя или кошек. Эди прекрасно знает, что говорит и сколько смыслов в её формулировках. Всегда. Поэтому её не удивляет, как усложняется лицо Трисс, пытающейся понять, в какую отличную от нейтралитета сторону она отзывается о ней. Но фокус постепенно смещается за Трисс, на простецкие иконы и фотографии семьи: на высокого мужчину крупного телосложения, на женщину лет сорока пяти, не самую красивую, однако выразительную, с умными глазами, и на Трисс в пять, десять и пятнадцать лет. Она не может не заметить, что здесь нет бабушек и дедушек. — А твои бабушка и дедушка не вернутся резко? — У меня их нет, — пожимает Трисс плечом. — Никогда не было. Эди опускает взгляд на фотографию в руке — у девочки угадываются нос картошкой и большие умные глаза. — Ну, спешу тебя поздравить — твои родители произошли от людей. Протянув озадаченной Трисс фото её мамы и бабушки, Эди натягивает между пальцами этикетку и вчитывается: она знает все буквы, но не может назвать слово. — Ирик? — звучит над плечом. — Айрик. — Ирайк. Они вглядываются в четыре латинские буквы — по-видимому, название печенья, — но как бы ни собирались буквы, понятнее слово не становится. — Я так понимаю, ты не знаешь этот язык, — замечает Трисс риторически. — Нет, — Эди переворачивает этикетку, — но я знаю, что штрих-код США начинается с трёх нулей. Эди поднимает взгляд на Трисс за секунду до того, как та найдёт совершенно иные цифры под полосками, и как раз вовремя, чтобы поймать её пытливый взгляд. Всё же Циммерманн, фамилия её семьи, немецкая. — Возможно, твои корни гораздо дальше другого штата. Медленно и плавно Трисс выпрямляется. Она ещё раз изучает фотографию в руке, нахмурившись, но голос её звучит спокойно: — Они рассказывали, что жили в Огайо, в городе «Лима». Но, думаю, если бы они действительно жили там, то знали, что произносится «Лайма». Вопреки ожиданиям Трисс не выглядит оскорблённой или преданной. Она предельно собрана, дотошливо анализирует ситуацию, и в Эди бушует уверенность, что появись сейчас её родители и расскажи, как скрывали от неё историю семьи, Трисс попыталась бы понять, прежде чем обидеться. В Эди пытается улечься да никак не уляжется ощущение, что они с Трисс состоят из одних элементов, по-разному функционирующих. Разве что Эди не настолько открытая. Поезд мыслей сбивает Трисс: — Что теперь по плану? Они достают из комода ящик за ящиком, проверяя его заднюю стенку. Пустующую заднюю стенку. Затем они прощупывают каждую вещь, но находят только пенни в отцовском поло. И тогда Эди наконец включает мозги — она переворачивает последний, нижний ящик. — Вот они. Ко дну ящика приклеена папка, растолстевшая от документов. «Нет, не от документов», — поправляет себя Эди, потроша папку. Да, внутри есть пара бумажек, однако в основном тут… УЗИ? Заткнув их подмышку, она распределяет внимание: сначала бумаги, затем УЗИ. — Сколько лет твоим родителям, Трисс? — Маме сорок шесть, отцу тридцать восемь. — И мамин день рождения в июне? — В июне, — настороженно низко отвечает Трисс. — И зовут её Ариана Калеци? Вместо ответа Трисс выхватывает документ и вчитывается. И судя по тому, как искренне вытягивается холодное лицо… «Ох, чёрт, — думает Эди, — её маму больше не зовут Ариана». — Место рождения было на сгибе, — едва шевеля губами, замечает Трисс. Да, место рождения больше не видно, хотя Эди не удивилась бы узнать, что оно было потёрто монетой, а затем согнуто. Эди есть, что сказать, но она не говорит. Пускай они сидят почти упёршись коленями друг в друга, она даёт Трисс пространство обжиться с неизвестным именем. Даже не бросает секретные взгляды, чтобы урвать побольше контекста, а это уже привилегия. Взявшись за УЗИ, Эди поднимает на свет первую пластину — шестьдесят четвёртый год, пол: мужской. Она берёт новую — шестьдесят второй год, пол: мужской. Третью — год тоже шестьдесят второй и пол тоже мужской. Поднимая четвёртое УЗИ, Эди уже знает, что увидит, но всё же проверяет: шестьдесят первый, мужской. Все снимки сделаны на сроке четырнадцать недель, везде указана одна пациентка — М. Циммерманн. И если сейчас Трисс восемнадцать, то родилась она в шестьдесят пятом, после мальчиков, но её снимка нет. Как нет и её братьев. — Что это? — спрашивает Трисс и тут же отбирает пластинку. — Чувство вины, — ляпает Эди. И подпрыгивает на ноги, переключаясь на проверку картин в комнате, ковра, балдахина. Это действительно чувство вины. Трисс и сама поймёт это. Этих детей не существует, хотя им намеренно давали жизнь раз за разом. С мальчиками было что-то не так, и поэтому М. Циммерманн делала аборты. А снимки УЗИ — это её мученичество. Эди почти видит, как полная, фигуристая женщина с фотографий редкими пьяными ночами достаёт пластинки и захлёбывается рыданиями, не позволяя себе забыть, на что она способна. Что могло быть не так со всеми четырьмя? И хранит ли мама УЗИ Трисс? — Если кто-то узнает, — подаёт голос Трисс, — я засуну в тебя ногу. Эди спокойно оборачивается на неё — уже и забыла, какой резкой она умеет быть. Очевидно, они с Ребеккой не обсуждали её, потому что иначе Трисс точно бы знала, что Эди — настоящее кладбище секретов. Поэтому она лишь спрашивает: — С какой стороны? — Это секрет, — отвечает та, заострив все черты и без того острого лица. — В каждой женщине должна быть загадка. На этом они и сходятся.

***

— Мне нужно будет заглянуть в справочник кодов, — объясняет Эди, пока возвращает на место все обследованные кухонные ящички. Она не говорит Трисс, что нашла несколько кнопок сигнализации в заковыристых местах. Может, та и сама знает. — Это, конечно, просто этикетка. Но пронесённая сквозь года, спрятанная и сопряжённая с твоей бабушкой этикетка. — По коду ты узнаешь страну, — плавней, чем когда-либо, кивает Трисс и возвращая позолоченные вазочки на верхнюю полку своими длинными руками на своих длинных ногах. — Думаю, это Европа. Как правило, европейские штрих-коды начинаются с четвёрок и пятёрок. — Германия, возможно. — Это объяснило бы твою фамилию, — кивает Эди, — но не фамилию твоей мамы. — Может, они с отцом из разных стран? — Всё возможно, Трисс, — соглашается та и кидает быстрый взгляд на брюнетку. Довольно неловко называть её по имени и общаться в повседневных тонах, но не неприятно. Закончив с ящичками, Эди отступает, чтобы оглядеть работу: всё как и было. Как будто никто и не запускал её в чужой дом. Она оглядывает кухню, ощущая себя, словно смотрит в каталог. Такие кухни обыденны в нью-йоркских многоэтажках, однако для окраины мелкого городишка на юге Алабамы даже блестящая кофеварка смотрится вычурно, не говоря уже о фешенебельной деревянной отделке кухни и гостиной насыщенных бордовых цветов с чёрными вставками техники. Когда-то Эди казалось, что Трисс спит на матрасе и делает уроки на подоконнике, а вместо шкафа у неё джокер с вешалками. Что же, иногда и Эди ошибается. — О, — тихо ляпает девочка. Она гораздо больше, чем кажется в рекламе, похожа на допотопный телефон и всё же выглядит заманчиво. Хотя поклонницей техники Эди не назовёшь, но Интелливижн, приставка второго поколения, привлекает её внимание. — Даже не думай, что дам в неё поиграть, — отбривает Трисс, прослеживая взгляд Эди. «Скоро все будут рубиться в Нинтендо, можешь оставить свою звонилку себе», — хочет сострить она поначалу. — Зачем мне твоя приставка? — искренне удивляется Эди, надевая куртку. — Интелливижн уже в печёнках сидит — всегда побеждаю. И прежде чем она сделает шаг на выход, Трисс окликает непривычно возбуждённо: — Ты бы не победила меня. — Я всегда побеждаю, — настаивает Эди, томно приподнимая брови. Всё-таки очень тяжело быть лучшей — на вершине одиноко. — Ты не победишь меня, — указывает ей Трисс, уже подключая приставку. — Только не плачь потом, — предупреждает Эди и скидывает куртку. Плюхаясь на диван, девочка улыбается: она впервые в жизни возьмёт в руки джойстик.

***

— Уходи от кости, ну! — Чёрное — это кость?! — Придерживайся красного, тупица! — А ничего, что инфекция в оранжевом?! — Это значит, что ты проиграла! — Что за бред, почему я не могу попасть в хрящ?! — Быстрее, уничтожай этих двух! — Да они уже в чёрном! — О господи! 1 С психом Трисс откидывается на спинку и рычит: ну что за идиотка! Как можно не справиться с кнопочками! Если она сядет задницей на джойстик и попрыгает, и то больше толку выйдет! — Ты никогда не играла в приставку, — констатирует Трисс ровным тоном человека, которого провели как малое дитя. — Я играла, — оборачивается на неё Эди, — только что. Она не улыбается, но её лицо озаряет самодовольство, на что Трисс может лишь закатить глаза и фыркнуть. Весело, расслабленно, почти тепло. — Это самая худшая игра, которую я видела. — Значит, я занимаю верхушку чарта худших игроков, — горделиво задирает нос Эди. — Приятно быть лучшей. — Ты лучшая в худшем. — Я лучшая, остальное — детали. Такое упрямство и вовсе смешит Трисс — она заходится тихим, очаровательно сиплым смехом, опуская голову на грудь. Эди и сама не удерживает ответной улыбки. Они могли бы сыграть ещё, если у них есть время. Она достаёт из кармана часы, случайно цепляя пальцами какую-то бумажку. Эди знает содержимое всех своих карманов, и эта записка в них не входит. Не входила. Она разглаживает её, чтобы увидеть — телефонный номер. Кто?.. А когда?.. — Сейчас я приму ванну и перестану с тобой общаться. — Как скажешь, только за ужином обсудим отпуск. — Ни минуты покоя с тобой. Эди оборачивается на голоса и вежливо поднимается — похоже, они с Трисс засиделись до возвращения её родителей. И точно: в гостиную заходят смуглый шатен, крупным телом напоминающий медведя, и полная, но не грузная женщина постарше. Эди узнаёт её по большим, умным глазам. — Привет, ма, привет, па, — оборачивается Трисс, не вставая, — это Эди, одноклассница. — Привет, Эди, — кивает мужчина. Его голос выше, чем в разговоре с женой, как часто делают взрослые, чтобы показаться приветливее, но в итоге представая снисходительными мудаками. — Я мистер Циммерманн. У мистера Циммерманна безошибочно платиновые часы и серебряные запонки, а его изящная кремовая рубашка не походит ни на одну рубашку её отца. «Потому что они куплены не в секонд-хенде», — подкалывает себя Эди. Он выглядит замечательно для своих лет и своей — очевидно — сидячей работы и знает об этом. За такого состоятельного дядю в городе поборолась бы любая, но одного взгляда на миссис Циммерманн достаточно, чтобы понять: она знает, как вести себя, чтобы боролся за неё он. Даже если не с кем. — Я Мелоди, — представляется Ариана Калеци, отдавая свои туфли мужу, а тот относит их в обувницу. Её изумрудное платье отдаёт насыщенным блеском, как мерцают дорогие ткани, но сам крой не претенциозен, такие фасоны есть и у её мамы. Из украшений на ней лишь маленькие золотые серёжки, которые женщина не снимает несколько лет, и обручальное кольцо. Заправляя короткие светлые волосы за загорелое ухо, она шепчет мужу: «Кофе, пожалуйста, и я точно перестану с тобой общаться», — на что тот улыбается и, закатывая рукава, уходит на кухню. — У вас совместная биология? — спрашивает Мелоди-Ариана, указывая Эди обратно на диван и присаживаясь на кресло. — И химия, — добавляет Эди. — Консилиум собрали, — приветливо, но на удивление не заискивающе говорит Мелоди. Её голос не выше, чем в разговоре с мужем, её гласные не слащавы, тем не менее, она харизматична. — У меня с моей химичкой был уговор: я не появляюсь на её уроках, а она ставит мне тройки в семестрах. — Так можно было? — комично таращится Эди. Мелоди-Ариана раскатисто хохочет. — Если ты настолько же безнадёжна, как я, то конечно. — Никто не может быть настолько же безнадёжен, — вставляет свои пять копеек Трисс с самой неинформативной интонацией, которую Эди у неё слышала. «Всё правильно, скрывай». — Ай, — отмахивается Мелоди-Ариана, с наслаждением стягивая со ступней следки, — у меня просто не было хорошего учителя. Эта женщина очень похожа на людей, которые не относятся меркантильно к своему обаянию. Прежде Эди о таких лишь слышала, а теперь, наконец, встретила. Мелоди смеётся открыто, не пряча второй подбородок и оба ряда зубов, её смех объёмный, находит тебя во всех углах комнаты, и пускай улыбка далека от хвалёной голливудской, она тепла и открыта. От Мелоди хочется получить похвалу, хочется, чтобы она заметила тебя, хочется стараться. Тем временем сама Мелоди с кряхтением откидывается на спинку кресла и складывает ноги на дорогой кофейный столик. — Трисс не самая общительная девочка, почти никого не зовёт в гости, — рассказывает она без упрёка, — только Ребекку недавно приводила уроки делать. Ты знаешь её? Эди не видит лица Трисс, но почти слышит, как она подбирается. И точно слышит, как перестаёт её дыхание. Ребекка была у Трисс в гостях? Интересно. — Это, наверное, когда я не смогла сделать с ней уроки, позавчера, да? — вместо ответа вопрошает девочка. — Нет, с неделю назад, — поправляет Мелоди. «Бинго». Что забавляет Эди — им уже пару недель не задают домашку в преддверие экзаменов. Просто кто-то закрылся в комнате под этим предлогом, верно? В те дни Ребекка не злилась на Трисс, так что они могли… — Вы бы приехали на выходных: в бассейне бы поплавали, на барбекю попали. Спать у нас есть где. Приглашение настолько соблазнительно в своём искреннем гостеприимстве, что Эди почти соглашается. И это удивительная искренность для человека, который скрывает своё происхождение. — Ребекка точно будет приезжать на ночёвки, — невинно отвечает она, жалея, что не видит лица Трисс. — А у меня завалы перед экзаменами. — А после них ты уезжаешь? — Скорее всего. Я ещё не решила. Эди знает, что взрослые думают по этому поводу. «Как это не решила? У тебя было семнадцать лет! Тебе нужно поторопиться, время поджимает». — Вы не можете решить, останетесь этой ночью дома или пойдёте на вечеринку, а вас заставляют выбирать будущее, — жестикулируя, говорит Мелоди. — Мне сорок шесть, и я только начинаю набираться ума. — Точно, — растерянно соглашается Эди. С присутствием Мелоди особняк перестаёт быть бумажным, он становится самым настоящим домом. Если бы Мелоди исчезла сегодня, жизнь здесь сложилась бы карточным домиком, Эди уверенна. Ни мистер Циммерманн с шаблоном на каждый случай, ни неприступная Трисс не справились бы без неё. И в том, что весь район почувствовал бы отсутствие ключевого элемента, сомневаться не приходится. — Судя по миссис Сабстейн из дома напротив, — подаёт голос Трисс, — некоторые и в пятьдесят не начинают. — Она глуповата, конечно, зато всегда готова помочь, — заступается Мелоди и кладёт ладонь на грудь. — Я всегда говорю: чтобы в людях раскрылось лучшее, нужно простить им худшее. Но Эди уже не слушает. Над женской ладонью, прямо на рёбрах, лежит до боли знакомый крестик с прибитым трупом. Её взгляд сползает до обнажённых ступней — у них в доме принято ходить без обуви. Боже, как она раньше об этом не подумала. Они привыкли ходить без обуви! Во всех домах Америки люди ходят в обуви, и только в двух из них принято разуваться: здесь и у неё дома. И будь Эди проклята, если фамилия Калеци не похоже на фамилию Галица. Девочка насильно удерживает воздух внутри, чтобы не выдохнуть ошеломлённо. Две семьи с похожими фамилиями скрывают своё прошлое. Нет, Эди была неправа. Вот теперь бинго. — Мелоди, — мягко вклинивается она в разговор, поднимаясь, — мне так неудобно, я уже засиделась… — Что ты, оставайся на ужин, — встаёт вместе с ней та. Правда в том, что Эди ужасно голодна и ей хочется послушать Мелоди ещё немного, но куда важнее другое — прошлое её семьи и её саму разделяют всего три цифры. Она не высидит ужин, она взорвётся. — Вы хотели принять ванну, — не самым приличным образом отвечает Эди, на что Мелоди улыбается, — а я не хочу волновать родителей, всё-таки уже стемнело. — Приятно, когда кто-то заботится о родителях, — говорит она дочери с напускным равнодушием, но очевидно, что шутит. Трисс цокает и поднимается, чтобы насильно увести Эди из комнаты: — Я провожу. — До встречи, Мелоди. — Всего доброго! — машет ей женщина. Пока Эди обувается, Трисс молчит, сложа руки на груди — как нельзя кстати. Она вдумчиво завязывает шнурки, думая: четыре аборта, отсутствие УЗИ Трисс, отсутствие бабушки и дедушки, ностальгическая этикетка и фотография, даже повышенная безопасность в машине Трисс. Ответ слишком очевиден, Эди даже удивлена, что Трисс ещё не поняла. И если уж на то пошло, два смуглых человека не могли дать жизнь бледному ребёнку, ведь светлая кожа — это рецессивный ген. Когда Эди поднимается, Трисс протягивает ей рюкзак и даже… прячет взгляд? Пытается-не-прятать-но-хочет-спрятать взгляд. — Ты видела, чтобы я хоть раз обсуждала сплетни? — резонно спрашивает Эди, угадывая её волнения. — Поверь мне, даже Ребекка не узнает. Даже мои родители. Ни одно владеющее речью млекопитающее. Чипу-то она точно расскажет. — Мне тяжеловато, — поднимает бровь Трисс, — но я верю. Стараюсь. — Выбора у тебя нет. — Но и компаньон у меня не худший. Секунда, другая — Эди смотрит. Трисс действительно назвала её «не худшей»? А что завтра, в каморке её зажмёт? «Ага, кстати…» — И насчёт Ребекки… Трисс очень ей помогла, и Эди решает сделать ей подарок. — Она многого в себе стесняется, стыдится даже безобидных черт. Помоги ей избавиться от стыда, и она будет твоей. Лицо Трисс возмущённо вытягивается, глаза наливаются яростью, тонкие ладони сжимаются в крупные кулаки. Даже змея на её плече вот-вот зашипит в агрессивном ужасе. — Что ты и… — И ещё кое-что, — спокойно говорит Эди, ступая за порог. — Поищи своё свидетельство о рождении. С достоинством выдерживая острый взгляд, она сама закрывает входную дверь. Интересно, она разболтает Ребекке? «Не должна, — рассуждает Эди и топает на остановку, поправляя куртку. — В её интересах не светить своего информатора. Чем меньше третьего вмешательства, тем больше доверия, Трисс это поймёт, даже если бессознательно. Возможно, расскажет ей позже. Надеюсь, к тому моменту Ребекка удостоит меня правдой, иначе сколько… сколько… Эта машина стоит поперёк дороги?» Действительно: перегородив проезд, в пяти метрах от неё стоит чёрный Шевроле Шевель. В салоне слишком темно и водителя не видно, но он же там? Эди щупает правый нагрудный карман: нож на месте. Хорошо, спокойно. Просто иди. Стоит ей сделать пару шагов, и дверь открывается, выпуская тёмную фигуру. Автомобиль подозрительно стоит там, где заканчиваются богатые дома и обрываются работающие фонари. Эди упрямится — «Всё равно пройду, не сбегу». Она почти равняется с автомобилем, когда фигура начинает плыть к ней. Её рука всё крепче сжимает нож. «В случае приближения падаю на колени и бью сразу в мошонку». И вдруг фигура рокочет: — Я оставил тебе свой номер, детка. Но решил, что будет лучше встретить тебя лично. 1Игра The Hitcher, в которой нужно плыть по человеческому телу и убивать микробов. Это были 80-е, они развлекались, как могли.
Примечания:
Ууу, разгоняемся! Надеюсь, вы успеваете за Эди и повествование становится интересней. Я даже успеваю раскрыть Трисс, вот это шок-контент. Или не успеваю? Скажите мне, сложилось ли у вас чёткое представление о ней, это суперважно!
Вы же не думали, что я скажу вам индекс, правда?-) Узнаем его вместе, а пока давайте сходим на недосвидание с Чарли и посмотрим, какую ещё криповую хрень он выкинет *_*
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Укажите сильные и слабые стороны работы
Идея:
Сюжет:
Персонажи:
Язык:
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты