Break the Ice [H. S.]

Гет
NC-17
Завершён
58
«Горячие работы» 187
автор
alexandraliss бета
Размер:
364 страницы, 29 частей
Описание:
Их пара — самобытная, неповторимая во всех смыслах. Они были созданы друг для друга, были порождены на этот мир с особым предназначением, дабы будущие поколения фигуристов смотрели их прокаты со слезами на глазах, равняясь на снежную королеву и улыбчивого юношу, несущегося, как стриж на льду, да ещё и с этой королевы сдувающего пылинки, хоть и силился доказать обратное в начале их пути. Это был огромный переломный момент в фигурном катании, произошедший на фоне глубоких трещин в их судьбах....
Посвящение:
Такие личности рождались раз в поколение, и только они бы друг друга мощь осилили. Да, они замарали свои кармы, проехавшись катком по судьбам тех, кого затронули своим огнём впоследствии, однако книжный переплёт их истории оказался устрашающе красивым.
Примечания автора:
Обложка: https://ibb.co/fD08YZS
Трейлер:https://m.youtube.com/watch?v=KZEiPS1JosA
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
58 Нравится 187 Отзывы 32 В сборник Скачать

XIV. King Of The Past

Настройки текста
Примечания:
Я получила подарок здесь, что, как я понимаю, редкость и мне захотелось крикнуть в подушечку от радости. Я благодарна за каждый отзыв, каждый сборник, куда добавляют эту писанину, каждый «лайк», улучшенную статистику... В общем, уважаемые читатели, Вы — лучшие 🦋✌🏻😭

Lana Del Rey - Brooklyn Baby

      Толстое пуховое одеяло прижимает моё горячее тело к матрацу, пока я пялюсь в листообразный метал светильника над головой. Многочисленные трещины подбираются к нему, огибая своими кратерами лепнину. Краски покрытия всё стерпели, не присыпав своей пылью во время моих полётов во сне, сменяющимся между собой диафильмами кошмаров и похабства.       Встав на ноги, плетусь к окну с элементами переплетов мозаики и всматриваюсь в птиц на голых ветках, рассматривающих мои опухшие от слёз глаза, ночную сорочку в застиранных разводах от красного вина, корни грязных волос и пылающую грудную клетку.       Как же мне нравилось плакать, о, как мне нравилось. Всё выходило со слезами, а затем снова возвращалось обратно, занимая своё почётное место в заевшей кассете из мыслей. Кровь из его разбитой губы всё ещё ощущается моими рецепторами, как и вкус абсента на его языке, должно быть, опьяняющего и мою кровь, потому что не остановить его — было преступлением перед собственной гордостью. И сейчас я позволяю ей совершать казнь надо мной, приговорив к вечно опущенным глазам и спрятавшимся языком за зубами. Но, Господи, как же мне нравилось.       Одно движение от мужчины, даже такого, как Стайлс — и я готова размякнуть, расставив ножки пошире, дабы удобнее было входить. Я всего лишь подобие женщины, оставшись ментально в подростковом возрасте, когда так и просишь обратить внимание, дотронуться, сказать, что ты красива и интересна. И что самое приятное — не такая, как все.       Я ведь уже тогда знала, к чему его подбиваю: как только он обхватил меня рукой; как только начала раздирать его кисть; как только он начал шептать предостережения в мои губы. Заржавевшие комплексы диктовали поставить его на колени, пленить, унизить прикасаниями к, ненавистному им, телу, поселиться в голове, пусть даже и ненадолго. А получить такой трофей оказалось пуще простого. Однако попробуй подойти к нему трезвому и попытайся ещё раз, увидишь — вмиг оттолкнёт ногой, как грязь с ботинка.       Сообщение от Нелли я получила ещё до рассвета: оно гласило о том, что тренировка отменяется. Не удивилась такому положению дел, а даже если бы он и смог нормально функционировать сегодня, сама бы отказалась столкнуться с ним лицом к лицу. Если бы не канун ледового шоу, то и вовсе взяла бы не один день перерыва.       Кое-как мою голову, всматриваясь в мокрое зеркало по итогу: несмотря на подавленность, с состоянием кожи нужно что-то делать, но на чистку перьев меня хватило совсем ненадолго, а потому я и обошлась консиллером, закрепив результат одиночным взмахом туши по ресницам.       Главный вопрос терзает душу, от чего она сыпется на мелкие крупинки и единственная, кто сможет собрать её воедино — моя мать. Наконец домыв посуду, складываю её на сушку, а куртку Стайлса аккуратно складываю в бумажный пакет, спрятав в тёмном углу шкафа, и убедившись в том, что оставляю квартиру в чистоте, закрываю за собой дверь, громко топая по лестнице тяжелыми ботинками. Мой красный глянцевый пуховик смотрится ярче обычного в это морозное, но солнечное утро, а косынка из чёрной эко-кожи прячет уши от потоков сквозного ветра.       Оттягивая момент встречи с Анастейшей, решаю добраться на метро и автобусе, убеждая себя в том, что просто не хочу лишний раз опустошать свою казну, впрочем, самовнушение не работает, когда нервные окончания оголены, будто электрические провода на, пульсирующей от его укусов, нижней губе и хронической головной боли, преследующей меня всю ночь и вызванной одной только фразой: «Твоя мать любит, когда её втрахивают в стены женатые мужчины».       И его слова капают талой водичкой на темечко, удивляя не в той мере, на которую Гарри, должно быть, рассчитывал, а всё потому, что я и так это подозревала, только вот признавать отказываюсь до сих пор.       Спускаюсь в шумный метрополитен, разжевывая вишнёвую жвачку, дабы завуалировать его вкус, все ещё меня преследующий и оказавшись на перроне, вставляю в уши наушники, выбрав в списке плэй-лист с Ланой Дел Рей.       В тесноте прибывшего вагона прижимаюсь к двойной двери, уже жалея о своём выборе маршрута. Слишком людно. Подняв глаза вверх, пялюсь в мужские руки, что хватаются за поручни в сонных хватках, и ловлю себя на мысли, что выискиваю среди них контуры крестиков у больших пальцев. Свет подземных лампочек нехило барахлит, слепя своими вспышками и одаряя звёздами в глазах, однако восприятие всё равно не обмануть: их конечности — чисты, а объемных перстней, вчера прижимающихся к моему затылку, расцарапывая — здесь в помине нет.       Прогоняю поток раздумий, вслушиваясь в играющую Brooklyn Baby, и пытаюсь провести ассоциацию каждой строчки с собой, однако не сходиться. Я не из тех крутых женщин, о которых поёт исполнительница, да и загадки, что кроется в голосе Ланы, во мне — ноль, лишь только грустные аккорды бас-гитары подходят под состояние, в котором я пребываю.       Из меня растёт грязный сорняк, намоченный слезами и подпитывающийся удобрением из моего раскормленного эго, решившего, что, играя с Гарри Стайлсом — я не гублю себя.       Никогда, слышишь, никогда не смей смотреть в его змеевидные глазища, и особая просьба, не думай об его верхней губе в форме сердца, сама ведь видишь, как бывает по итогу. Он снова скажет, что недостаточно хороша, даже если речь идёт об поцелуях.       Бреду по старому асфальту у родного дома, наматывая очередной круг, словно выдохшаяся гнедая. Уже не замечаю, как разговариваю сама с собой, размышляя вслух. Надеюсь, прохожие думают, что я веду телефонный разговор через наушники, кои отчетливо видно, так как я перевязала косынку, подобно пионеру, позволив ветру обдувать мою макушку.       Поцелуи... Найл никогда не говорил мне о моих неумениях во времена нашей пародии на отношения. Я целовала его часто, ещё чаще позволяла целовать себя, механически двигая языком и так же обхватывая его шею руками. Не хватало ещё игриво приподнятой ножки в коленке, чтобы это казалось ещё неправильнее. Мы были столь юны, а я была до того безразличной, что проплакала всего лишь несколько часов, когда приняла решения расстаться. Да и то, пришлось выдавливать слёзы, в попытке почувствовать хоть какой-то намёк на страдания, но что тут поделаешь — первый блин всегда комом. И несмотря на честность между нами, он ни разу, ни ра-зу и словом не обмолвился, что со мной что-то не так.       А тут Стайлс со своим напором, напугавшим меня до оцепенения. Мне кажется, у меня случилась судорога, когда он нежно провёл рукой, что прежде больно терзала. Будто ребёнок, схвативший кота за холку: оставалось только дать ему попробовать.       Ветер из распахнувшейся входной двери принёс весточку о том, что я была замечена Анастейшей, стоявшей в проёме. — Ты почему не заходишь? — спрашивает с цепью из рук на груди. Медленно перевожу взгляд на неё, расправив плечи. — Да так, наушник потеряла. — Но они оба в твоих ушах, — рассматривает меня с прищуром в глазах. Откуда ты такая умная у меня? — Так я уже нашла. Пойдём в дом.       Поднимаюсь по кирпичным ступенькам, обойдя потрескавшиеся пустые вазоны с кипой газет в них. Её недоумение, что читается в каждом движении расходится по пространству гостиной сродни радиации — до того мне болезненно впитывать его.       Дома — по-обыденному хорошо: привычные мне швы между поклеенными рулонами обоев; в фоторамках на поверхности неработающего камина отражаются радужные заломы от солнца за окном; запах жаренной рыбы врезается в ноздри речными нотками; телевизор шумит утренним выпуском новостей, а мои тапочки покоятся на своём месте.       Пока я мою руки, мама разливает чай по глубоким чашкам для домашних и накладывает в, уготовленную для меня тарелку, кусок двухдневного тыквенного пирога.       Усаживаюсь на кресло-качалку, раскачиваясь помаленьку и сходу натягиваю нити своей нервозности, когда она садиться подле меня, указывая на тонкость моих рук. Ведущий новостей рассказывает что-то об мировом экономическом кризисе, глобальном потеплении и пожарах в Бразилии, а я не пропускаю это сквозь себя, теряясь в кризисе собственном, не дающего мне покоя. — Мама, я могу поговорить с тобой на серьёзную тему? — перестав жевать, застывает и смотрит на меня краем глаза, что виднеется из-под её рыжей чёлки. — Ты потеряла невинность? — улыбка играет на её лице, а у меня в ответ на это закатываются глаза. — О, Боже, мам, с чего мне её терять? Я ведь не в отношениях. А даже если и так, думаешь я бы обсуждала это с тобой? — А с кем ещё это обсуждать, как не со мной? И знаешь, дорогая, давно пора попробовать, тем более что есть с кем.       О, это она о Найджеле, ну конечно же, куда без этого? Какая же дотошная со своим упрямством. Раз он ей так нравится, почему она сама к нему не подкатит? Я была бы только рада. Делаю глубокий вдох и шаткий выдох, рассматривая свои овальные ногти с серебряными созвездиями стрельца. Интересно, под ними могло остаться его ДНК? Вроде как, до крови впивалась... Зачем. Я. Вообще. Думаю. Об. Этом? Ненормальная психичка. Закрываю глаза, запрокинув голову назад. Мои волосы свисают водопадом к полу, а я от этого ощущаю мурашки по коже головы. Нужно начать разговор и успокоится от его исхода, либо же загнать пулю позора в висок и ходить с ней, пока она там не приживётся; пока чувство виновности перед Стайлсом не улетучиться волшебным образом. — А много ли у тебя было мужчин, кроме папы? — бубню под нос, таким образом начав диалог тактично. Она отодвигает тарелку с пирогом на тумбочку, задумчиво упираясь подбородком на кулак. — Смотря по чьим меркам: для кого-то трое — уже вакханалия, а кто-то ведёт счёт за сотню и не задумывается об этом. — Так ты ответишь на вопрос? — начинаю расцарапывать обивку кресла указательным пальчиком. — Твой папа был у меня первым, по-другому и быть не могло, сама понимаешь — мусульманин, а вот после развода — их было, — сделала длительную паузу, прежде чем ответить. — Несколько. Я не хотела водить домой мужчин, а потому и не заводила серьёзные отношения, тем более что никому не нужны чужие дети. Своих иногда некуда деть, чего уж там говорить...       Запнулась, громко сглотнув. Моя же нога начала постукивать об паркет, а туловище опустилось ниже, оперевшись на сцепленные руки на коленях. — Я надеюсь, ты не думаешь, что была преградой? — спрашивает, сконцентрировано всматриваясь в моё лицо. — Нет, не думаю, что преградой была именно я.       Встретившись с ней взглядом, не могу не отметить то, что она отводит его в сторону, а затем, перевязав пояс на своём махровом халате, поднимается с места, начав манипуляцию с тарелками и чашками. — Зачем ты спрашиваешь меня об этом? Говори прямо, Изабелла, потому что я не потерплю такой тон, — направляется в сторону обеденного стола, начав расправлять на нём белоснежную скатерть, став спиной ко мне. Подобрав нужный калибр, решаюсь сделать контрольный выстрел: — Десмонд Стайлс, — замолкаю, произнеся это имя, а хаотичные до этого движения её рук замирают. Вот и всё. Он был прав, чего таить, я и не ожидала, что попаду в яблочко с первого раза, — ты была его любовницей, — констатирую, а не спрашиваю.       Обращается ко мне в полуобороте, с остервенелым лицом и толикой раздражённости: — Кто тебе сказал? — заправив волосы за уши, поднимаюсь на вялые ноги и подхожу к ней, скорее подползаю, дабы не потерять зрительный контакт. Сейчас — мне нужна только правда. — Я подозревала, но один человек подтвердил мои догадки. — И что ты думаешь об этом? — садится за стол, а я зеркально повторяю её действия, усаживаясь напротив. — А имеет ли значение то, что я думаю? — Для меня — да.       Для тебя да? Что же ты не спросила меня об этом тогда? Да плевать ей было, это же так очевидно. Какая разница, что, по всей видимости, именно после их разрыва мне пришлось начинать сначала, попав в сети Иоланды? Имело ли это значение для неё? Не думаю. Должно быть, при выборе тренера для меня, она оценивала не его качества, как профессионала, а длину и диаметр члена, что могли бы её удовлетворить. От своей же токсичности накрываю глаза ладонями и пусть только попробует отодрать их — выскажу всё, что вертится на языке. Обе молчим, лишь только монотонное тиканье часов заполняет тишину, действуя на мою нервную систему по типу медитации. Крайний раз массирую веки подушечками пальцев, а затем разгоняю лимфу от виска к ложбинкам ключиц. Всё это время Анастейша смотрит из-под лба, не смея шевельнуться.       Кризис разродился словами: — Как я полагаю, наличие у него жены тебя не смущало? — ловлю её нервные глядки, пока длинные пальцы блуждают по узорам накрахмаленной ткани, выслушивая мой вопрос. — На тот момент был только он и я, как тень, за ним идущая и на каждый жест молившаяся. Поверь, мне она казалась лишним пазлом в его жизни. Это уже потом, когда повзрослела, я осознала, что творилось в моей на тот момент юной голове. Думаешь, в двадцать семь человек набирается ума разума? И ты такой же глупой будешь, — выпалила на одном дыхании, будто готовила этот ответ годами. Что, скребло в душе дырочку, мама?       Не могу смотреть на неё и от того перевожу взгляд за окно, пытаясь переключиться на шумные разговоры внизу, пожелания «хорошего дня» от бакалейщика своим покупателям, собачий лай, выхлопы из старых машин, стук досок скейтеров об асфальт, в общем на всё, что улавливается бедной ушной раковиной, свернувшейся в рулетик от её слов. Как же жалко звучит: «тень, за ним идущая», тьфу. Хочется сплюнуть всю желчь на тридцатилетний ковёр. Ей было до того насрать, что в её, как она говорит, юной головке даже не проскользнула догадка о том, что Гарри, уже будучи ребёнком, всё знал. Хоть это и не только её вина, в первую очередь — ответственность на отце. Но она ведь была рядом, «тенью», как утверждает. Прощается ли помутнение рассудка в таких случаях? Точно не мной. — Я хочу понять тебя, мама, расскажи мне больше, потому что я на грани того, чтобы убежать, — шепчу в умоляющем тоне, а она взмахнула рукой по выступившим слезам. Я понимаю, что ей сложно проговаривать всё это, но, если она промолчит, волна утаённого ответа накроет с головой только её. — Мне было девятнадцать, когда я вышла замуж за Мохаммеда. Наша любовь закончилась, не успев начаться, как только он не отстоял нашу семью в схватке со своими родителями и братьями. Я была униженна, сломлена, с тонким кошельком и маленьким ребёнком на руках. Ты росла стремительно, а я училась находить себя, быть самостоятельной и мудрой не по годам, как того и ожидают от одиноких матерей, но, знаешь, я не того хотела от жизни.       Слушаю, вникая в каждое слово. Мне так жаль её, что, Господи, я не могу остановить себя от переноса её жизненного пути на свой. Я никогда не выберу продолжить на ком-то, нежели развивать то, что внутри меня; я никогда не упаду в ноги, став чьей-то тенью, чьим-то сосудом, а также не буду искать этого в других; я никогда не стану Анастейшей.       Я никогда не буду жить так.       Не знаю, диктует ли мне это мой максимализм, но нет, я не стану. Даже неудачный анти-сценарий не сможет довести меня до такого состояния. Я уяснила это ещё будучи крошкой.       Её серо-зеленые глаза-хамелеоны сейчас так не похожи на мои вплоть до формы, что мне начинает казаться, будто я вижу этого человека впервые. Удивляюсь сама себе, потому что, действительно, никогда не видела эту её сторону. — Когда ты насмотрелась всех тех круглосуточных каналов о фигурном катании, я и не думала отдавать тебя на танцы или рисование, как поступали со своими детьми все мои подруги. Ты была другой: с железным характером и хваткой, несмотря на свою естественную скромность и молчаливость. Я подкопила средства и заплатила самому востребованному тренеру тому времени. И, о совпадение, его сын как раз нуждался в партнерше. Это и было тем звеном, что нас связало поначалу. — Давай ближе к сути, — не выдерживаю этих всхлипов. Если Анастейша думает, что я брошусь в крепкие успокоительные объятия — она ошибается. — Он был так умён и так красив, что я вмиг пересмотрела свои вкусы о мужчинах: я прежде не встречала таких. — Каких таких? — схватившись за спичечный коробок, поджигаю одну из белых свечей перед собой. Говорят, белые — очищают атмосферу от негатива. Но в нашем случае не поможет и благородный ладан. — Таких, доченька, от которых голова идёт кругом. Если бы ты могла меня понять, не смотрела бы на меня вот так, как на мразь, которую хочется пнуть с острого носка туфли. — Я не смотрю на тебя так, как ты думаешь, и, знаешь, каким бы ни был прекрасным Десмонд, он нарушил границы дозволенного, загуляв с другой, пока дома его ждала жена. Ты хоть понимаешь, на какие жертвы пошла Мэри Стайлс ради их семьи? — А ты понимаешь, что такое трясущиеся руки от его смелых прикасаний, когда до этого твой мужчина стесняется даже взглянуть на тебя обнаженную? — использует контратаку, сбивая меня с толку. Но это не так просто сделать, как ей кажется. — Ты знала на что шла, выходя замуж за человека с багажом культуры Востока. — А Мэри знала, что её ожидает, когда женила на себе по незапланированной беременности.       Ухмыляюсь от её горьких слов. Словно я отпила кислого сока тухлых помидоров с её бережных материнских рук. Рассуждения Анастейши, как смешок на похоронах; на похоронах моего к ней уважения. Интересно, это он ей внушил о нежелательной беременности? Все они стелят одинаково красиво, а на деле — результат передо мной: сидит с раскрасневшимся носом и опухшими глазами. — Возможно и так, — предположила я. — Только вот, за твои поступки расплачиваться приходится мне, всю жизнь слыша перешёптывания за спиной.       Молчит, сжав губы в тонкую полоску, а я упираюсь ртом на сложенные перед собой кисти рук. — Когда всё это прекратилось? — хочу закончить этот разговор в формате блиц-опроса. — Как только Мэри не стало. — Это ты ушла от него? — Нет, это он разорвал все связи и нашёл Гарри другую партнершу. — И как ты думаешь, почему?       Взгляд, в котором царило понимание происходящего бросился ко мне: потерянный и полон скорби. — Догадываюсь, — подытоживает и встаёт, скрипнув ножками стула. Я провожаю её периферическим зрением, пока она направляется в глубь кухни. — Ты подозревала о том, что была не одна такой у Десмонда? — повышаю голос, а сама играюсь с огоньком свечи, проводя над ним раскрытой ладонью.       Начав отдраивать кастрюлю шершавой мочалкой, она наклонила голову, сгорбившись в осанке. Долго не отвечала, будто подбирала варианты, как звучать менее печально.

Hans Zimmer - King of the Past

— Именно поэтому, я и не настаивала на продолжении отношений. Всё замерло в прошлом, превратившись в пепел воспоминаний, став моей последней честной страстью. Запомни, Белла, — оборачивается ко мне, зацепившись глазами на моей тяжело дышавшей груди. — Самая честная любовь — та, что не длиться вечно, закончившись в самом разгаре. Вот такую ты и будешь помнить всю жизнь, хоть роди десяток детей от другого, всё равно не вырвешь этот режущий осколок изнутри.       Это её напутствие в тот день я запомнила очень хорошо. Скулы её были обрамлённые в солнечный свет из окна над кухонной раковиной, показавшись мне ещё точеннее, а рыжина волос создавала ореол красного света, от чего она походила на праведника, который знал, о чём говорит.       Проглотив ком в глотке, я приблизилась к ней, поравнявшись в росте. Уже хотела прижать к себе, уведомив, что осуждаю, хоть и не намерена снова поднимать этот вопрос, но остановилась, заметив до боли знакомые пачки с лекарствами в углу столешницы. Мне уже было неважно, любит ли она его по сей день, продолжает ли тайно с ним спать, или знает о том, что сломала психику чужому ребёнку. — Ч-что это? — заикаясь, бросаюсь на неё с догадками, словно не понимаю их предназначения. — Обезболивающие, — спокойна, как удав, греющийся на южном солнышке. — Так много? — её шершавая рука ложиться на мою щеку, и я замираю от паники. А она улыбается, смотря на меня с сожалением. — Я наелась жаренного накануне, вот и прихватило, всё в порядке, Белла, — проговаривает по слогам, а я окунаюсь в свою психотравму, перенеся себя в прошлое. — Ты же мне не врешь? Скажи правду! — обхватываю её руку, пожалев о том, что вообще взвалила на неё свои обвинения. Да пусть катиться Стайлс со своими нападками, какое мне дело до него и его семьи? Мой Рим вот-вот падёт, а я думаю о том, что меня даже не касается. Это её личная жизнь, её прошлое и вообще, кто я такая, чтобы отчитываться передо мной?       Она присвистывает глубоким вдохом и меняется в лице, достав наружу внутренний кремень, об который любой сточит зубы, даже самые острые. — Значит так, послушай меня внимательно, Изабелла: я никогда тебе не врала, даже сейчас, выложила все карты, не скрыв то, что была любовницей женатого мужика, а ты не веришь мне, когда разговор касается каких-то таблеток для пищеварения. Сама-то понимаешь абсурдность ситуации?       Поверь ей, не дай своим мозгам тронуться, разреши себе нормально спать ночью, просто схавай то, что она говорит своим идеальным ртом, позволив всем нам спокойно жить. — Если тебе станет плохо, ты ведь скажешь? — с запинками, но выдавливаю из себя, устремив свой взгляд в глубину её суженых зениц. Она не будет мне врать об этом, знает ведь, как для меня это важно. Знает ведь? — Мне не станет плохо, я систематически наблюдаюсь у врачей и тебе советую сходить к психиатру, раз ты такая у меня тревожная. А теперь, иди к мамочке, — смеясь, притягивает меня к себе, а я утыкаюсь в её солнечное сплетение, как слепой котёнок. — Мама, ты у меня такая дура, во мне — всё от тебя, — хриплю в её тело, ловя тёплые вибрации диафрагмы. — Радуйся, что ты не такая тупая, как твой отец. Вот он — тот ещё кадр, — прочёсывает мои пряди, пока мы стоим, напоминая змеиное кубло. Хихикаю, как ветреная девчушка на стыке детства и пубертата.       Прошла по минимуму вечность, прежде чем я уловила запах гари. — Мам, твоя рыба горит, — округлив глаза и рванув с места, подбежала к плите, прокрутив испачканную конфорку. Огонь в сковородке не унялся, а тёмный дым поднялся до потолка.       Я лишь смеялась, выслушивая тираду о том, что это и вовсе не смешно, но мне смешно и так хорошо, что я открываю окно настежь, высунувшись в него на всё туловище, пока она нервно держит меня за ноги, лишь бы я не вывалилась. Не обходиться без её криков о моём безумии. Интересно, однако, ведь так думает только она. Ну и ладно: ей, изучившей меня от корки до корки — знать лучше.       Закрываю глаза, щекоча ресницами нижние веки и вдыхаю воздух, что почему-то раньше положенного срока, но начал пахнуть весной.

***

      Я не думала о Гарри на протяжении всего остатка дня. Его вымыло из моей головы, словно мутную воду потоком кристально чистой.       Шумный город кипел, пока я блуждала по нему под руку с Кайлой. Не удержавшись от соблазна, мы влетели в излюбленный винтажный магазинчик, просмотрев все вешалки и по итогу вынесли оттуда заполненные доверху пакеты с велюровыми корсетами и кожаными брюками, прихватив на кассе шёлковые перчатки до острия локтей. Ей не пришлось долго уговаривать меня; самой хотелось провести подушечками пальцев по текстуре ткани с принтами небесных тел, а затем присвоить себе, представив своё тельце в новых обликах из контраста святой нежности и мистической чертовщины.       Закат был столь завораживающим, что хотелось испить его зачатки зари, окрасив горло в огненный оранжевый и гневный красный, переливающихся между собой и ассоциирующихся с бутонами тропических цветков, кои я не никогда не видела в естественной среде обитания.       Я чувствовала себя райской птичкой в небе, а Кайла была моей хозяйкой, оттягивающей за локоток, дабы уберечь от фар мимо приезжающих машин с шашечками на крыше.       Спасала, позволяя засматриваться на явления природы, наслаждаясь тем, что происходит вокруг.       Притормозив в районе набережной Брайтон-Бич, мы урвали по пинте тёмного пива с привкусом карамели и вливали в себя с десяток устриц, катящихся из рельефных панцирей, соль которых стекала по подбородкам; совсем не по-девичьи. Феромоны в составе расположили к разговорам о личном, а хмель алкоголя развязал петли секретов на языках. — Я бы на твоём месте дала прямо там, в разбитой машине, — смех с примесями неконтролируемого хрюка слетел из моего рта. — Эй, я серьёзно!       Холодный оттенок голубизны её волос резко разнился с огнями электрических нитей уличных фонариков над нашими головами, а люди косились на её реплики, как будто им не плевать, о чём ведёт беседы юность, ведь они уже и запамятовали, как переживали схожие дилеммы. — Не думаю, что заняться сексом после того, как я разбила его машину — было бы разумно. Тем более, он понял, что я сделала это намеренно, — вытираю салфеткой скользкий рот, а Кайла уже достаёт из сумки липкий блеск, вмиг покрывая мои губы его слоями. Какая же практичная: на два шага вперёд в среде, касающейся ярких красок на лицах. — Правильно сделала, в следующий раз будет думать, прежде чем говорить. Он уже предоставил тебе счёт за починку? — Мы не связывались после, но думаю, всё впереди. Как бы там ни было, я сама предложу, — делаю последний глоток напитка, выглядывая из-под крупного тяжелого бокала. Как жаль, что завтра тренировка, а так бы позволила себе ещё. — Если ничего не скажет, значит — хочет тебя, уж поверь.       О, Кайла, не думаю, что тот, кто отталкивается, как от болячки, прикоснувшись губами — думает о чём-то большем. — Да мне плевать, если честно, чего он хочет. Главное — то, чего хочу я.       От собственной фразы хочется спрятаться в ракушке: подсознание вылезло наружу, вытесняя здравый ум. Сама же провоцирую на дальнейшие расспросы. — Вот мы и подошли к этому вопросу: чего же ты хочешь от него, Белла?       Втягиваю носом океанский воздух, вслушиваясь в прибой волн об берег. А чего я могу хотеть? В голове скачут шарики из желаний, отталкивающихся от костей черепа, будто они резиновые попрыгунчики. Невольная вспышка из образа его черт всплыла перед глазами: шоколадная прядь на высоком лбу, широкие скулы, подчёркивающие остроту линий на лице, рокот голоса, напоминающий шёпот мудрой змеи на ушко ребёнку. Вчера я размякла под его воздействием и это — неоспоримый факт, однако сегодня — я трезва, как хрустальное стёклышко. Мне было достаточно уйти, почувствовав себя противным мусором, по которому проехались колёсами грузовика, и ситуацию не исправила даже его, какая-никакая, но забота в виде тёплой куртки на плечах. — Я хочу, чтобы он подбросил меня умело настолько, что на моей шее будет покоится золотая медаль. А всё остальное — не входит в мои интересы.       Исказив рот в гримасе из перевёрнутой вверх дном дуги, она кивнула, обратив взгляд на колесо обозрения, что светилось светодиодными лампочками по всему своему кругу. С приходом сумерек, чайки утихли, а гул прохожих и отдыхающих — усилился. — Как он выглядит? — Кайла просто спросила, а мне уже хочется надавать себе звонких пощёчин, лишь бы не выдать румянец, тянущегося даже там, где его не должно быть: на лбе с испариной стыдливости и шее с разогнавшимся пульсом. Только бы спасти себя от вербального описания...       Достаю телефон из кармана и стараюсь не зацикливаться на красных уведомлениях лайков в уголке Инстаграма. В последнее время он уже не кишит незнакомцами, блуждающих на моей странице, а с учётом того, что я скрыла комментарии — пребывание в социальных сетях даётся мне легче. — Да ты, как я смотрю, становишься популярной! — заглядывает в мой дисплей, выкатив медовые глазки. Игнорируя Кайлу, ввожу в поиске его имя и вмиг нахожу; профиль возглавляет начало всех строчек, возвышаясь над несколькими фан-аккаунтами. Попав в его королевство, пролистываю фотографии вниз, словно никогда не рассматривала их прежде. По крайней мере, пусть так думает она.       Играя роль незаинтересованной, передаю телефон подруге, осторожно провожая взглядом метания её пальцев, что открывают каждый квадратик ленты. Отмечаю старые изображения, где он, будучи в огромной шляпе кофейного цвета, придерживает щенка, почёсывая того за мохнатым ухом; его лучезарную улыбку на фоне мировых достопримечательностей; полароидные снимки с каких-то вечеринок; свежую татуировку мотыля, кою я ранее не видела; флаги ЛГБТ комьюнити со словами поддержки; любовь к Дэвиду Боуи, Нирване и ко всему черно-белому; объятия с Эльзой, шоты с Эльзой, поддержки с Эльзой... Очевидно — она является огромной частью его жизни.       Кайла пролистывала так быстро, что хотелось отбить ей руки, ведь это так интересно. Неужели ей не хотелось задержаться и не только посмотреть, но и прочесть то, что он описывает под снимками?       Неужели этого так хочется тебе? Глупости... Ведь меня, в первую очередь, интересует наполнение, нежели глупые картинки с чашками и фруктами. — Ты только посмотри на это! — гортанно загоготав, демонстрирует мне фотографию, где Стайлс держит баннер с, выцарапанным на скорую руку, текстом. Медленно прочитываю вслух: — Найди себе нормальную работу, член... — выражаю вопрос в взгляде, хмурясь. Это ведь его костюм с олимпиады несколько лет назад? Сердечки, что гласят «you suck» и «ugh» присовокупляют ещё больше уморительности, но я подавляю смешок, закатив глаза. — До чего забавный парень, ты только посмотри, с какой неприкрытой радостью держит в руках! — Да, его поклонники знают, чем порадовать мистера Гарри Стайлса: такие же чудные, — хмыкнув, вырываю смартфон из её рук и прячу в глубокие карманы, как и свои мокрые руки. — Ты назвала его чудным? Неужто нравится тебе? Хотя, знаешь, не оправдывайся, я бы, и сама не прочь поразвлечься с ним или даже дать ему себя подбросить... Только на матраце! — накрываю глаза ладонями, махая головой. Всё же, не могу сдержаться и лопаюсь со смеху, пытаясь взять себя в узду, да вот только безуспешно. — Я нисколько не сомневаюсь в этом, Кайла, ты бы ему понравилась, — успокаиваясь, перекладываю ногу на ногу, от чего моя голень высвобождается из прямых джинсов, покрываясь мурашками. — Но давай не объективировать его. Ты бы хотела, чтобы тебя обсуждали в таком ключе? — Ой, да мне плевать, мужчины всё равно будут продолжать делать это: такова их природа. Почему мы не можем поступать с ними так же? — Потому что, несмотря на то, что они это делают, мы не должны опускаться до их уровня — это не есть правильным, как я считаю.       Цокнув острым язычком, вставляет в рот сигарету с рыжим фильтром. Предлагает и мне, но я отказываюсь жестом плоской ладони. — Какая ты у нас правильная, аж тошно. Хоть он и хочет тебя, а я в этом уверена, всё равно тебе светит какой-то скучный англик в костюме-тройке и саквояжем в маленькой ручке. Он будет целовать тебя перед работой, а потом трахать в миссионерской позе раз в месяц. Ты ведь об этом мечтаешь?       Ветер усилился, обдув моё раскаленное лицо своими потоками. Я не мечтаю об этом и мне хочется прокричать ей это на ухо, оттянув мочку уха вниз, лишь бы дошло, но я остаюсь безмолвной, с поникшей головой китайского болванчика. Никуда не денешься, такова моя натура травоядного животного.       Я вообще не вижу себя чьей-то женой, и уж тем более, не буду поджидать кого-то с стряпней в глубокой тарелочке. Однако её умозаключение задевает тяжёлые аккорды внутри: что, если таким и будет моё будущее? Моя флегматичность к этому и приведёт, ведь какого человека со взрывным характером я могу заинтересовать? Такого же святошу, приклеенного к экрану телевизора, с пустыми разговорами о футболе и рыбалке, геморроем от сидячей работы в офисе и путёвками в Маями один раз в год. Но, с другой стороны, что я могу дать иному варианту? — Беллз, — осторожно прикладывает ручку к моему плечу, приплюсовывая к запаху океана дым сигареты. — Всё нормально? Боже, что я наговорила, ты ведь совершенно не такая.       Такая. Я такая. — Я сболтнула сдуру, — приседает на корточки передо мной, уложив голову на мои колени, — не слушай меня, к тебе в койку напросился бы даже Мик Джаггер на пару с молодым Оззи Осборном, ты такая красивая, что мне хочется поцеловать тебя периодически, слышишь? — бесконечная масса лести всё льётся и льётся, а я от смущения прячу нос в горловину куртки, маскируя настоящую реакцию под усмешку. Нет нужды обижаться на неё, мне и похуже вещи говорили. — Кайла, а знаешь, что? — глазки с перламутровыми тенями метнулись ко мне, застыв на моём медленно движемся рте. — Стайлс — англичанин. — И что, у него есть акцент? — спрашивает так, будто я бронирую ей билет в страну, о которой она давно мечтала. — Да, Кайла, ещё какой, — загадочно улыбаюсь, поймав её заинтересованность. — Что же ты сразу не сказала?       Проваливаемся в какофонию опьяненного хохота, придерживая друг друга за плечи, когда встаём на окоченелые ноги. Закрыв тему, предлагаю обновить напитки в бокалах, потому что настрой состоит из желания забыться, провалившись в сон. Согласившись, она отдаляется от меня, прямиком направившись к уличному продавцу, а я, оставшись в ожидании, хочу взором потеряться среди ночных туч, цвет которых из огненного перекочевал в темно-синий.       Одинокая звезда предстала передо мной, блеском своим отразившись в моих прикрытых глазах. Я задумалась о том, что за ней таится: парады планет, убивающие их метеориты, падающие тени от верных спутников... И моя дотошность провела болезненную параллель между явлениями в космосе и событиями в его машине.       Он был чёрной дырой, затянувшей меня, малую и никем неизведанную планету, в свою глубину. А я взяла и поддалась, подойдя слишком близко и потерявшись с линз огромных телескопов обсерваторий, навсегда стерев в блокнотах космонавтов своё название.       Планеты подле чёрных дыр — долго не протягивают. Я осознала это, завалившись на охладевшую постель той ночью; рыскала среди космических просторов его фотографий, среди пустых смыслов его слов под ними, среди комментариев, гласившими, до чего же он хорош и вернулась в сознание, только когда уже оказалась в темноте вакуумной тишины. Навсегда потерявшись.  
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Укажите сильные и слабые стороны работы
Идея:
Сюжет:
Персонажи:
Язык:
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты