Физика

      Анатоль разбудил её, когда за окном уже серело утро. Когда она села, он тоже присел на край кровати, дал Малике уже знакомую коричневую таблетку, велел разжевать и дал запить воды. И после этого сказал:       – Я ухожу. Вернусь… Вот семь уроков закончится – и вернусь. Запасные ключи я положил в прихожей на зеркале. Но, Малика, прошу, не уходи, пока я не приду.       Малика только сейчас обратила, что он одет в привычные брюки и кремовую рубашку с длинными рукавами, и аккуратно причёсан.       – Но… – не поняла она, – сегодня же воскресенье.       – Сегодня понедельник, Малика.       Она недоверчиво посмотрела на него, потом до неё дошло…       Понедельник! Это же… Это же Вероника у няни уже почти двое суток! Она же… Малика, холодея, попыталась подсчитать, сколько ей придётся заплатить, но даже навскидку выходила сумма, равная примерно трети того, что родители переводят ей в месяц на карточку!       Она же физически не сможет с ней расплатиться!       – Почему вы не разбудили меня? – с отчаянием воскликнула Малика, попытавшись вскочить с кровати. Анатоль едва успел схватить её за плечи и удержать на месте.       – Чтобы ты выспалась и пришла в себя, – просветил он её. – Тогда, в субботу, на тебя смотреть было страшно.       – Когда я проснулась… ну, когда мы с вами разговаривали… мне было нормально! Я только полежать немного хотела!..       – Угу, – хмыкнул Анатоль. – Только это было вчера, а не в субботу.       Малика с отчаянием посмотрела на него.       – Я с дада не смогу сейчас расплатиться, – объяснила она, удерживая себя, чтобы не разреветься. – Вчера… хоть немного было бы меньше платить.       – Малика, успокойся, – он чуть сильнее сжал её плечи; до Малики только сейчас дошло, собственно, насколько близко сидит к ней Анатоль. – Твоя дада Веронику тебе не отдала бы всё равно, пока бы ты не оклемалась. И денег она с тебя не возьмёт.       Малика помотала головой. Руки Анатоля держали её за плечи немногим выше локтей. Анатоль держал её за плечи. И сам сидел близко…       – Не возьмёт она с тебя денег, – с нажимом повторил Анатоль. – Разговор об этом у нас уже был. Ольга Александровна предлагала ей заплатить за тебя, твоя дада обиделась. И если ты предложишь ей денег, она, подозреваю, тоже обидится.       – Веронику в садик надо отвести, – тихо выдавила Малика. – И в школу надо…       Сердце замирало от близости Анатоля. Весь мир словно перестал существовать, и остался только Анатоль, сидевший рядом и державший её за плечи…       – Веронику в садик отведёт… или уже отвела твоя дада. И в школу тебе не надо. У тебя освобождение от школы на неделю. Поэтому успокойся и сиди здесь. И обещай мне, что никуда не уйдёшь, пока я не вернусь.       – Зачем?..       – Затем, что я хочу спокойно вести уроки, а не думать ежеминутно, дошла ли ты до дома, а если дошла, не явились ли опять твои родители. А если явились, не закончится ли это тем же, чем закончилось в субботу. Вот честно, этой субботы мне хватило за глаза: как вспомню, так вздрогну.       И непонятно это было сказано. Вроде бы и резко, но в то же время и устало.       Из-за чего он устал? Из-за того, что она была у него дома и мешала ему?       – Я мешаю вам здесь…       Он посмотрел на неё, явно преодолевая желание закатить глаза.       – Если бы ты мне мешала, – просветил он её, – тебя бы здесь не было. Я не вожу к себе домой тех, кто мне мешает.       Малика мысленно перевела дыхание. Она боялась услышать в ответ что-нибудь вроде, что он потерпит.       – Можно… Я хотя бы домой схожу… за учебниками, уроки сделаю?       – Тебе оно надо? Ты неделю на законном основании можешь дома сидеть.       Она покачала головой:       – Только если уехать к бабушке, – тихо объяснила она. – Туда родители не приедут. А домой могут… в любой момент.       Она заметила, как у него потемнел взгляд и дрогнули брови, словно бы он хотел нахмуриться, но удержался. Только на лице появилось выражение то ли боли, то ли сострадания.       – Хорошо, – нехотя согласился он. – Только вернёшься – позвони мне, чтобы я был спокоен, что ты не влезла ещё во что-нибудь.       Малика опустила голову и покивала, не зная, то ли обижаться, что он считает её недотёпой, которая постоянно влезает в неприятности, то ли радоваться, что он беспокоится за неё. Потому что тон опять был непонятным: то ли беспокойство, скрытое за резкостью, то ли резкость, скрытая за беспокойством.       Анатоль отпустил её плечи и встал.       – Я вернусь после семи уроков.       – Так ведь сегодня факультатив ещё…       – Перенесу на четверг, – отмахнулся он.       Малика слышала, как он обувался и одевался в прихожей, как ушёл и замкнул дверь. Слышала, и как он замыкал ключом дверь тамбура. Показалось даже, что она разобрала и его шаги по лестнице.       Он перенесёт факультатив на четверг… Почему? Из-за неё? Или у него свои дела?..       Голова не болела, повязки на ней уже не было, и Малика нащупала на затылке тонкую полоску выбритых волос и грубый на ощупь шов и расстроилась.       Он же так и останется на всю жизнь!..       Она вылезла из-под одеяла и, чувствуя слабость в ногах и во всём теле, пошлёпала в туалет, а в прихожей посмотрела на себя в зеркало.       Волосы встрёпаны и спутаны, торчат во все стороны, лицо подпухшее и бледное, как у вампира, под глазами круги…       Малика расстроенно отвернулась от зеркала.       И вот такой распустехой видел её Анатоль!..       К Анатолю домой с сумкой учебников и тетрадей она вернулась, когда по времени шёл четвёртый урок. Поколебавшись, она решила не звонить ему – хоть и хотелось, до сладкого томления в животе хотелось позвонить, чтобы услышать его голос – но она заставила себя всё же не мешать ему во время урока, а скинула эсэмэску, что вернулась. Анатоль не ответил. Малика поколебалась, но решила, что перезванивать не нужно, и взялась за уроки.       Кот – чёрный, с белой задней лапкой – пришёл непонятно откуда, вспрыгнул на стол и улёгся прямо на тетрадь по химии. Малика почесала его за ушком, погладила, а когда он, помурчав, уснул, опёрла об него учебник геометрии. Учебник, правда, слегка двигался вверх-вниз в такт дыханию кота, да время от времени шевелился, но вообще подставка получилась неплохая.       Анатоль вернулся, когда она доделала геометрию. Вошёл в кухню – уже не в брюках и рубашке, а в спортивных штанах и майке с длинным рукавом – глянул на притулившуюся у окна Малику и сразу включил чайник. Малика, смущаясь смотреть на него, убрала геометрию и без энтузиазма выбрала из стопки историю, по которой нужно было составить какую-то таблицу.       – Можешь не делать, – усмехнулся Анатоль, – Ирина Васильевна заболела.       – Да? – обрадовалась Малика. – А кто заменять будет?       – У кого форточки, те и будут заменять, – пожал плечами Анатоль, беря с подоконника кружку с надписью «Вiцебск». – У меня завтра форточка на четвёртом уроке, я возьму… кто там получался…       – Мы! – выдохнула Малика, боясь верить такому счастью и изо всех сил сдерживая счастливую улыбку, наползавшую на лицо. А чтобы Анатоль не увидел её перекошенной физиономии, наклонилась под стол и принялась шарить в сумке типа в поисках карандаша.       – По-моему, – засомневался Анатоль, – мне говорили про десятый «А».       Малика замотала головой и показала ему свой раскрытый дневник, в котором во вторник четвёртым уроком синим по белому была записана история. Анатоль посмотрел – и как-то лицо его энтузиазма не выразило.       – Вы не любите наш класс? – тихо спросила Малика.       Он глянул на неё, усмехнулся краем рта и выключил закипевший чайник.       – Сегодня в одиннадцатом «А», – он взял с подоконника заварник, – из вашей пятёрки был только Илья. Остальные, как мне сказали, болеют. А кроме этого не было Лизы, Ани и Никиты. Зато была Эмилия со своей компанией, Юля со Стасей и Дашей, Алекс… С кем завтра задачи решать, непонятно. Да ещё, – он снова глянул в её дневник, – два урока подряд.       Он сделал себе чай – по кухне сразу поплыл мягкий травяной запах, достал из рюкзака две стопки тонких тетрадей и выложил их на стол. Малика, стараясь сделать это незаметно, вытянула шею и посмотрела, что за они. Тетради для самостоятельных работ десятых «Б» и «В».       Следующий час прошёл молча. Малика сделала белорусский и взялась за русский, Анатоль пил чай, проверял тетрадь за тетрадью, что-то там помечал и чёркал и заносил оценки себе в тетрадь. Кот повернулся на другой бок, Малика почесала его за ушком, он помурчал спросонок и уснул дальше.       И было как-то невероятно уютно и тепло сидеть вот так за одним столом с Анатолем и делать уроки. И тепло не физически, а как-то в душе, и словно воздух вокруг был не пустым, а мягким, обволакивающим, как пуховое гнёздышко. И русский язык, который она делала, вставляя пропущенные буквы и запятые, из просто нормального предмета стал казаться удивительно любимым и родным. Списывать строки стихотворений – и слышать, как тихо и деловито пошуршивает тетрадями Анатоль…       Последним оставался английский, причём Таисия Олеговна в придачу к заданиям в рабочей тетради раздала ещё и листочки с ненавистными тенсами.       Finish the definitions about each of the old jobs…       Малика с тоской посмотрела на картинки, на которых были нарисованы гончар, портной и ещё кто-то непонятный. Может, завтра списать у Киры?       A carpenter is a person who…       Кто такой этот карпентер?       – А у вас англо-русский словарь есть? – тихо спросила Малика, надеясь, что у Анатоля никакого англо-русского словаря нет, и она завтра спишет у Киры. А с тенсами сегодня сходит к Рите, и та ей сделает.       Анатоль молча встал, ушёл в комнату, вернулся с небольшим, но толстым словарём, напечатанным мелким шрифтом, и отдал ей.       – Спасибо, – поблагодарила Малика, стараясь, чтобы её голос прозвучал не очень кисло.       И как-то сразу и вдохновение делать уроки пропало, и глаза начали слипаться, и голова побаливать, и вообще, как говаривала тётя Вера, «коленку животом схватило».       Малика без энтузиазма полистала словарь. Carpenter – плотник. Она подпёрла голову рукой и кисло посмотрела на строчки, в которые нужно было вписать и кто такой плотник, и кто такой гончар… А как гончар по-английски?       Анатоль принёс ей только англо-русский словарь, а просить его дать ей ещё и русско-английский Малика стеснялась. И поэтому посчитала, что это уважительный предлог не делать сейчас английский, а списать его завтра у Киры или Риты. Однако то ли её мысли так явно были написаны у неё на лице, то ли Анатоль сам сообразил, что ей не хватает русско-английского словаря, но он с довольно-таки ехидной ухмылкой снова встал, ушёл в комнату – Малика услышала, как он открыл и закрыл шкаф – и вернулся с русско-английским словарём.       – Не надо, – отказалась Малика, понимая, что сил, чтобы заставить себя сделать ненавистный английский, у неё нет; вздохнула и призналась: – Я у Киры завтра спишу.       Анатоль сел на свою табуретку и внимательно посмотрел на неё.       – Насколько я знаю, – заметил он уже серьёзно, – с английским ты не в ладах. Как же ты хочешь его выучить, если будешь постоянно списывать, а не думать сама?       – Я не хочу его учить, – процедила Малика сквозь зубы, не глядя на него и рассматривая свои ногти, обрезанные сегодня под самый корень. – Я его ненавижу. И Таисию Олеговну тоже ненавижу. Потому что она не учит, а только требует!       – Остальные твои одноклассники с английским справляются, – возразил Анатоль, – только ты – нет. Может, дело не в Таисии Олеговне, а всё же в тебе?       Малика подняла на него глаза, чувствуя, что её начинает душить злость на Таисию Олеговну и обида на Анатоля. Хотя не признать его правоты было нельзя.       Наверно, именно потому, что он был прав, и было обидно.       – Потому что я учила немецкий, – она пыталась говорить спокойно, но чувствовала, что злость и обида прорываются в голос. – В третий класс я пошла в Ракитно, там был немецкий, и я четыре года учила немецкий. А когда я в седьмой класс пошла сюда и попала к Таисии Олеговне, она заявила, что заниматься со мной отдельно не будет, пусть мне нанимают репетитора. Или пусть ей платят за индивидуальные занятия. И за контрольные ставила двойки, и ей неважно было, что для меня английский, как для неё арабский! Если бы Наталья Викторовна не заступилась за меня, мне и за четверти были бы двойки! Мне Наталья Викторовна объясняла английский, Диана Валерьевна, Ольга Александровна, Кирина мама, Кира, Рита, Лиза, Илья. А Таисия Олеговна – ничего! Только ругалась, когда я ошибалась!       Малика уже чувствовала, что её понесло – так вдруг начало выплёскиваться всё, что копилось годами. Анатоль не спускал с неё глаз и внимательно и серьёзно слушал.       – Вот Мымра… Ну, то есть Лариса Станиславовна… Её не любят, но… В восьмом классе к нам пришёл Юсуф, он таджик был, из Душанбе, и белорусского не знал вообще. Так Мым… Лариса Станиславовна с ним занималась после уроков. И самостоятельные она давала ему другие, чем нам, лёгкие. И не ругалась, когда он делал ошибки. И в конце года он диктант написал на пять. Сам. А в девятом классе у него по белорусскому было шесть-семь, он даже говорить по-белорусски мог. А Таисия Олеговна мне за первую четверть тогда, в седьмом классе, поставила три и ещё наезжала, что я и на тройку не знаю, и только из уважения к Наталье Викторовне, которая просила за меня, она дарит мне эту тройку!..       Малика перевела дыхание, устыдившись своего всплеска. Кот, до этого спавший на её тетрадке, поднял голову и смотрел на неё своими зелёными глазами, словно бы тоже внимательно слушал. Анатоль же опустил голову, смотрел в стол и было видно, как он задумчиво хмурит брови. Чёрные, плавные, ровные, больше подходящие девушке, а не мужчине.       Малика даже устыдилась такой неуместной сейчас мысли.       Анатоль вздохнул и протянул руку к её рабочей тетради. Только вместе с тетрадью он мягко захватил и её пальцы, которыми она придерживала край этой тетради.       Нечаянно или нарочно?..       Малика замерла, чувствуя, как от этого прикосновения ей сразу стало нечем дышать. Анатоль же сдвинул свою руку, чтобы подцепить только тетрадь, и немного развернул её к себе.       Малика сглотнула горечь разочарования. Всё-таки нечаянно…       – Я в школе химика ненавидел, – глядя в тетрадь, а не на Малику, вдруг сказал он. – У нас… А хотя ладно, – оборвал он сам себя. – Что тебе задано?       – Страницы семьдесят девять и восемьдесят, – машинально ответила она, с трудом вспоминая, как дышать. Поколебалась, преодолевая внутреннюю робость, но всё же полюбопытствовала: – А что у вас было с химиком?       Анатоль поднял голову и посмотрел на неё. На мгновение в его глазах промелькнула злость, как воспоминание чего-то неприятного. Промелькнула и пропала.       – Как-нибудь потом расскажу, если захочешь, – пообещал он. – Давай разбираться с твоим английским.       И он вместе с табуреткой подвинулся к ней чуть ближе…       Малика ушла от него в пятом часу, и то ей казалось, что если бы не нужно было забирать из садика Веронику, Анатоль бы ещё придумал, чем её задержать помимо английского и физики. Физику, вообще, она собиралась сделать вечером дома: решать задачи и купаться в воспоминаниях об Анатоле. Но Анатоль мало того, что после английского под шумок подсунул физику, так ещё и объяснил фотоэффект, который сегодня разбирал с одиннадцатым «А». И физика оказалась сделана.       Ну и ладно. Вечером можно будет порешать другие задачи. Самостоятельно. И вспоминать об Анатоле. О том, как он держал её за плечи. Как сидел почти рядом, когда помогал делать английский и объяснял физику. Как нечаянно коснулся её пальцев…       А вечером она случайно встретила Яну. Малика с Вероникой шли из магазина, а Яна возвращалась из гостей. Приятельницы постояли, поболтали о пустяках, порадовались, что историца заболела, погоревали, что не заболела ещё и Таисия Олеговна, а потом Яна, оглядевшись по сторонам, заговорщицки сказала:       – Прикинь, я позавчера Анатоля видела…       – И что? – полюбопытствовала Малика. Само по себе то, что Яна видела Анатоля, событием не было, тем более, что жила она через подъезд от него. Значит, было что-то не совсем обычное.       – Он кого-то нёс! – сделала большие глаза Яна. – Я как раз из подъезда выходила. Приехал на машине… Его тётка ещё какая-то встречала. Он ей какие-то бумажки отдал, она дверь подъезда придержала, а он из машины кого-то достал и на руках занёс в подъезд!       Малика почувствовала, как внутри всё замирает.       – Ребёнка? – она изо всех сил попыталась изобразить любопытное удивление.       – Да нет! – воскликнула Яна. – Взрослый это был! Девушка! Ну, – призналась она, – то есть, я не знаю, кто это был, мне не видно было. Далеко было. И темно уже было. Но парней так не носят. Девушку он нёс, во как!       Малика сделала большие глаза и покивала, соглашаясь, что да – это всем новостям новость. А когда, перекинувшись ещё парой фраз, приятельницы пошли каждая в свою сторону, Малика позволила себе перевести дыхание.       А она ещё сегодня пыталась вспомнить, как дошла до квартиры Анатоля, тогда, в субботу после больницы. И не вспомнила…       Оказывается, она пыталась вспомнить то, чего не было! Она не шла сама. Она уснула тогда в машине. И Анатоль к себе домой её отнёс. На руках…       Если бы… Он ведь мог сплавить её Ольге Александровне или дада. Или отнести к ней домой, а не к себе. Но он отнёс её к себе.       Отнёс.       К себе.       Если бы она была для него никем, разве стал бы он на руках относить её к себе домой? И терпеть её всё воскресенье и половину понедельника? И помогать ей с уроками?       – Ухт-и, – потрясла её за руку Вероника. – Ты почему смеёсся?       И Малика только сейчас заметила, что улыбается во весь рот. А серый промозглый февраль вдруг стал казаться ярким и тёплым.       – Просто так, – она улыбнулась и погладила сестричку по головке, поправив заодно и съехавшую шапочку. – Просто радуюсь, что мы идём домой.       А вокруг сиял теплом и светом слякотный холодный февраль.