Самоотречение

Гет
R
Закончен
3
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
Мини, 4 страницы, 1 часть
Описание:
Нечто, родившееся впопыхах, после — отвергнутое и сокрытое, теперь — замеченное и, соответственно, вновь актуализировавшееся.
Примечания автора:
Аллюзия на один очень яркий эпизод из книги "Атлант расправил плечи".

15.09.2020
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
3 Нравится 0 Отзывы 0 В сборник Скачать
Настройки текста
Мы почти не были знакомы. Я не знала, какой кофе он предпочитает пить по утрам и как поздно ложится спать. Он не знал, какую музыку я слушаю наедине с собой, закрывшись ото всех в своей маленькой комнатушке, и о чем думаю, засыпая. По сути, мы никогда раньше особо не общались. Лишь изредка перекидывались несколькими словами при беглых встречах и манерно, но без всякого уважения или признания кланялись друг другу, когда того требовали правила приличия. Мы почти ненавидели друг друга. Взгляды, пущенные друг в друга, были холодны и хладнокровны; так могли смотреть друг на друга только враги, по велению судьбы сведённые обстоятельствами в одном месте и в одно время. Они выражали равнодушие и непомерную скуку. Каждый раз он проходил мимо меня, зевая. Каждый раз я проходила мимо него, намеренно бросая взгляд на кого-то другого. Мы презирали сферы деятельности друг друга. Из рассказов, которые ходили в округе, я знала, что он занимается какой-то научной деятельностью в области медицины, построил свою теорию на каких-то данных, полученных в экспериментальных условиях, и всячески попирает все лженаучные направления, не обоснованные аргументально и не доказанные практически. Что говорить про меня — я была кладезем всего лженаучного и втайне от профессионального научного сообщества практиковала целительство, параллельно обращаясь к предсказаниям. Он наверняка был осведомлен об этом — каждый раз, когда я входила в банкетный зал одного из самых влиятельных семейств этого города, он ненавязчиво ретировался назад, подальше к учёным, даже на всеобщем празднике умудрявшимся корпеть над своими фантастически сложными и запутанными расчетами и формулами. Я непременно отступала к кому-то попроще, где могла чувствовать себя в своей тарелке, — к прорицательницам и поэтессам. Он заставлял себя ненавидеть. По городу давно ходили слухи о его нелёгком характере и железных принципах. Он всегда держал себя замкнуто и отдаленно, при этом то и дело блистая первоклассными знаниями и умениями, так что все мужчины начинали ему завидовать. Дамы были готовы склоняться у его ног, но он не обращал на них внимания. Я пыталась заставить их всех любить меня. Я была чутка к их переживаниям и пыталась унять их эмоциональную боль; я старалась не уходить далеко, если кому-то требовалась помощь, и почти всегда оставалась в благодатной тени, когда мои навыки находили свое применение в служении кому-то более возвышенному и тонкому. Я учила себя отдавать безвозмездно, не ропча на судьбу и не требуя большего. Мне всегда говорили, что во мне теплится некое тщеславие, несоразмерное с уровнем моих истинных способностей. Я думала, что в отрицании своих честолюбивых побуждений обрету просвещение и покой. Он всегда был на виду — даже когда не желал этого. Рядом с ним неизменно толпились люди, и их веселые любознательные голоса не замолкали ни на минуту. Рядом со мной всегда держались те, кто по каким-либо причинам не мог подступиться к нему, — то были отверженные. Здешнее общество их не принимало. Днями, когда банкеты не давались, он был заперт в своем съёмном жилище на верхнем этаже, продолжая развивать свою теорию и проводить полевые исследования. Я же, пока того никто не слышал, пыталась слушать. Это было все, что я умела. Кто-то говорил, что он говорил, будто его ненависть ко мне переходит все допустимые границы, и в любое удобное для себя время он готов пустить мне пулю в сердце. Но также я слышала, будто до него долетали слухи, что я питаю стремление сгубить его. Но это была неправда. Уж мне-то лучше было знать, чего я хочу, а чего — нет. Или же… Что ж, я не могла винить свою сестру. Она всегда опережала меня во всем на шаг. В вопросах ненависти — особо. Не знаю, общались ли они в действительности когда-то, и что она рассказывала ему обо мне, и рассказывала ли — выдавая себя за меня, пороча мое честное имя, превращая все мои труды, направленные на благо общества и защиту обездоленных, в осенний пепел, летящий от одного из тех костров, зажженных в поле. Уже не один раз люди загорались ненавистью ко мне и моим деяниям просто потому, что она носила мое имя, мое лицо, мою плоть… мой облик. Проживала мою жизнь. Но в тот вечер… что-то изменилось. Казалось, будто она ушла навсегда, ведь он посмотрел на меня без единой тени презрения. Это было на очередном банкете, устраиваемом Сабуровыми. Я теснилась поближе к Ласке, которую милосердная Катерина согласилась принять у себя в тот вечер, и он задержался около нас, даже одарил меня несколькими словами. Кротко и сдержанно. Я не знала, о чем думала, когда бросила все и последовала за ним до самих Створок. Казалось, будто весь мой разум был одурманен цветущей твирью, и я растеряла добрую часть возможности мыслить здраво. Я никогда особо не отличалась здравостью мысли, но поступок того вечера считаю апогеем своей безрассудности. Я последовала за ним до самих Створок, беспрепятственно, но и без приглашения ворвалась в дом и, молча и наступательно обойдя стоявшую возле картины твириновую невесту, поднялась в его комнату. Он смотрел на меня молча, даже не задавая вопросов и будто не ожидая, что их буду задавать я. Мои ноги подкосились, я будто бы чувствовала, что сделала что-то не так, но где именно я допустила ошибку — я не могла понять. Я не могла вырвать это понимание из той беспросветной черной пелены, захватившей мой разум. Потом, как мне кажется, он рванулся ко мне, и его рука легла на мою спину. Ещё секунда — и его губы накрыли мои, его дыхание коснулось моей пылавшей кожи. Сдержанность, присущая ему в повседневной жизни и бывшая его верной спутницей на Сабуровском банкете, бесследно исчезла, обнажая плохо скрываемую напористость, даже ярость. В его движениях читалось странное чувство — это была не любовь, это было не желание, это был какой-то слепой порыв самозабвения, стремления раствориться в другом. Казалось, будто каждое прикосновение, подаренное им, было не чем иным, как яростным актом самоотречения, желанием пасть ещё ниже. И самое ужасное, что могло произойти в тот вечер, — это то, что я ему отвечала. Теми же самыми движениями, теми же самыми прикосновениями, тем же самым спутанным дыханием. Мне хотелось исчезнуть, навсегда стать частичкой Вселенной, не имеющий ни разума, ни души, ни памяти. Теперь я знаю, что этот акт самоотречения был не чем иным, как ненавистью к себе, переплавленной в любовь к другому. Он любил меня потому, что ненавидел себя. Я любила его, потому что ненавидела себя. Мы любили друг друга, потому что разделяли одно и то же чувство и были о нем осведомлены, как и о наличии знания о нем. По утру, когда в силу вступил совершенно другой акт — акт сознания, я пришла в дикий ужас. Что мы совершили! Мы предали себя, мы предали друг друга и низвели столь чистое чувство — чувство любви — до бессильных спазмов ненависти, самоутверждающейся за счёт возведения культа обожания других. Я была почти мертва, поднимаясь с постели и делая первые слабые шаги в сторону двери. — Ты куда? — он спросил, поднимаясь вслед за мной и протягивая мне руку. — Это не любовь, Даниил. Едва ли ты вообще осознавал, какие чувства тобою движут. Его рука опустилась на белоснежную простынь. Бессильно. У него не было сил удержать меня. И аргументов. — Помнишь, ты говорила, что обладаешь редкой способностью видеть людей, их чувства, желания, потребности? Как же ты не заметила до сих пор, что нами движет одно… — он остановился. — Ты пыталась быть для всех чем-то большим, чем просто другом. Ты пыталась их всех спасти. Каждый раз при этом отрекаясь от себя. От своих чувств, желаний и потребностей. Ненавидя себя и отдавая в жертву забвению. Я этого не делал. Я отдавал всю грязную работу на их попечение. Я вел себя так, чтобы они меня ненавидели, чтобы они отдавали меня в жертву. И после всего… после стольких лет… я не могу позволить единственному человеку, который понимает, каково это, уйти… это безумие… — и он замолчал. — Но ты меня не любишь. — Но больше всего на свете я хочу научиться любить тебя. Я опустилась на край кровати. Перевернуть картину любви, как и мира, бывает очень трудно. Каким-то волшебным образом, как он бы сказал, в нас уже вшиты представления о том, как то или иное чувство должно развиваться, и мы не можем проститься с этими представлениями, отпустить край хрупкого лоскутка, стремящегося вырваться из наших рук под действием сильного ветра, даже когда догадываемся, что эти представления ложны, даже когда встречаем в жизни прямое опровержение того, что этот придуманный и тщательно взлелеянный генез — логическая ошибка, утопия, миф. Что есть любовь для большинства из нас? Звёздная пыль, рассыпанная в ночи, которую никто не может уловить; призрачный корабль, курс которого никто не может отследить; молниеносный ветер, за которым никто не может угнаться. Ты вроде бы и смотришь на нее, но не видишь. Потому что не знаешь, как она выглядит на самом деле. И при встрече с ней ее не узнаёшь. Как можно узнать того, кого никогда не видел, никогда не знал, и, что самое страшное, кого никто другой не может описать? Я слышала истории о том, что все начинается с огня, но ни одна из них не утверждает, что все не может начинаться с холода. Я слышала истории о том, что все развивается быстро, но ни одна из них не говорит, что все не может развиваться медленно. Я слышала истории о том, что она случается с людьми, похожими друг на друга, но никто не отрицал возможности того, что она может случиться с совершенно не похожими. Мы почти ничего не знали друг о друге, и вот он говорит, что любви нужно учиться. Но все воспринимают это как данность. Я уже не помнила себя, я не помнила, каким человеком была и к чему стремилась. Неудивительно, что моя сестра ушла. Ведь про нее я тоже забыла. Я повернулась к нему. Человек, который все время убегал. Человек, который все время избегал. Человек, который все время заставлял ненавидеть. И я. Та, которая всегда спешила на помощь. Та, которая без задней мысли бросалась в самую гущу событий. Та, которая пыталась заставить любить. Объединенные каким-то общим порывом. — Больше всего на свете я хотела понять тебя. Теперь же хочу знать, что с этим пониманием делать. Боюсь, я не в силах противиться соблазну. Я чувствую, что уже учусь… тебе. Он молчал. — Боже, эти слова ужасны! В какую форму они облекают то, что никогда не должно быть обличено! Они низводят все до какого-то пресловутого механистического уровня. Лучше бы мы молчали! — Клара, мы не сделали ничего, чего не должны были делать. Я не вижу ничего плохого в естественном ходе событий. Мы чувствовали друг друга с самого начала. Мы знали, что в нас живёт искра, которая нас объединяет. Мы просто не были достаточно сильны, чтобы увидеть, к чему эта искра приведет. Но одного желания любить достаточно… если все, что раньше умел, — так это ненавидеть. — Я не могу держаться в стороне. — Не надо.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты