One Last Fire

Слэш
PG-13
Закончен
3
Размер:
Мини, 9 страниц, 1 часть
Метки:
Описание:
– Я слишком долго не признавался себе, что всё уже не так, что прежнего кайфа нет. Что мы даже больше не пишем вместе, - сказал Бьорн.

– Чёрт, мужик, – протянул Йенс. – Это ведь грёбаная лавстори.

Сонгфик к одноименной песне Mando Diao.
Посвящение:
Анне и её картинкам.
Примечания автора:
Вашу ж мать, я написала ДЕСЯТЫЙ фанфик по МД.
(да, десятый, просто девятый в силу некоторых причин ещё не выложен и будет здесь позже)

Эта история в чём-то пересекается с рассказом "Дверь на выход". С одной стороны, полностью ей противоречит, с другой - в некоторых моментах "зеркалит".
Просто моя бета очень расстраивалась, что в "Двери" Бьорн сказал Йенсу решительное "Нет". И уговорила меня восстановить справедливость (ладно, я и сама легко уговорилась).

Да ладно, чтобы придумать этот пейринг, даже не надо быть упоротом. Достаточно посмотреть клип на One Last Fire: https://www.youtube.com/watch?v=V-u4X0t7wZw
Как же хорошо, что ребята из Mando Diao не читают по-русски.

Хронология событий местами похерена в угоду драматургии произведения, да простят меня за это знатоки. Я чаще всего фактодрочер в рпф, но тут дала себе волю))
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
3 Нравится 5 Отзывы 0 В сборник Скачать
Настройки текста
– Легко не будет. Не хочу тебя обманывать. Не знаю, как там дальше, но сначала точно будет трудно. – А ты умеешь уговаривать, – ухмыльнулся Йенс. – Виски? – Хорошая мысль. Иногда алкоголь – способ развязать язык, а иногда – удобный повод промолчать. Наверное, как сейчас, подумал Йенс, рассматривая темный янтарь в своем стакане. – На раскачку будет несколько недель, а потом у нас два месяца фестивалей. Мы уже предупредили организаторов, но почти все всё-таки захотели нас видеть. Даже без Густава. Йенс удивлялся лишь тому, что ничуть не удивлён. Ни уходу Густава из «Мандо Диао», ни тому, что Бьорн сразу же пришел с этим предложением. Время словно сложилось в бумажный самолетик и понеслось по каким-то своим правилам – и казалось уже, что первая встреча была не пару недель назад, а давно, и нет смысла раздумывать. – Но нелегко будет не поэтому, да? Бьорн как-то неопределенно мотнул головой и качнул своим стаканом. Ответа не требовалось. Это было не просто предложение стать гитаристом в одной из самых популярных групп Швеции. Это означало выходить на сцену перед тысячами поклонников, лишившихся Густава. Да, откровенно странного, кого-то уже изрядно раздражавшего, но всё равно Густава Норена. Недостаточно просто хорошо играть, чтобы заполнить эту пустоту. – От тебя не требуется заменить его, – сказал Бьорн. – Нам нужен крутой гитарист. Нам не нужен второй Густав. Кажется, нам уже не нужен и первый. Когда он закурил, откидывая назад чёлку, Йенс осторожно спросил: – Ты знал заранее, что так будет? Когда мы встретились? Бьорн смотрел на огонек сигареты, не торопясь с ответом. – Что это будешь ты – нет. Но, наверное, я знал, что он уйдёт. Только не хотел верить. Он сделал еще одну затяжку и признался: – Но всё равно это было очень внезапно. Иногда алкоголь – хороший повод помолчать, но чаще – отличный способ развязать язык, думал Йенс. Хотел ли он выводить Бьорна на откровенность или всё вышло случайно? Но теперь он слушал, стараясь не пропустить ни одного слова. Слушал историю, которая началась в прошлом веке и закончилась пару недель назад. О том, как можно случайно встретить человека, пятнадцать лет называть его братом и думать, что без него ты просто не в состоянии написать ни одной песни. О том, как от одного присутствия рядом словно бьет током, и можно свернуть горы – если вместе. Как классно идти одним путём и знать, что хотите одного. И как страшно однажды понять, что это уже не так. – Не в один миг. Это накапливалось, чем дальше – тем больше. Он раз за разом говорил, что эта индустрия давит на него, мешает ему дышать, что он хотел бы вести Мандо другим путём. И раздражался всё чаще. А я отмахивался и думал, что все войдет в свою колею, надо просто потерпеть – он ведь и раньше иногда психовал и даже пытался уйти. Я слишком долго не признавался себе, что всё уже не так, что прежнего кайфа нет. Что мы даже больше не пишем вместе. – Чёрт, мужик, – протянул Йенс. – Это ведь грёбаная лавстори. По всем канонам, от огня до льда. Я и не думал, что можно пережить такое в музыке. – Лучше и не надо, – криво усмехнулся Бьорн. – Эй, – Йенс прищурился. – Не городи ерунды. Как бы оно ни кончилось, разве ты бы согласился, чтобы этого просто никогда не было? Бьорн залпом допил последний глоток, поставил стакан на стол. Потом поднял взгляд на Йенса и ответил: – Нет, конечно. Помолчав, он вдруг сказал: – И да, ты ведь всё равно когда-нибудь спросишь. Или захочешь спросить… Даже Си-Джей однажды не удержался, правда, очень крепко выпив. Так вот – это не была лавстори. В смысле, между нами ничего не было. Йенс почувствовал, как потеплели щёки. Ну да, у него действительно мелькнула мысль, но он бы, конечно, не спросил. Скорее всего. Наверное. По крайней мере, не сейчас. – Ладно, хватит, пожалуй, – сказал Бьорн, отодвигая пустой стакан. – Завтра с утра надо быть со свежей головой. И тебе тоже. Мы ждем тебя к десяти, сможешь? – Уже завтра? – А ты что, собирался сначала послушать всю нашу дискографию? Брось, разберемся на ходу. – Они классные, – сказал Йенс, пристёгиваясь. – Даже не думал, знаешь… Ну, что они такие простые. – Думал, мы тут о новичков вытираем свои блестящие «луи виттоны»? – Бьорн взглянул на экран телефона, сунул аппарат обратно в карман и завел машину. – Нет, конечно. Но всё-таки. – Всё будет нормально, – пожал плечами Диксгорд. – Ты сам видел – все заряжены продолжать. Если приходит человек с талантом и головой, мне… нам нет смысла устраивать ему проверки и обряды посвящения. Просто работаем. В процессе и сам поймёшь, что такое быть «Мандо Диао». Выруливая со стоянки, он добавил: – Кажется, в процессе мы все это заново поймём. Когда автомобиль остановился на светофоре, Бьорн снова нырнул в карман за телефоном. Опять бросил взгляд на экран. – Ждёшь, что он всё-таки напишет? – поинтересовался Йенс, рассматривая стоящую в соседнем ряду «Тойоту». – О чём ты? – Ты только за последний час уже раз десятый телефон проверяешь. Ждёшь сообщения или боишься пропустить звонок. – Слушай, это не значит, что я не хочу тебя видеть в группе… – Я даже не думал так, – Йенс глянул на него. – Я всё понимаю, чувак. Стадия «вернись, я всё прощу» – первая и самая болезненная после того, как двое наорались друг на друга и разошлись. – Эй, я сказал уже, это… – Не лавстори. Хотя выглядит как разрыв после романа. Но я тебе верю. Йенс потянулся, закидывая руки под голову. – В любом случае, меня это не касается. Что бы ни сделал Густав Норен, бросил ли он только группу или бросил тебя – он сделал глупость, благодаря которой я получил работу мечты. Бьорн посмотрел на него удивленно, а потом улыбнулся. Загорелся зелёный.

***

– А есть какая-то форма одежды? – Чего? – заржал Патсо. Си-Джей тоже хмыкнул. – Я серьёзно, – развёл руками Йенс. – Вы же «Мандо Диао». Вы, блин, выходили на сцену в белых балахонах, похожих на полотенца… – Не мы, – помотал головой Си-Джей. – В полотенцах выходили два каких-то придурка. А у меня был очень изящный костюм. Правда, белое меня полнит… – Ага, именно белое, – вставил Бьорн. – Только в нём дело. Йенс старательно похлопал ресницами, изображая полную наивность. – Никакого дресс-кода, брат, – хлопнул его по плечу Патсо. – Можешь напялить что угодно. Даже те свои шорты. – Я знал, что они тебе понравились! – засмеялся Йенс. – Да он до сих пор по всем магазинам себе такие же ищет, – кивнул Си-Джей. – Для начала надень то, в чём будешь чувствовать себя удобно. А потом постепенно мы научим тебя рок-н-роллу, – пообещал барабанщик. Усаживаясь в машину Бьорна, Йенс заметил: – По крайней мере, мне не придётся одеваться в то же, что и ты, да? – В смысле? – Ну, знаешь, эта ваша с Густавом манера носить одинаковое. Или меняться шмотками, я не очень понял. Но судя по фоткам… – Ты свою машину скоро починишь? А то тебе в конце концов придётся на репетиции ездить автобусом. – Слушай, я даже не сказал, что так обычно одеваются влюбленные, а ты уже разозлился. – Не разозлился, – возразил Бьорн. – Когда я разозлюсь, ты вылетишь на ходу. – Я тебя достал, да? – Йенс растянул губы в улыбке еще сильнее и тут же посерьёзнел. – Ладно, я знаю, что перегибаю. Извини. Такими тупыми шутками кого угодно можно довести. Только, знаешь, делать вид, что никакого Густава в принципе не было – это тоже так себе. – Никто и не делает. – Ага, я заметил. Когда Си-Джей сказал про «двух придурков», тебя как током дёрнуло. Да и Патрик с Даниэлем разом вздрогнули. Просто Си-Джей первый раз за все три недели вспомнил, что кроме тебя на сцене пел кто-то ещё, верно? Вы даже когда песни разбирали, говорили просто «вторая партия» или «вторая гитара» – как будто стереть его пытались. – Это трудно понять, – по лицу Бьорна невозможно было разобрать, злится он или нет, а голос звучал, словно из какого-то глухого колодца. – Ты не представляешь, каково это. Может быть, нам так сейчас легче. – Вижу я, как тебе легче. Но в одном ты прав: мне действительно не понять. Зря я влез, прости. Несколько минут Бьорн молчал, затем посмотрел на Йенса и усмехнулся: – То есть ты мне так помочь пытаешься, да? – Типа того, – буркнул Йенс, стараясь скрыть смущение. Борн протянул руку и взлохматил его волосы. – Тогда спасибо. Выключив телевизор, Бьорн упал на диван и закрыл глаза. Он подозревал, что рано или поздно придётся увидеть Густава на экране, но не представлял, что слушать это будет так тошно. Потребовалось около получаса, чтобы руки перестали дрожать. Он дотянулся до телефона и неожиданно для себя набрал сообщение: «Пошутишь на тему обиженной бывшей – закопаю тебя в саду у Хагге». «Чувак, у меня даже телевизора нет, я ничего не видел». «Тогда как понял, о чём я?» «:)))» Он отчётливо увидел, что у смайлика лисья улыбка.

***

– Странно. Я думал, нервничать из-за первого концерта будешь ты. Но ты в порядке, а вот я, кажется, нет, представляешь, – поморщился Бьорн, прислонившись спиной к стене гримёрки. – Да прямо уж, – Йенс подошёл вплотную и замер, глядя ему в глаза. – Что за ерунда. Бьорн открыл рот, собираясь что-то сказать, но гитарист приложил палец к губам. – Тс-с-с. Прислушайся, – гримерку от сцены отделяла лишь тонкая стена, и звуки с площадки запросто доходили сюда сейчас, когда на сцене еще никого не было. – Слышишь? Гудение. Топот множества ног. Голоса. – Слышишь этот рокот? – Йенс снова растянул губы в улыбку. – Как рёв земли. Как гром. Он ещё только начинается, но скоро грянет. Ты бы предпочёл больше никогда этого не слышать? Ты бы смог без этого? – Не смог бы, – мотнул головой Бьорн. – Вот и я так думаю. Он шагнул еще ближе, обхватил Бьорна рукой за шею и прижался лбом к его лбу. – Они пришли ради «Мандо Диао». Не ради прежнего. Ради нынешнего. Бьорн ничего не ответил, но Йенс почувствовал тихий выдох. Он шагнул назад и приглашающе махнул рукой в сторону двери. – А сколько всего бокалов ты одновременно можешь удержать в руках? – поинтересовался Си-Джей, принимая у Йенса свой. – Больше, чем нас в этой группе, поверь, – ухмыльнулся Йенс, по очереди протягивая пиво каждому. – Вот что значит натренированные пальцы, – уважительно кивнул басист, разваливаясь в кресле. Бьорн встал и оглядел группу. – Не хочу говорить громких речей… – Но всё равно будешь, – Хагге дотянулся и хлопнул фронтмена по ноге. – Так что начинай, мы заслужили. Диксгорд поднял бокал. – Я совру, если скажу, что это было легко. Но мы это сделали, и это было круто. Он еще раз обвел взглядом всю группу. Улыбки, в которых перемешались усталость и облегчение. – Спасибо, Мандо. Отсалютовав ему своим бокалом и сделав пару глотков, Йенс вытянул ноги и прикрыл глаза. Но вместо темноты под веками снова были яркий свет, движение тысяч фигур, волна звука. И это ощущение, которое почти невозможно описать. Для него в любом случае этот концерт стал бы началом. Но как необычно было чувствовать, что он стал началом для всей группы. Какая-то растерянность, неловкость первых двух-трех песен – незаметная публике, но очевидная им самим. Парни словно пытались подыскать себе место на сцене – все четверо. Как будто уход Норена сдвинул все детали паззла. Но музыка взяла своё, и ритм концерта постепенно заставил всех втянуться. Каждая нота была преодолением, он чувствовал это. Преодолением не чего-то снаружи, а чего-то внутри. Всё это время, что они говорили «да нормально, мы справимся», верили ли они сами своим словам? Возможно, ему поверить было легче всех. Он ведь не знал, как было раньше. А теперь видел, как они перебарывали собственные страх, неуверенность, слабость. Словно все вместе – он вдруг именно так и представил – медленно проводили очень тяжелым карандашом линию на огромном листе. Карандаш не слушался, пытался вырваться, но его держали пять пар рук. И линия становилась всё длиннее, очерчивая их защитным кругом, отрезая прошлое от нынешнего. И все сомнения оставались за этой линией. – Просыпайся, герой, – Бьорн осторожно потряс Йенса за плечо. Тот огляделся, моргая – парней в комнате уже не было. – Пора грузиться, – Бьорн протянул ему руку, помогая подняться. – Извини, мы не стали тебя будить, когда ты вырубился, так что всю вечеринку ты проспал. Но девчонок всё равно не было. – Вот чёрт, – расстроенно пробормотал Йенс, шагая к двери. – Ни одной красотки? И в чём тогда был смысл идти играть в лучшую группу страны. Бьорн на ходу приобнял его за плечи. – Ничего, наверстаем. Йенс на секунду остановился и подарил ему очередную лисью улыбку – мятую, сонную, но невозможно хитрую. – Я запомню.

***

– Это было забавно, – заявил Йенс, падая на диван и закидывая ногу на ногу. – Очень забавно. Знаешь, с чего они начали? Спросили меня, как «Мандо Диао» удаётся вдохновляться чем-то новым от альбома к альбому на протяжении всех этих лет. Нашли эксперта по теме, конечно. Он занял почти весь небольшой диванчик в лаунж-зоне, и Бьорну с двумя стаканами сока в руках пришлось втискиваться в самый угол. – Держи. Ладно, это была так себе идея – отправлять тебя одного. Надо было поехать с тобой. – И сидеть там, хлопая своими красивыми глазами? Брось, все отлично знают, какой ты любитель давать интервью. Да ты не то что меня – любого техника бы вместо себя отправил. В следующий раз позову с собой Си-Джея, он любит поболтать. – Они обещали, что интервью будет о «Good Times». И вроде как были в курсе, что ты в группе всего два года. – С вами год идёт за пять, вот все уже и спрашивают с меня, как с ветерана, – вздохнул Йенс. – Ладно, забудь, это и правда было весело. Он слегка пихнул фронтмена ногой в бок, едва не заставив того расплескать сок. Потом подмигнул ему и добавил: – Но на сцене будет ещё веселее. – Ещё бы, – Бьорн похлопал его по колену. – Будет огонь. Каждый раз на сцене – это был огонь. Йенсу всегда казалось, что так и должно быть, и теперь он кайфовал от ощущения правильности происходящего. Так всё и задумано: каждая новая написанная песня сжигает прежние мысли. Каждый новый альбом – единственная целая страница среди пепла. Каждый новый концерт заставляет сгорать всё, что было до него. И каждый огонь горит, словно в последний раз. Он как-то сказал об этом Бьорну, и тот ответил: «Это интересно». А потом предложил им выйти на сцену с фаерами. Огонь был всегда, и они разжигали его каждым движением пальцев. И когда полураздетый Диксгорд цеплялся за него на сцене, прижимая к себе, и кричал с ним в один микрофон, Йенс всей кожей чувствовал, насколько он горячий. Словно вышел из огня.

***

– Ты должен бы уже знать, как опасно заключать со мной пари, – ухмыльнулся Си-Джей, вручая Йенсу бритву. Тот оглянулся на Бьорна, ища поддержки, но Диксгорд только развёл руками. – С ним действительно не стоило спорить, мог бы и запомнить после Уппсалы. – Там мне пришлось всего лишь отыграть концерт в футболке «Линчёпинга», – проворчал Йенс. – И то он разрешил её снять под конец. Но усы! – Здесь и ставки были выше. Если берёшься спорить со мной о результатах футбола, будь готов к суровому проигрышу, – улыбка Си-Джея стала широкой до неприличия, он потрепал Йенса по щеке и кивнул на дверь ванной. – Действуй, а я вниз, в бар. Бьорн, ты со мной? – Потом подойду. Прослежу, чтобы малыш не порезался в слезах, избавляясь от своей гордости. – Я уже рыдаю. Вы будете месяц ржать, когда увидите, что без усов я похож на цыплёнка. – Знаешь, возможно, как раз без них ты станешь похож на человека, – заметил Си-Джей и тут же поспешил скрыться за дверью, пока Йенс раздумывал, чем именно в него запустить. Йенс обречённо шагнул к ванной и оглянулся на Бьорна. – Ты действительно собираешься пойти со мной и проследить за процессом? – Имеешь что-то против? – Нет, если тебе так хочется, любитель горячих зрелищ. Кто-то же должен вытирать мои слёзы. Встретившись в зеркале глазами с Бьорном, Йенс на секунду почувствовал себя странно. Отражение всегда не такое, как сам человек – самую каплю, но другое. Оно отгорожено от нас стеклом и потому может позволить себе больше. И смотрит так, словно знает нас лучше. Он тряхнул головой и поинтересовался: – Если я порежусь, ты будешь меня спасать? – Если не будешь дёргаться, не порежешься. – Я в прошлый раз сбривал усы больше трех лет назад. Волнуюсь, знаешь ли. – Хочешь, чтобы я помог? Йенс представил в красках это зрелище. Нет, это точно будет уж слишком. Впрочем, Бьорн ведь шутит, да? Он развернулся и протянул фронтмену бритву. Тихое жужжание делало неслышными все остальные звуки в небольшой ванной комнате гостиничного номера, поэтому оставалось только молча смотреть. На осторожные пальцы, на очень внимательные глаза. На морщину, прорезающую переносицу. И надеяться, что неровное дыхание не выдаст всю ту пургу из мыслей, которая крутится в его голове, пока Бьорн Диксгорд стоит так близко и так аккуратно прикасается бритвой к его лицу. Завершив последние штрихи, Бьорн выключил бритву и легонько подул, остужая полоску кожи над его губой. Как Йенс при этом удержал равновесие, он и сам не понял – ноги от пяток до колен моментально превратились в желе. Секунда замерла, растянулась, словно полоска резины. Он лихорадочно придумывал какую-нибудь нелепую шутку – и вдруг заметил, как подрагивают пальцы Бьорна на рукоятке бритвы. Тот в ту же минуту словно очнулся, шагнул назад и оглядел результат своей работы. А Йенс стремительно отвернулся к умывальнику и включил холодную воду. Хотелось вообще-то засунуть голову под струю целиком, но пришлось обойтись парой пригоршней воды в лицо. – Ну как? – поинтересовался он у Бьорна, вытерев лицо и попутно выиграв кратковременную борьбу с ногами и головой. – Отлично, – ответил тот. – Тебе действительно так идёт. – Ты меня просто утешаешь, – заявил Йенс, разглядывая себя в зеркале. Час спустя в баре он всё ещё продолжал изучать своё отражение на любой гладкой поверхности и демонстративно вздыхать. Но Си-Джей раскаиваться не хотел, да и остальные продолжали утверждать, что так даже лучше. В конце концов Йенс заявил, что если его перестанут любить красивые девушки, виноваты в этом будут все музыканты группы. И успокоился. Впрочем, поднимаясь в зеркальном лифте с Хагге и Бьорном, он всё ещё рассматривал своё лицо с показной печалью. И когда Даниэль попрощался с ними и скрылся за дверью своего номера, Йенс поплёлся по коридору вместе с Диксгордом, всем своим видом показывая, что в его жизни всё потеряно. По крайней мере, девушки. – Не переигрывай, ты отлично выглядишь, – засмеялся Бьорн. – И смирись уже. Все знают, у Си-Джея это любимый приём в спорах. Он и меня когда-то заставил усы сбрить после проигрыша. С тех пор, в общем-то, в группе с ним никто не заключает пари. – Надо же, – удивился Йенс. – А я думал, те твои усы просто не нравились Густаву. Взявшись за ручку двери, Бьорн внимательно посмотрел на него и сказал: – Странно, что ты снова вспомнил. Йенс недоуменно приподнял брови. – Густава. Ты очень давно не шутил на тему нашей лавстори. Что, больше не интересно? – В смысле? – Йенс почувствовал, как по рукам разбежались мурашки – от локтей до запястий. – Да брось, – Бьорн прислонился спиной к двери и скрестил руки на груди, глядя на него в упор. – Ты ведь не поверил мне тогда, в первый вечер. Когда я сказал, что между нами ничего не было. Больше года всячески шутил на эту тему. Да, ты меня так приводил в чувство, спасибо. Но знаешь, меня не покидало ощущение, что ты заодно надеялся узнать, соврал я тебе или нет. Ведь не поверил? Йенс закусил губу. Разговор вдруг так резко перестал быть шуткой, что шаг в любую сторону казался опасным. Но шум в голове и вернувшееся ощущение непослушных ног заставляли отвечать честно. – Не то чтобы не поверил. Но, скажем так, я знал, что если бы что-то и было, ты бы мне не сказал. Бьорн пристально смотрел на него. – Верно. Тогда. А теперь сказал бы. Но ты больше не спрашиваешь и не шутишь. Вот я и говорю: уже не интересно? По вискам стучало всё отчётливее, Йенс как бы невзначай опёрся рукой о стену – он и в самом деле чувствовал, что может если не упасть, то пошатнуться. Чуть наклонился к Бьорну (да-что-ты-творишь) и тихо ответил: – Уже не интересно. Это было до меня. За линией. Мне интересно только то, что после неё. Ощущая, что терять уже практически нечего, он протянул свободную руку и пальцами провел по скуле Бьорна – невообразимо острой, о которую всегда так опасно и так приятно резаться взглядом. А потом оттолкнулся от стены и быстро ушёл к себе.

***

Бьорн взял в руки гитару и кивнул: – Давай ещё раз. И чуть быстрее. Оборвав концовку тремя резкими ударами по струнам, он заметил: – Стоит как-то так и закончить. Это боевик, не надо его раскатывать – пусть лучше останавливается внезапно. Чтобы сразу же захотелось послушать его ещё раз. Знаешь, вот это ощущение, когда тебе чего-то недодали… Он поднял глаза, наткнулся на лисью улыбку Йенса и продолжил: – И ты хочешь этого ещё сильнее. Потому что оно уже почти было в твоих руках. Йенс медленно кивнул и сделал пару пометок на листе со словами. – Когда накопится материал на новый альбом, думаю, эта станет одной из центральных. – У нас впереди еще вторая половина тура по «Good Times», а ты уже думаешь о новом альбоме? – Йенс посмотрел одним из тех своих взглядов, которые с некоторых пор стало трудно разгадывать. Или не трудно, а просто опасно? Бьорн провел по струнам. – Нет смысла стоять на месте, пока можно двигаться. – Это и есть оно – быть «Мандо Диао», да? – То есть? – Помнишь, ты сказал в самом начале: я пойму в процессе, что это значит. Как-то так – никогда не стоять на месте. Это и значит быть «Мандо Диао». Бьорн улыбнулся: – Вроде того. Не думал об этом. Но ведь это естественно, да? Мы тоже не стоим на месте. Ты и сам не замечаешь, как меняешься, например. – В самом деле? – Йенс откинулся на спинку дивана. – И в чём же? Бьорн отложил гитару и окинул его взглядом. После того странного ночного разговора в гостинице они чуть ли не впервые оказались вдвоем, без группы. Никакой неловкости вроде бы не было, но ответить отчего-то было нелегко. – Например, твоя улыбка, – он сглотнул, очень надеясь, что это было незаметно. – Когда ты пришёл в группу, она была совсем другой. – Это всё усы, – усмехнулся Йенс, но его глаза смотрели слишком внимательно для того, кому просто смешно. – Ерунда. Тогда ты улыбался так, словно боялся и пытался защититься. Теперь… Ты всё чаще улыбаешься так, как будто сам готов напасть. Особенно на сцене. Ты даже не знаешь, какой ты там. Бьорн задумался. – Нам стоило бы, знаешь, снять клип с фрагментами из настоящих концертов. Чтобы ты увидел себя на сцене. Сам оценил свой лисий взгляд. – Лисий? – Ты так удивляешься, как будто я первый, кто это сказал. – Вообще-то, первый, – ответил Йенс. – Никому раньше в голову не приходило. – Удивительно. А я об этом чуть ли не сразу же подумал. Хотя тогда ты смотрел, конечно, совсем иначе, но иногда проскальзывал этот взгляд лисы. Йенс поднялся и подошёл ближе. Глядя на Бьорна сверху вниз, он медленно, почти нараспев произнёс: – Будь я любителем прямолинейных сравнений, я рассказал бы тебе, как долго лиса может поджидать свою добычу. – И долго? – Очень. Пока у кого-то не кончится терпение – либо у добычи, либо у лисы. В любом случае, это закончится нападением.

***

Терпение Бьорна заканчивается на том самом концерте, где они впервые играют «One Last Fire» перед публикой. Это происходит ровно в ту секунду, когда Йенс, уходя вслед за ним со сцены, прикасается кончиками пальцев к его спине. По счастливому совпадению, терпение Йенса заканчивается в тот же самый момент. В результате немного страдает зеркало в гримёрке (но ему удаётся не разбиться, упав) и очень страдает любимая концертная рубашка Бьорна. – Псих, – шепчет Диксгорд, стягивая её изорванные остатки. – Бешеный лис. Йенс предпочитает не тратить время на разговоры, когда Бьорна так много, а пальцев так мало, и невозможно хочется прикасаться везде и сразу. Возможно, он и в самом деле бешеный лис, потому что впивается зубами в чужое плечо так, словно ставит метку. Бьорн рычит низко, по-медвежьи, как ему и положено. Ему тоже не хочется отвлекаться на лишние слова, но кое-что он сказать обязан. Обхватив ладонью подбородок Йенса, он заставляет того поднять глаза и встретиться с ним взглядом. – Только одно, – произносит он на выдохе, не понимая, откуда в лёгких еще берётся воздух. – Я тебе тогда не соврал. Йенс замирает, потом проводит кончиком носа по невозможно красивой мощной шее, утыкается в скулу и шепчет куда-то ему под ухо: – Я знаю. Рубашка вполне могла бы не пострадать, если бы буквально на днях он не узнал у Си-Джея, кто именно в своё время настойчиво подсказал ему идею желания для проспорившего Йенса. Но он объяснит это Бьорну чуть позже.
Примечания:
«Линчёпинг» – это шведский женский футбольный клуб из одноимённого города.

Автор нагло передвинул время создания и исполнения песни One Last Fire года так на полтора - будем считать, это киномонтаж. Терпение ведь у парней не бесконечное))

Ещё работа этого автора

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты