Мы можем стать ближе?

Слэш
PG-13
Закончен
71
автор
Размер:
Миди, 39 страниц, 1 часть
Описание:
– Может, мы можем стать ближе?
– Какое блять ближе, я твой член задницей чувствую!
Или история о том, как сломанный лифт починил множество судеб.
Посвящение:
Грече. Моей дерзкой мечте и незаслуженной награде, свету моей тёмной жизни. Прости, за то, что из-за меня твоё сердце вечно болит в сострадании. Что я не приношу в твою жизнь столько позитива, сколько ты в мою. Что я никогда не смогу перестать писать что-то недостойное быть посвящённым тебе и всё равно тебе посвящать.
Я обещаю полюбить свои работы. Хотя бы наполовину, на миллиардную долю, как тебя. Хотя бы не ненавидеть.
Полюблю. Ради тебя. Ради нас. Нас, которых нет и никогда не будет🖤💙
Примечания автора:
Вы увидите здесь много букв, немного смысла и ещё меньше нормального юмора. Я же вместо текста вижу здесь своё позорное обнажение. Выдранная из груди, ничтожная и всё равно выставленная на обозрение душонка, едва ли хоть как-то прикрытая страницами писанины. Я хотел бы назвать этот рассказ исповедью, но похоже это моя эпитафия. Я не должен был...
В следующий раз, когда я буду нещадно пороть такую прекрасную в потенциале идею, выпорете кто-нибудь меня. Может поможет.

P. S. Спасибо моему самому любимому и замечательному Торговцу, без которого здесь не было бы и того ничтожного количество сколько-нибудь значимых и забавных моментов. Я очень тебе благодарен, правда. И благодаря тебе написание этой истории осталось в моём сердце как очень ламповые воспоминания 🖤
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
71 Нравится 34 Отзывы 16 В сборник Скачать
Настройки текста
– Не прошло и года, – саркастично бросил Фуго, когда то ли грязные, то ли поржавевшие местами двери лифта всё-таки распахнулись, приглашая войти. Ответа ни словом, ни смешком, ни даже вздохом не прозвучало. Все слишком устали за день и думали только о жёстких кроватях и заплесневевших душевых в своих номерах. И хотя только Буччеллати называл это «неплохой жилплощадью по очень демократичной цене», а остальные разделяли мнение Аббаккио относительно «ебучего клоповника», сейчас и он казался уютным. Вслед за Паннакоттой, отпихнув плечом Джорно, прошествовал в дальний угол кабины Аббаккио. Джованна ощутимо ударился о дверь, но с его губ не слетело даже вздоха. Миста, заходивший последним и ясно всё видевший, цокнул языком. – Тоже мне, – процедил сквозь зубы, скорее даже прошипел. Его всегда выводило из себя то, как Леоне обходится с Джорно. Но Аббаккио, как раз поправившему наушники, чтобы уж точно не слышать внешнего мира, сузившегося до лифта, это было совершенно параллельно. Двери закрылись за широкой спиной Гвидо. И под мигание цифр этажей на разбитом табло, после долгого проигрыша начался, минуя куплеты, истеричный припев:

Пошли вы все на хуй!

Пошёл на хуй этот мир!

Пошли на хуй все ваши убеждения!

Не принадлежи! Не существуй!

Плюй на всё!

И не осуждай меня!

Никогда блять не осуждай меня!

Хриплый крик вокалиста утонул в рёве гитар и ударных. Лиловые губы Леоне, на фоне бледной кожи кажущиеся вовсе чернильно-чёрными изогнулись в улыбке. И хотя это было больше похоже на среднее арифметическое страдальческой гримасы и кровожадного оскала, для её обладателя это была довольная улыбка. Аббаккио вынул из кармана руку с зажатым плеером и бросил взгляд на экран. Улыбка тут же исчезла с его лица. Он хотел узнать название песни, а лучше группы исполнителя, чтобы найти побольше такой музыки на досуге. Но экран предложил лишь бегущую строку иероглифов ошибочной кодировки. Леоне выругался себе под нос. И точно в ответ на это вдруг раздался громкий скрежет. Настолько громкий, что Аббаккио в наушниках и тяжелейшей музыкой в них тоже его услышал. Списал на музыку, которую слушал: мало ли какие звуковые эффекты вставляют эти новомодные металлисты в свои песни. Но когда после скрежета пол под ногами вдруг завибрировал, а потом, резко дернулся, что захватило дух, стало уже не смешно. – Только не говорите что… – начал было Фуго. И тут же получил ответ в виде погасшей лампы, несмотря на тусклость всё же неплохо освещающей обшарпанный лифт отеля. Паннакотта тяжело вздохнул. – Итак, мы застряли в лифте, – озвучил он смиренно спокойно. Но в голосе всё же чувствовалось раздражение. – Отлично. То, что нужно после тяжёлого рабочего дня, – саркастично протянул Миста. Спустивший наушники на шею, чтобы оценить обстановку, Аббаккио был наиболее красноречив, процедил сквозь зубы: – Ебаный блять пиздец, – так, что казалось метал заскрежетал, а не человек заговорил. Реплика была встречена одобрительным мычанием со стороны его компаньонов, которых не видя лиц, по одному только тембру голоса узнавать было довольно странно. И тут Джорно произнёс, таким противным дрожащим тоном медсестры, которая, зная клиническую картину, всё равно убеждает больного в возможном выздоровлении: – Зато теперь мы можем стать ближе. – С тобой что ли? В рот я ебал такое сближение, – бросил Аббаккио уже откровенно пренебрежительно. И приготовился к ответному выпаду Мисты, к тому моменту уже крепко сдружившегося с Джованной. – Какое блять ближе, – неожиданно взвился Гвидо. И добавил: – я твой член задницей чувствую. – Привыкай, – поддел Джованна в ответ. И, судя по шороху и участившемуся дыханию, между ними началось что-то вроде шутливой драки. Аббаккио сделал шаг назад, вжимаясь в угол. И устало откинул голову на стенку. Над ухом шмыгнул носом особенно страдающий весной от аллергии на пыльцу Фуго. Ближайший и, исходя из уровня здешнего техобслуживания, немаленький промежуток времени обещал пройти великолепно. Леоне вернул наушники на законное место – на уши. И, тяготясь невозможностью закурить, прямо в кармане открыл пачку и принялся водить ногтем-стилетом по рядам сигарет. В какой-то степени он даже был рад, что света в замершей кабине нет и он может не видеть мелочь, которой за глаза называл всю команду. Кроме, разумеется, капо, хотя и он был младше его. Но возраст ведь не цифры в паспорте, а состояние души. Мысль о Бруно провела по струнам души Аббаккио, как смычком. И в этот же момент в наушниках умолк хрипловатый женский вокал и взорвались скрипки. Леоне узнал песню по одному аккорду. Твою мать. Desert Rose. Этого ему ещё не хватало. Леоне почти беззвучным шёпотом выругался. Но уголки губ поднялись в улыбке. Настоящей, даже кроткой. Эта песня неразрывно ассоциировалась у него с Бруно. И потому несмотря на жанр поп и совершеннейшую сентиментальность была в его плейлисте. И включалась явно чаще, чем Аббаккио готов был признать. Роза в пустыне. Буччеллати действительно роза в этой пустыне мафии, наркотиков, подлости, убийств, разврата. Ладно, разврата ему самому не занимать. Носит женское бельё и даже не скрывает! Но Бруно ангел. Падший, но всё же. В этот момент песня закончилась. А шум на фоне стал настолько громким и беспокойным что ли, что Леоне, тяжело вздохнув, всё-таки сдвинул наушники с одного уха и прислушался. По мере понимания сути разговора его изжелта-лиловые зрачки всё сильнее закатывались под припухшие от недосыпа, алкоголя и смываемой раз в никогда косметики веки. – Я знал! Я с самого начала блять знал! Нас четверо. Четверо! – судя по возбуждённой дрожи в голосе и какому-то движению, сотрясающему воздух, Миста бурно жестикулировал. И ещё более бурно изливал своё негодование. Театрально взняв руки вверх, не забыв при это ударить Аббаккио по лицу, Гвидо кажется собирался упасть на колени. Но то ли состояние грязного пола, то ли перспектива уткнуться лицом в чью-нибудь промежность его остановила. – Почему я не пошёл пешком с Наранчей?! – переигрывая до абсурда буквально взвыл Миста. И наигранно всхлипнул. – Потому что ты не гиперактивный долбоёб с сдвг и шилом в заднице, – бросил в ответ Фуго. Очередная ссора с ним и была причиной, по которой Наранча решил отделился от группы и приобщиться к здоровому образу жизни прогулкой по прокуренным лестничным пролётам. – Я даже не буду спрашивать, при каких обстоятельствах ты его туда вставил, – негромко, но отчётливо слышно в тишине пробормотал Джорно. Паннакотта кашлянул в кулак, очевидно, сдерживая смех. Гвидо же расхохотался в голос. И тут же, развернувшись так резко, что подошвы заскрипели, набросился на Фуго, обхватив за плечи. – Это всё ты, ебаный ботаник. Ты! – Миста тряхнул его. Паннакотта крепко приложился головой об стенку, заставив её зазвенеть, как колокол. – Если бы не ты Наранча был бы здесь пятым… – И здесь было бы ещё меньше ёбаного места. И нам пришлось бы слушать его заёбы о клаустрофобии, просто потому, что ему нравится, как звучит это слово, – шипя от боли сквозь стиснутые зубы, пробормотал Фуго. Несмотря на ледяное спокойствие, в голосе чувствовалось едкое кипение желчи. Даже Аббаккио, в буквальном смысле вполуха слушающий диалог, это заметил, не говоря уже о не по годам проницательном Джорно. Но Миста тревожный знак не заметил. А, может, проигнорировал. В любом случае, следующей его фразой было: – Это всё из-за тебя! – действующая на Фуго так, как самая красная из красных тряпок не взбесила бы быка. Словами ответа не прозвучало. А вот действиями он был дан весьма лаконично и ёмко. Гвидо глухо зарычал, получив удар по лицу. Нос, к счастью, выдержал, места размахнуться ввиду тесноты лифты почти не было. Но рука у Фуго была тяжёлой. – Ах ты ублюдок! – сдавленно выхрипел Миста, нанося ответный удар коленом в живот. Паннакотта охнул, согнувшись. И тогда маты послышались уже из другого угла, потому что его локоть вписался точно под рёбра Аббаккио. И вдобавок вырвал наушники из плеера. Провода хлестнули Мисту по обнажённому неприлично коротким свитером животу. И как пришпоренная лошадь, он с новыми силами набросился на Фуго. Они снова принялись толкаться. Битву прервал Джованна, каким-то образом вставший между дерущимся, не давая возможности добраться до соперника. И если разъярённому Паннакотте в общем-то было всё равно, Гвидо тут же остановился. Внезапно вскрикнув: – Джорно! – обеспокоенно, даже испуганно, он замер посреди движения, занеся руку над Фуго, как античная статуя воина. Даже дыхание не вздымало его плечи. Но Джованна почему-то посчитал это недостаточным. И, уперевшись в мускулистую грудь ладонями, толкнул Мисту в противоположный от Фуго угол. Гвидо попятился, гулко ударившись спиной о стену. И с учётом отсутствия в лифте пространства как такового оказался очень близко к Джорно. Это было ничуть не удивительно, но от того не менее смущающе. Особенно после того как обмякшие руки Мисты упали точно на бедра Джованны, прижав его к себе вплотную. – Вот мы и стали ближе. Как ты и хотел, – нервно усмехнувшись, подумал Гвидо. И по часто выходящей ему боком привычке думать вслух, ещё и озвучил. Джорно отрывисто вздохнул, отстраняясь, насколько это конечно было возможно. И почему-то не отметил хлёсткой шуткой ни револьвер в штанах, слишком явно напоминающий эрекцию, ни руки Мисты, впившиеся ему в ягодицы. И Гвидо даже на миг показалось, что во вздохе Джорно просквозило смущение, сродни тому, что опалило огнём его внутренности и заставило выпустить приятеля из невольных объятий. Миста тут же эту мысль отбросил. Джованна сконфужен? С его-то невозмутимостью? Бред. Но так или иначе, на повисшую между ними неловкость можно было вешать топор. И они оба замолчали, затаив дыхание, настолько пристально глядя друг другу в глаза, что ощущали чужой взгляд кожей, не видя направления глаз в кромешной тьме. Фуго заторможено дышал на фоне, что-то бормоча под нос, явно используя одну из своих техник контроля гнева. Леоне облегчённо вздохнул. За эти минуты у него произошла определённая переоценка ценностей. И теперь он радовался уже и тому, что в лифте установилась тишина и спокойствие. Впрочем, заменить её любимой музыкой представлялось ещё более приятной перспективой. Надев наушники как следует, Аббаккио достал из кармана плеер и попытался вернуть выдернутые наушники в разъём. Ему казалось, что после стольких повторений изо дня в день, пальцы должны были уже запомнить движение и с лёгкостью повторить и вслепую. Видимо, только казалось. И хотя Аббаккио исколол штекером уже весь корпус, отверстие словно исчезло. – Блять, – бросил себе под нос Леоне, не столько злясь, сколько досадуя. И уж точно не ожидая ответа. – Извини, – прорезал тишину голос Фуго. Он произнёс это слово как-то особенно, подчёркнуто вежливо, вроде бесстрастно равнодушно. Но ледяное спокойствие было как лёд и кристально прозрачно, и не могло утаить взволнованного в душе Паннакоты урагана чувств. Леоне откинулся на стенку и закусил губы, наплевав, что на зубах останется помада, а старательно вырисовываемый не по естественным очертаниям, а потому довольно сложный в исполнении контур губ смажется. Это холодное, отрешённое "извини" поразило в самое сердце, как молния, как лезвие ножа, оборвав на вдохе и подкосив колени. У Аббаккио с ним была только одна ассоциации. Слишком яркая, такая яркая, что буквально выжгла себя на сетчатке. И даже с закрытыми глазами спустя всё это время Леоне всё ещё видел картинку в мельчайших деталях. И мимо воли, под тяжёлые аккорды в не иначе как чудом подключившихся наушниках, вспоминал.

***

Вообще у Бруно была странная привычка не закрывать за собой двери. Даже в ванную, даже если он собирался переодеваться, между дверью и косяком всегда оставалась полоска света. Потому, увидев закрытую дверь их комнаты и вспомнив, как за своим утренним капуччино Буччеллати рассказывал о множестве планов на день, Аббаккио вполне закономерно пришёл к выводу, что его нет дома. И решительно нажав на ручку, распахнул дверь. Обжигающий холодом металл так и остался в бледной ладони, вцепившейся в неё так, что кисть дрожала. А Леоне так и застыл на пороге, не в силах не то что пошевелиться, а даже вздохнуть или моргнуть. Прямо напротив входа, прекрасно обозримое, у стены стояло трюмо, за которым Аббаккио красился, а Бруно скрупулёзно укладывал свои густые волосы. Люстра не горела. Но лениво мигающая гирлянда на зеркалах рассеивала тьму мягким светом, создавая таинственно длинные тени и искры бликов, приковывая взгляд Леоне к тому, чего ему определённо не следовало видеть. Буччеллати стоял перед зеркалом полубоком, поставив одну ногу на столик, устроив между палетками и кистями Аббаккио. Ясно виднелись контуры жилистой ступни и мускулистой голени. Единственного, чего не было видно, – это нежного цвета крем-брюле его кожи. Потому что ноги Бруно были облачены в чулки. На первый взгляд самые обычные, капроновые, полупрозрачно-чёрные. Но в ткань были каким-то образом включены мелкие, как пыль, золотые блёстки. И россыпью звёзд на ночном небе они искрились на подставленной прямо под лампочки острой коленке Буччеллати. Словно собирая их, Бруно провёл по ноге кончиками пальцев. Осторожно и до трепета нежно. Резкий свет особенно явно обрисовал его руку. Красивую. Наверное. Сама по себе ладонь была небольшой и аккуратной, пальцы – изящные, не слишком длинные, с узловатыми костяшками и мощными основаниями. Но все это перекрывала чрезмерная, даже пугающая рельефность. Чёрные вены вспухали на тыльной стороне ладони крест-накрест с сухожилиями и грозились при каждом движении прорвать смуглую, но на них натянутую добела кожу. Она тоже была слишком текстурной: сухой и мозолистой. Даже нежные у всех людей подушечки пальцев у него были огрубевшими и шершавыми. И сквозь года без невода всё равно будто бы пахли солью и морём. У Бруно были натруженные руки рыбака. И никаким местом они не были красивыми. Просто Леоне не нашёл другого оправдания, почему его глаза так к ним пристали. И не желая его искать, перевёл взгляд на ноги Буччеллати, вместе с его пальцами поднялся к бёдрам. На их середине, соблазнительно облегая мощные, но не утратившие плавную мягкость формы мышц, чулки оканчивались гипюровыми узорами. И прикреплялись к подвязками золотыми зажимами в форме звёзд. Двух самых крупных светил в этих галактиках. Чёрные ленты подвязок с сетчатыми оборками по краям, тон в тон сочетающимися с чулками, уходили к поясу. Он обвивал талию Бруно причудливой паутиной, в которой в эстетичном хаосе запутались крыльями вороны, бутонами чёрные розы, оплетённые колючей проволокой терновника, и ночные бабочки, на самом деле являющие собой лишь потрясающе красивые переплетения кружева. И незаметно переходил в более скромный, представленный на обозрение всему белому свету в вырезе пиджака лиф. Вместе это формировало ажурный корсет. Шнуровка была затянута туго, атласные ленточки в колечках фурнитуры блестели, как промасленные. Это потрясающе подчёркивало чувственный изгиб позвоночника и талию Буччеллати. Если закрыть глаза на широкие плечи, бугрящиеся мощью мышцы, он мог бы сойти за девушку-стриптизершу. Особенно ягодицами. Кстати о них. Чёрные стринги, будто нарочно забившиеся в ложбинку между мышцами и совершенно бесстыдно в ней исчезнувшие, обнажали их в полной красе. И были самыми обычными, чёрными без каких-либо дизайнерских извращений. Так Леоне казалась, пока он не взглянул в отражение, прослеживая движение скрывшейся за корпусом руки Бруно. Передняя часть трусов состояла из совершенно блядского кружева, тонкого как леска, и обнажающего больше, чем скрывая. Аббаккио даже смог различать багрово-розовый оттенок кожи его паха. И по характерной треугольной форме кружевной вставки убедиться, что бельё женское. Впрочем, после подвязок и корсета смутить это едва ли могло. Зато блаженный вздох, представляющий собой не что иное, как разбившийся о закушенные губы стон Буччеллати, когда он так же невесомо огладил свой член вполне. Другая же рука Бруна, покоясь на груди провернула сосок, пленящийся в кружеве. Внезапно взгляд Буччеллати поднялся от собственного тела. И через зеркало устремился аккурат в глаза Леоне. И воцарилась самая немая из всех немых пауз в истории человечества. Бруно бесконечно медленно, развёл пальцы на ладонях, не убирая с причинных мест, видно инстинктивно пытаясь их прикрыть. Щёки его не покраснели, но приобрели такой тёплый оттенок, точно были озарены солнцем. Вот только закат давно уже прошёл. Глаза Буччеллати, немигающе глядящие на Аббаккио, остекленели. Хотя с учётом их цвета, скорее заледенели. Заледенели в какой-то влажный светло-синий оттенок. И судя по лазурной трещине-зигзагу у зрачка, какую Леоне никогда раньше не замечал, разбились. Ресницы Бруно задрожали. Брови сломались к переносице так мучительно, что это было заметно и через чёлку. Губы зашевелились, беззвучно шепча оправдания. И столько отчаянья было в чертах Буччеллати, что Аббаккио не смог требовать у него это оправдание. – Извини, – холодно отрешённо, не то чтобы неискреннее, скорее неосознанно, произнёс Леоне. И захлопнул дверь перед своим лицом так резко, что фурнитура в замке зазвенела. Спал в ту ночь Аббаккио на диване в гостиной, покрытом пятнами пролитого раньше алкоголя. А наутро Бруно, как ни в чём ни бывало, поздоровался с ним и пригласил к столу. Так естественно и непринужденно, что Леоне кажется и сам начал верить, что ничего не было. Но когда после какой-то его реплики Аббаккио участливо похлопал Буччеллати по спине, шнуровка корсета ощутилась под пальцами даже слишком явно. А зачем-то бросив взгляд вниз, под стол, Леоне так же отчётливо увидел и звёздную пыль блёсток на капроне, обтягивающем щиколотки. Буччеллати перехватил его взгляд и виновато улыбнулся. Леоне захотелось провалиться сквозь землю или хотя бы закрыть лицо руками и волосами. Но он нашёл в себе силы отрицательно помотать головой, как бы говоря: "Не сто́ит, всё в порядке". И даже криво улыбнуться в ответ, пряча глаза в кружке сводящего зубы крепостью кофе. Больше они это никогда не обсуждали. А Аббаккио стал замечать за собой подозрительную страсть к кружевным комплектам нижнего белья. Особенно на подтянуто-стройных, далёких от женственности моделях.

***

– Знаете чем отличается лифт от члена? – с заговорщицкой интонацией произнёс Миста, видимо окончательно оправившись от смущения. Ответа не последовало. Леоне уже обрадовался, что продолжения гениальной шутки не прозвучит. Но предатель Джорно всё-таки выдохнул вопросительное "м?" подписав их на продолжение стенд-апа. – Твою же ж мать, – пробормотал Леоне себе под нос. – Когда встаёт член, вызывают шлюху. А когда встаёт лифт, вызывают… кого там вызывают? В общем, пидораса, который чинит лифты. Гробовую тишину повисшую секунд на двадцать нарушил звонкий удар Фуго ладонью по лбу. Ведь мало того, что шутка Гвидо была неудачной, она ещё и не удалась. Пидорас, который чинит лифты. – Кстати о нём, – как всегда невозмутимо подал голос Джорно, – вы уже вызвали? – Шлюху? – издевательски вставил Паннакотта, – Нет ещё. – А зачем? – спросил Миста с недоумением, – У нас есть ты. Фуго цокнул языком и наверняка закатил глаза. Гвидо усмехнулся. – Специалиста по ремонту лифтового оборудования, – всё так же непринуждённо изрёк Джорно. – Угу, – кивнул Фуго, – Осталось только его дождаться. Ну или смерти, если смотреть объективно. Последняя реплика прозвучала совсем уж удручающе. И даже смогла заставить Мисту замолчать. На минуту. – Эй, Аббаккио, – произнёс Гвидо, отвратительно растягивая гласные. – Что делаешь? Сложно было сказать, Леоне действительно не услышал или только сделал вид. Но ответа не прозвучало. – Стои́т, – ответил за него Паннакотта, наивно надеясь, что это успокоит Гвидо. – У тебя? – спросил Миста и тут же расхохотался во весь голос. Деликатно засмеялся Джорно, прикрыв рот ладонью. И к удивлению всех узников лифтовой кабины, усмехнулся и Аббаккио. – На что? На твои шутки? – скептично поинтересовался Фуго. – Ну а на что же ещё? – одновременно возмутился и удивился Гвидо. – Ну от твоих шуток скорее импотенция разовьётся, – холодно произнёс Фуго. Эта интонация заставила колкость прозвучать просто уморительно. И Леоне уже откровенно рассмеялся, хотя и попытался замаскировать это под кашель. Миста воспринял это как повод продолжить ему докучать. И ткнув локтём под ребро задорно спросил: – Как дела? Аббаккио откашлялся и выдержал длинную паузу, явно собираясь снова проигнорировать вопрос. Но даже для себя внезапно вдруг сказал: – Я застрял в лифте с тобой, поэтому, очевидно, хуёво. Ещё более неожиданно добавил: – Но если ты мне отсосёшь, станет лучше. И даже спустил наушники на шею, показывая расположенность к дальнейшему разговору. Всё же скука давала о себе знать. И хотя шутить нормально Гвидо не умел, настроение создавать – запросто. – Кстати о пососать. Я бы с удовольствием… – Мисту перебил громкий смех всех делящих с ним квадратный метр лифтовой кабины. Он сделал вид, что этого не заметил. – … с удовольствием пососал бы что-нибудь клубничное. И на палочке, – Гвидо повернулся к Фуго, которому и был адресован тонкий намёк на клубничные леденцы. И выразительно поднял брови. Но так как в кромешной тьме этого было не видно, добавил: – Короче, дай леденец. – Ага, щас, – протянул Паннакотта с самой саркастичной интонацией, какая только возможно. Но не успел Миста удручённо вздохнуть, и продолжить выклянчивание, всё-таки протянул ему конфету. – Хотя ладно, держи. Так ты хотя бы заткнёшься. Гвидо шумно выдохнул, как бы говоря "ой всё". И тут же зашуршал целлофаном. По лифту мгновенно разнёсся приторный запах с претензией на клубнику, от которого по крайней мере Аббаккио отчётливо потянуло блевать. А сглатывая подступивший к горлу ком, он подавился и судорожно закашлялся. Потому что звуки, с которыми Миста принялся обсасывать карамельку описанию не поддавались. А в кромешной тьме и жаркой духоте лифта, подозрительно напоминающей пропитанный страстью разгар ночи, звучали и вовсе откровенно непристойно. – Теперь ясно, кто здесь на самом деле шлюха, – так самодовольно отметил Фуго, будто знал весь ход разговора наперед и построил его таким образом только чтобы дать ответ на колкость в свой адрес. Аббаккио тоже точно нарочно выждал именно этот момент, чтобы включиться в разговор, добавил: – Молодец, тренируйся, – вырвав у Паннакотты смешок. Миста хотел было защитить своё доброе имя ответной колкостью, но Джорно щекотно ткнул его в живот, заставив согнуться пополам. И шепнул ему прямо в ухо: – А тебе ведь не нужно. Сердце Гвидо пропустило удара четыре, не меньше, прежде чем он смог вздохнуть. И погрузиться в воспоминания.

***

Джованна понравился ему с первого взгляда, как только вошёл в тот ресторан и кивком поблагодарил Буччеллати за то, что придержал ему дверь. Миста сразу увидел в нём благородство и яростность юной души, твёрдый стержень его натуры, почувствовал всю его доброту, справедливость, искренность. Да нет конечно. Встречают ведь всегда по одёжке. Так что влюбился Гвидо далеко не в душу. По крайней мере не в ту что теплится внутри. А вот в ту, что выступала из выреза посреди пиджака объёмными и чуть поблескивающими грудными мышцами очень даже. А ещё в пушистые волосы, невероятного пшенично-золотистого цвета, какого не то что невозможно добиться краской, даже натуральные блондины таким похвастаться обычно не могли. В зелёные глаза, завораживающие яркостью и глубиной оттенка. И чего греха таить в бёдра и ягодицы, соблазнительно натягивающие брюки, вроде бы и прикрытые пиджаком, но вечно показывающиеся из-за летящей походки Джованны. А что такого? Мужчины любят глазами. В том числе и смазливых пятнадцатилетних как вскоре выяснилось подростков своего пола. Гвидо был не из тех, кто сильно заботился об этике, морали и нравственности. Он был человеком-порывом. И жил по закону "захотел – сделал". В отношении романтических чувств "сделал" менялось на "отымел". И хотя в делах сердечных Миста был совершенным профаном, что иногда доходило до такого абсурда, что он предлагал переспать раньше, чем здоровался, отбоя от девушек, да и парней у Гвидо не было. Потому что никто в округе не мог похвастаться таким телом, мускулисто рельефным ровно настолько, чтобы не выглядеть отталкивающе. К тому же у Мисты был очень густой и пьянящий естественный запах, вроде бы мускусно-терпкий и слишком резкий, но который почему-то хотелось вдыхать постоянно. А в полубессознательном пьяном угаре клубов других критериев для выбора партнёра и нет. Но днём Гвидо не в клубе, и Джорно Джованна, что Миста как-то сократил до ДжоДжо, и теперь называл в мыслях именно так – это товарищ, коллега и соратник. Можно было бы сказал и брат, но всё-таки дружба их едва-едва, а может и вовсе ещё не перешагнула грань приятельства. Да и инцест Гвидо нисколько не прельщал. Так вот, жизнь не вечеринка. Поэтому Миста твёрдо решил, что с Джорно будет держать себя в руках и вести себя подобающе, соблазняя ненавязчиво и аккуратно. На самом деле вся сдержанность Гвидо закончилась ещё на их первом ужине, когда, проходя мимо Джованны он, поддавшись какому-то порыву, шлёпнул его по месту, где спина перестаёт называться спиной. А под ошарашенный взглядом Джорно и брошенное в спину: "Прошу прощения?!" опустившись на место, принялся максимально эротично есть смородину, облизывая каждую ягодку, прежде чем отщипнуть с веточки. На возглас Наранчи: – Что ты блин делаешь? Невозмутимо ответил: – Максимально эротично ем смородину. И на последовавший вопрос Фуго, как по заказу читающего за тем ужином ничто иное, как «Три очерка по теории сексуальности» Фрейда: – Тебе плохо? Бросил на Джованну раздевающий и вставляющий взгляд из-под густых ресниц. И, облизнувшись, томно протянул: – Мне о-о-очень хорошо. Лицо Джорно стало по цвету неотличимо от несчастной смородины. А Миста после ужина получил от Буччеллати такой выговор, который не шёл ни в какое сравнение даже с тем разом, когда Гвидо на задании напился в хлам и вместо того чтобы сделать что там ему нужно было сделать, попытался соблазнить Аббаккио. Впрочем, то уже совсем другая история. А история его отношений с Джорно быстро превратилась в четыре тысячи четыреста сорок четыре способа подкатить к своей мечте (неудачных). Особенно ярко всплыл в мыслях тот, на который прозрачно намекнул Джорно. В тот день завтракать им пришлось вдвоём. Бруно с Леоне проглотив по чашке кофе ушли на задание. Фуго с Наранчей предпочли здоровой пище чипсы и леденцы, а утренней беседе с напарниками – очередной урок. Судя по крику Фуго: "Я из тебя самого щас извлеку корень блять третьей степени" по математике. – Они всегда так? – подал голос спустя несколько секунд Джованна. И не дождавшись ответа, снова вернулся к своему высокоинтеллектуальному занятию: нажатию на желток яичницы глазуньи тостом, проминая, но не лопая плёнку и не обмакивая хлеб. Миста сам не знал почему, но залип на это нехитрое действие. А когда попытался ответить, почувствовал, что голос надломился. Потому только кивнул, промычав нечто утвердительное в ответ. – Но они на самом деле любят друг друга, – произнёс Джорно вопросительно или утвердительно было неясно от слова совсем. – Твоя правда, – нейтрально на оба случая бросил Миста, всё-таки отведя взгляд от желтка. Что-то в груди сладко ёкнуло. Джованна был странным. Очень странным. Да чего стоит то, что он выпил "чай Аббаккио", кстати новую локальную шутку их компании?! Джорно конечно много раз рассказал, как было на самом деле и неустанно подчеркивал, что по факту "чай" он не пил. Но всем было по большому счёту наплевать. А Гвидо готов был вечно подтрунивать над Джованной, лишь бы вытягивать из него рассказы о себе. Даже если это касается способностей его стенда и питья мочи. Даже если это никогда обернется тем, чем Миста хотел бы. Когда Гвидо снова взглянул на Джорно, он как раз решился вскрыть желток. Желто-оранжевая, наверняка уже подостывшая жидкость полилась на тарелку и пропитала погруженный в неё уголок тоста. Джованна вгрызсся в тост. Нет, не так. Аккуратно откусил, не оставив на розовых губах ни капли желтка, ни уронив ни одной крошки. Создавалось впечатление, что Джорно закончил какой-то пансионат благородных девиц. Так безупречно и естественно в этой изящной безупречности он делал всё. Особенно ярко это проявлялось за столом, за которым он всегда сидел по струнке, на который никогда не клал локти, ничего не ронял и не проливал. Словно и не человек. И ещё он ел пиццу вилкой и ножом, несмотря на град насмешек от всех новоиспеченных соратников, исключая Бруно. У Джорно всё было не как у людей. И чем больше таких почти инопланетных странностей Миста в нём замечал, тем сильнее в них влюблялся. И тём отчётливее понимал, что разлюбив его странности, он не полюбит уже никакие другие. Миста вернулся к отложенному совсем не в надежде, что уход Фуго с Наранчей послужит поводом для душевного разговора журналу. Уголки его губ на мгновение вздернулись в невеселой улыбке. Какой там душевный разговор, если даже Бруно это через раз удаётся. Джованна умудрялся каким-то образом быть до неприличия открытым и в то же время никогда не быть откровенным, оставляя всё своё при себе. И проговорив с ним час на самые личные вопросы, на которые он давал полные и честные ответы, ты всё равно не узнавал о нём абсолютно ничего. И только сильнее загорался желанием всё-таки познать его природу. Как сам он её познал, настолько, что может вдыхать жизнь в мертвую материю. – Эй, ДжоДжо, – окликнул его Миста, листая журнал. И запнулся, получив пронзительный взгляд и движение бровями, мол, ну давай, заливай. Гвидо всегда окликал собеседников прежде, чем придумывал, что скажет. Обычно то, что следовало после обращения он генерировал на ходу, за долю секунды, так, что ни он сам, ни собеседник не замечали этого экспромта. Но все мысли Гвидо разбились о глаза Джорно, похожие при таком освещении на битое бутылочное стекло. И ссыпались осколками в них, утонув фатально и навсегда. Цепляясь за любой повод для разговор, Миста, окинул взглядом разворот журнала. Гороскоп. Не то чтобы Гвидо верил в это астрономическое нагибалово, но всё же никогда не пропускал эти страницы. В частности, колонку увенчанную его знаком Стрельца. "День подходит для покупок, в том числе незапланированных. Вы безошибочно выбираете вещи, которые долго будут радовать. Удачно решаются многие финансовые вопросы. Вероятны небольшие денежные поступления, возвращение старых долгов. Благоприятный день для общения. Легко найти единомышленников. Ярко проявляются лидерские качества, люди охотно идут за вами. Вы хорошо ладите и со старыми знакомыми, и с теми, кого видите впервые. Многим нравится ваша манера вести себя. Дерзайте." Хотел бы Миста презрительно фыркнуть и как ни в чём ни бывало перевернуть страницу. Но прогноз, особенно последние его строки, пришлись Гвидо по душе. И заставили потянутся к тарелке с фруктами и выбрать оттуда банан. Миста медленно провёл по нему пальцами, спустившись к зелёному черешку. Решительным движением с характерным хрустом его надломил. И очистил фрукт. Джорно молча наблюдал за этим, жуя свой тост. И хотя жидкая часть желтка уже закончилась, всё равно обмакивал поджаристый край в яичницу. Гвидо очистил банан почти до самого конца, оставив в кожуре только последние пару сантиметров. Это было явно непрактично. И предвещало... что-то. – Смотри, как могу, – с уже до боли знакомой Джованне интонацией заговорщицки бросил Миста. И поднеся банан к губам и облизав его вершину, вдруг решительно вобрал в рот на половину. И несколько раз скользнув губами по этой части, заглотил на всю длину. Всё это разумеется с устремлённым Джорно прямо в душу затуманенным взглядом. – Впечатляет, – произнёс Джованна с таким выражением лица, будто это ему пришлось заглотить по самые гланды. Не банан. И хотя после трусов с надписью "твоя мечта" в которых Миста щеголял почти всё время, что они были дома, и того, как он буквально подкатывал к нему на позаимствованном у местных ребятишек скейтборде это было ещё не так плохо, всё равно было плохо. И Джорно с тех пор стал есть бананы исключительно ломая на кусочки.

***

– Тренировки нужны и профессионалам, – закапывая себя ещё глубже, но пока не осознавая этого произнёс Миста, когда наконец смог вдохнуть. – ПрофессиАналам, – вполголоса, потому что каламбур был слишком плохим, чтобы озвучивать, и в то же время слишком в тему, чтобы не озвучивать, протянул Фуго, выделив гласную голосом. Джорно сдержанно усмехнулся. А Леоне поддержал, мимо воли всё равно улыбаясь: – Какие у нас глубокоинтеллектуальные нынче шутки. Теперь смешок вырвался у Паннакотты. Но пока он придумывал достойный ответ, тишину нарушил грохот. И сквозь стены потрясающе громко зазвучал хрипловатый женский голос: – Полегче, Хулио! Ты и так чуть ходишь! Видимо, это была супруга этого самого Хулио. – Ебучий лифт опять не работает, – разгневанно заявил он, ещё раз видимо стукнув по дверям, – Третий раз за чёртов месяц. – Это всё эта испорченная молодёжь, – посетовала женщина, с этой тиичной причитающей интонацией стариков, – Вандалисты. – Гомосексуалисты, вот они кто, – авторитетно заявил Хулио, – Педерасты. – И не поспоришь, – вздохнув, согласился Фуго. – Говори за себя! – нестройным хором прозвучало от остальных узников лифта. Паннакотта усмехнулся. Ненадолго всё затихло. – Сколько времени мы уже здесь торчим? – едва ли не впервые подал голос Джорно. Ответа не прозвучало. Но спустя несколько секунд, Паннакотта всё-таки сказал: – Нет, у меня конечно есть часы. Но здесь темно как в шахте. Хотя почему как. В этот момент раздался щелчок, и тусклый свет огонька зажигалки озарил кабину лифта. Фуго кивком поблагодарил Аббаккио, и, отодвинув рукав, бросил взгляд на часы. Его брови сосредоточенно сдвинулись. – Минут двадцать, – наконец сообщил Паннакотта. Леоне отпустил кнопку – и всё вновь погрузилось во тьму. – Ебать, я не курю целых двадцать минут, – заметил Аббаккио, убирая зажигалку в карман. – Буччеллати был бы счастлив, – чуть слышно, скорее самому себе бросил под нос Фуго. И на него накатили образы прошлого.

***

Это было довольно давно, но помнилось так, словно было вчера. Всё-таки нечасто их команда умудрялась попасть в такую передрягу, чтобы Фуго пришлось использовать Purple Haze. Битва была долгой и изнурительной. Но, как особенно часто говорил Буччеллати, всё хорошо, что хорошо кончается. Облокотившись на ограждение моста, Фуго смотрел, как плещутся волны под ногами. Они сталкивались друг с другом с мерным гулом и рассыпались снежной пеной. Иногда удары были особенно сильны, и выбрасывали капли в воздух достаточно высоко, чтобы солнечный луч прошёл через них радугой. Это радовало глаз. И успокаивало. Встревоженный и утомленный своим Purple Haze, Фуго старался дышать медленнее. Но учащенный стук сердца всё равно ощущался почти болезненно, а висках была тяжесть. И сиренами звучали голоса Наранчи с Мистой. Они уже успели достать в ближайшем магазине пару банок газировки. И теперь, устроившись на нагретом солнцем асфальте, пили её на брудершафт. Зрелище довольно комичное, но не без своего шарма. Фуго вымученно улыбнулся. Ничего против своих товарищей он не имел, но голова от их балагана раскалывалась. И меньше всего хотелось слышать шум и тем более срываться. Потому Паннакотта сунул руки в карманы брюк и непринужденно направился вдоль ограды. Чуть поодаль как раз обнаружилась соблазнительная тень от ближайшего здания. Фуго направился к ней, предвкушая приятную прохладу. Но прежде чем он успел преодолеть и половину пути, посреди тени выросла ещё одна фигура, под метр девяносто ростом. Тяжёлой походкой подошла к ограждению, на ходу вставляя в накрашенные губы белую трубочку сигареты. И остановившись у перил, вдруг повернула голову. То ли порыв ветра, то ли само это движение отбросило светлые пряди с лица, обнажив точёную скулу с резкой тенью, тяжелый слом брови и хищный ядовито-желтый блеск в радужке. И может и не по воле самого Аббаккио, а просто въевшееся намертво, но на лице чётко высветилось: "Не приближайся". Фуго резко остановился, врезавшись каблуками в асфальт. "Ну кто б сомневался. Конечно же наш вампир облюбовал тень себе. Граф Аббаккио блять", – пронеслись в голове естественные для вот уже третий день читающего Брэма Стокера мысли. И вдруг Паннакотта подумал, что Леоне это случайное бездумное сравнение невероятно подходит. Тёмно-синий плащ при определенных ракурсах и освещении легко превращался в черную мантию. Ненависть Аббаккио к солнечному свету, которая была даже сильнее ненависти к окружающей действительности в целом, ещё лучше соответствовала образу вампира. А в болезненной вытонченности облика была поистине графская аристократичность. – Блять, Буччеллати! Да какого хуя?! – со всей своей графской аристократичностью глухо крикнул Леоне сквозь сжатую в зубах сигарету. Фуго невольно улыбнулся. И с любопытством повернулся в сторону действия. Его взору представился уже далеко не спокойный Аббаккио. И сияющий своей лучезарной улыбкой ярче солнца Бруно. Одной рукой, облокоченной на перила, он расслабленно подпирал щёку. В другой же искрилась огоньком видимо отобранная у Леоне зажигалка. Аббаккио, попытался вырвать её у Буччеллати, похоже ничуть не обеспокоенный тем, что она горит. Бруно выждал и в самую последнюю секунду потушил пламя. И сунув зажигалку в задний карман, повернулся спиной к мосту. – Дай сюда, – процедил Леоне сквозь зубы. Уголки губ Бруно дернулись. – Тебе нужно меньше курить, Леоне, – как-то робко что ли произнёс он спустя несколько секунд. – Да с хера ли? – уже не так разъярённо, но явно негодуя, Аббаккио стал напротив Буччеллати. И навис над ним зловещей тенью, осыпав серебром волос. Видимо, смутившись такой близости, Бруно судорожно сглотнул. И отступил назад, вжимаясь в ограждение, прежде чем продолжить: – Это чертовски вредно. После стольких лет особенно. А если с тобой что-то случится я не… – к концу фразы голос Буччеллати смягчился настолько, что последние слово прозвучали невнятным вздохом. Но вместо того, чтобы повторить их чётче, Бруно вырвал сигарету изо рта Леоне, так резко, что он не усел привычно прикусить фильтр. Буччеллати застыл, удивлённо глядя на помятую сигарету с лиловым пятном помады, точно не понимал, как она вообще оказалась в его пальцах. Только спустя несколько бесконечно долгих секунд, сломал её пополам. И бросив на землю, накрыл носком ботинка, раздавив. Аббаккио проводил сигарету настолько скорбным взглядом, словно его лучшим другом была она, а не Бруно. И вдобавок зловеще холодно, тоном, каким, наверное проклинают убийц своих детей, произнёс: – Спасибо за заботу. А теперь поправь, будь так добр, похеренную помаду. Бруно вздрогнул как от удара током. И затравленно поднял глаза, всматриваясь в лицо Леоне. Губы Буччеллати беззвучно зашевелились. Аббаккио заправил волосы за уши, открывая лицо и… тоннели? Небольшие, миллиметров на десять, но всё же, с чёрными колечками внутри. Фуго удивлённо вскинул брови. Для Бруно эти украшения откровением не были. Но его реакция была ещё более бурной, чем у Паннкотты. Рука, особенно тёмная в тени и на контрасте с белым рукавом пиджака, потянувшись к лицу Леоне, застыла, чуть-чуть его не касаясь. Дрожала не только сама кисть, каждая венка, каждое сухожилие под кожей было в судорожном движении. Аббаккио, поднял брови и недоумённо глядел на Буччеллати. Когда Бруно, скорее всего, случайно всё же коснулся его челюсти, тут же одёрнулся, как от прокажённого. И только тогда, взняв грудь в напряжённом вздохе, всё же дотронулся до лица Леоне. И подушечкой большого пальца стёр с подбородка небольшой фиолетовый мазок, явно не стоящий всех мук, отразившихся на лице Бруно, пока он это делал. – Спасибо, – холодновато, но по крайней мере искренне бросил Аббаккио. Сунул в рот жевательную резинку, предложив пластинку и Буччеллати. И ссутулившись облокотясь на ограждение принялся созерцать живописный на редкость пейзаж. Буччеллати так и остался стоять, прижавшись к ограждению спиной. Но повернул лицо в сторону Леоне. И когда Фуго увидел его выражение, в мозгу что-то щёлкнуло. Это включился робот логики. И быстро собрал пазл из разрозненных кусочков, реплик, взглядов. И в центре композиции была буквально несколько минут назад произошедшая сцена. И вид Бруно сейчас непосредственно после неё. "Весь мир ждёт, чтобы однажды увидеть этот влюблённый, затуманенный обожанием взгляд. Вы сразу узнаете, когда встретитесь с ним лицом к лицу. Ошибки здесь быть не может". Паннакотта уже и не помнил, в какой из множества прочитанных им книг встретил эти слова. Но отчётливо понял их смысл. И даже если сам Буччеллати этого не понимает или не принимает, выбор его сердцем уже сделан. Ведь сердце всегда было самым строптивым ребёнком. И упрямство у него тоже детское. Наивно искреннее и потому совершенно непоколебимое.

***

– Знаете почему полицейский арестовал дерево? – начал Миста очередную гомерически смешную шутку. И три пары разноцветных глаз одновременно закатились. – Ну? – всё же ради приличия выдохнул Фуго, руководствуясь принципом: быстрее начнём – быстрее кончим. – Потому что у него был ствол, – воодушевленный отдачей возвестил Гвидо. И засмеялся, так искренно, будто действительно считал шутку хорошей. В тишине этот одинокой смех звучал несколько неловко. Но Мисту похоже ничего не смущало. – Лучше б он арестовал тебя, – не сдержался Джованна. И тогда засмеялись уже все, кроме Гвидо. Даже Леоне желчно усмехнулся, видимо силясь сдержаться, потому что реплика была от жутко раздражающего его Джорно. – А у нас же есть полицейский. Да, капитан Аббаккио? – вдруг сказал Паннакотта, повернувшись к Леоне. Аббаккио нервно закусил губы, морщась от спазма в горле и острой боли, прострелившей грудь, сродни сердечному приступу. Шутка полоснула как ножом. Но даже сквозь всю эту боль Леоне понимал, что никакого злого умысла у Фуго не было и быть и не могло. Никто не знал подлинную историю Аббаккио, а значит не мог и знать, насколько его ранят напоминания о ней. Леоне это более чем устраивало. Никого посвящать в мрак своего прошлого он не планировал. Даже Бруно. Но ему Леоне всё-таки открылся. Это получилось как-то само собой за их обычным вечерним, скорее даже ночным, разговором с единственным свидетелем в виде бутылки красного полусладкого. Глоток за глотком, затяжка за затяжкой, слово за слово. – Хочешь знать правду? – спросил Леоне без какой-либо предпосылки, прежде чем в очередной раз выпить. И даже не подняв глаз от плещущейся в бокале винной крови увидел, как всколыхнулось кивком чёрное каре. Аббаккио дёрнул уголками губ, обмочив их в алкоголе, поставил бокал на стол, заправил за уши седые пряди, открывая лицо. Всё это он делал бесконечно медленно. Но не пытаясь оттянуть момент исповеди, а проникнувшись таинством. И внезапно заговорил, так тихо и бархатно, что кажется и не нарушил этим тишину. Буччеллати слушал внимательно, пристально глядя Леоне в глаза. Ловил не то что каждое слово – каждый вздох, каждый взмах ресниц и скачок кадыка при судорожном сглатывании. Но хотя Аббаккио это внимание к себе несколько смущало, неприятно не было. Скорее даже наоборот, льстило. И вселяло какую-то смелость, как воодушевляет похвала. И Леоне заговорил громче, не стесняясь совершенно жалкой дрожи в голосе, размазанной вечными сжиманиями губ помады, чёрных от туши слёз на щеках и воспалённо-красного опухшего лица. Аббаккио чувствовал, верил, знал: Бруно его понимает. Откуда у него была эта уверенность, Леоне не знал. Но знал, что может быть откровенным с ним как с самим собой. И знал, что не ошибается. Буччеллати плакал вместе с ним. Но это было настолько красиво, что даже плачем назвать это язык не поворачивался. Как на картинках – одни слёзы и тоска в глазах, ни слизи, капающей из носа, ни вспухших век, ни искажённых черт лица – ничего. Только слёзы. Они скатывались по его щекам по одной, неизменно стекая именно с середины нижних век. Застывали на скулах алмазами. И прежде чем стечь под подбородок, вспыхивали искрами яркого белого света. Света, которого в жизни Леоне до этого момента не было. – Вот она моя правда, Буччеллати. И нет мне прощения, – еле слышно выдохнул Аббаккио, как бы подводя итог всего им сказанного, – я не достоин. Трясущиеся руки, совсем женские, с тонкими пальцами и длинными лакированными ногтями, потянулись к лицу. Чтобы прикрыть от мира его ничтожность, обнажившуюся смытым макияжем. Изуродованные сухожилиями и венами золотистые ладони сомкнулись на их запястьях ласковыми тисками. И отняли от лица. Леоне поднял заплаканные глаза, так выцветшие своими ирисами в сирень, что казались вовсе белыми. Встретился с глазами Бруно. И вымученно сдержанной, доброй, всепрощающей улыбкой. Такой, какой наверное улыбался людям распятый Иисус. – Ты достоин, Леоне. Ты всегда был достоин, – тихо, но очень отчётливо и твёрдо, несмотря на дрожь в голосе, сказал Буччеллати. И что-то в Аббаккио перемкнуло. Глаза вдруг заболели так, словно их резали, словно вместо слёзинок из уголков выходили осколки стекла. А ведь это и были осколки. Осколки чего-то, что давно разбилось вдребезги внутри Леоне, распоров всё внутри в кровавую кашу, и всё это время отравляло его жизнь тупой неподавляемой болью. Аббаккио бросился Бруно на грудь, уткнувшись в плечо, стиснул в объятиях так, что мог задушить, и зарыдал, так как не рыдал никогда. Леоне казалось, что он умрёт: так надрывалось в груди сердце, кажется, ломая рёбра своим биением, лёгкие сжимались, не позволяя вдохнуть. Но он не сдерживался, вырёвывая из себя всю горечь. Даже если умрёт, смерть никогда его не пугала. А в объятиях Бруно, пока он иступленно гладил его по седым волосам, тем более. Буччеллати сжимал складки его пальто на спине так сильно, что ткань трещала, совно, если он сейчас его отпустит, то потеряет навсегда. И ничего не говорил. Только держал, удерживал Аббаккио над пропастью его прошлого. Или вытаскивал? Или уже вытащил и просто не мог осмелиться отпустить? Наверное. Потому что сейчас, уже полчаса стоя в замершем между четвёртым и третьим лифте, Аббаккио смог проигнорировать занывшее, как старый перелом в дождь, сердце. Схватил Мисту за запястья, прижав их друг к другу, как бы заковав в наручники. И пусть и замогильным голосом, но произнёс весёлое: – Вы арестованы за превышение количества плохих шуток. Фуго буквально взорвался смехом. Джорно, по контексту догадавшийся, что Леоне в прошлом был полицейским, тоже оценил сцену усмешкой. Миста хмыкнул, попытавшись высвободить руки. Но хватка у Аббаккио несмотря на тонкие пальцы и хрупкость ладоней была железной. – Слушай, может договоримся? – спустя примерно минуту безуспешных дерганий, сдался Гвидо. – О чём ты, не понимаю, – саркастично протянул Леоне, чуть ослабив хватку. Чтобы когда Миста попытался вырваться, издеваясь, стиснуть ещё сильнее, впившись ногтями в кожу. Гвидо зашипел сквозь зубы. – Да брось, всё ты понимаешь. Вопрос только в цене. Аббаккио ухмыльнулся. – Ну и сколько ты мне предложишь в обмен на свободу? – Леоне произнёс слово "свобода" особенно возвышенно, подчёркивая, что Миста ничем не сможет окупить настолько монументальное понятие. И самодовольно улыбнулся, когда ответа не прозвучало. – Один, – вдруг уверенно заявил Гвидо. И выдержав драматичную, как ему показалось, паузу добавил: – Первоклассный отсос. Повисла неловкая пауза. Миста издал ртом какой-то влажный и невероятно опошлённый ситуацией звук. Аббаккио фыркнул. – Что языком работать ты умеешь мы уже поняли – пробормотал Леоне под одобрительные смешки. И всё-таки выпустив Гвидо, добавив: – Но охлади-ка свой пыл. А то я могу и согласиться. Джорно удивлённо вздохнул. Слишком уж это походило на недавно произошедшую с ним самим историю. На её отражение в какой-то параллельной вселенной, столкновение которой с нашей наверняка и заковало их в этом лифте.

***

Удача всегда была на стороне Мисты. И если до появления Джованны в команде помогала ему выживать после множества ранений без должного лечения, то теперь выражалась в том, что Джованна с завидной частотой доставался ему в напарники. И часто они отправлялись на миссии только вдвоём. Хотя ту миссию на самом деле и миссией было не назвать. Нужно было всего лишь забрать документы и деньги у одного типа из не то чтобы союзной, но не вражеской банды. И если отправлять одного Джорно у Буччеллати основания были, то почему он не послал одного Гвидо оставалось загадкой. Так или иначе, Джованна и Миста уже часа пол слонялись по солнцепёку в условленном месте на набережной. И терпение юноши трещало по швам. Джорно не мог есть хоть сколько-нибудь горячую еду. Потому даже эти самые "горячие напитки" вроде чая тоже пил только остудив до хотя бы теплоты. И когда Миста уже проглотил свой американо, Джорно всё ещё дул в свой стакан, держа в руках мокрую крышку. Гвидо наблюдал за этим молча рекордные сорок секунд. И когда Джованна уже собирался спросить, кто перед ним и что он сделал с настоящим Мистой, положил локоть Джорно на плечо. И принялся дуть ему в лоб, заставляя выбившиеся из причёски прядки развиваться и блестеть в воздух золотыми нитями. Джованна прикрыл глаз, в который слишком явно попадало дыхание Мисты. Вторым же метнул исподлобья испепеляющий взгляд. Но Гвидо предупреждение проигнорировал. И вроде бы взялся за стакана Джорно, но по факту накрыл его ладони своими. – Знаешь, почему я дую на тебя, ДжоДжо? Ты такой же горячий, как этот кофе. Миста ткнул Джованну в кончик носа. И резко отдернул руку, затрясся её в воздухе, будто обжёгся. – Даже ещё горячее… Джорно медленно вздохнул. Его ноздри раздулись, а глаза как-то не то чтобы сощурились, но зловеще заострились. – Миста, ты… ты… Джованна снова вздохнул, силясь во чтобы то ни стало сохранить самообладание. – Это уже становится реальной проблемой, – наконец процедил Джованна сквозь зубы, смерив Гвидо взглядом полным ярости. До переполнения чаши терпения оставалась последняя капля. Густые брови Мисты с резкими углами дернулись, будто собирались изогнуться в выражение покорного сожаления. Но не сменили обычного, решительного и даже чуть угрожающего выражения. Зато в тепло-черных цвета крепчайшего кофе глазах блеснули дьявольские искорки. Джорно приготовился к худшему. Как вскоре выяснилось не зря. Выйдя из-за плеча Джованны и став перед ним, заслонив солнце, Миста достал из-за пояса револьвер. Как бы между делом проверил, заряжен ли он. Потом держа рукоять в одной руке, сомкнул другую на стволе. И принялся медленно водить от дула к курку. Убедившись, что Джорно наблюдает за его крепкими руками, Гвидо озабоченно ухмыльнулся. Посмотрев Джованне в глаза, произнёс: – Как говорит моя мамаша, если у тебя есть проблема – переспи с ней. И последним штрихом засунул пистолет в штаны, недвусмысленно натянув стволом ширинку. Лицо Джорно перекосилось. Он решительно сделал шаг вперёд, заставляя Мисту наоборот отступить. Потом снова. И когда каблуки Гвидо приблизить вплотную к краю пирса, Джованна призвал Gold Experience. – Охлади-ка свой пыл, Миста. А то я могу и согласиться, – сказал Джованна, сделав небольшой глоток кофе. А его стенд решительно столкнул Гвидо в воду. И сделав изящный поклон, приложив к груди ладонь, растворился в облаке золотой пыльцы. Джорно хотел добавить к плеску волн ещё какую-нибудь колкость в адрес мамаши Мисты, вложившей в его темную голову эту великолепную мысль, но почему-то воздержался. Миста подплыл к краю пирса и оперевшись на него, закашлялся. Из-под съехавшей на сторону шапки показались южные чёрные кудряшки. Хотя с учётом того, что они были мокрыми, Джорно решил, что они скорее темно-темно-русые, приятного цвета горького шоколада. И наверное приятные на ощупь. И пока Гвидо, матерясь и отплёвываясь от воды, взбирался на пирс, Джованна вдруг подумал, что перестарался. Благо на улице стояла полуденная жара, поэтому можно было предположить, что через час максимум Миста уже высохнет. Но помимо этого вдруг пришло осознание того, что он сказал в пылу ярости. "А то я могу и согласиться". А ведь нет откровений более искренных, чем откровения в гневе… Как ни странно, выбравшись из воды Гвидо ничего не сказал. Сняв шапку, принялся её выжимать. Джорно окончательно убедился, что волосы у него цвета горького шоколада. Такие же густые, как его брови, надломанные к переносице в вымученном сосредоточении. Джованна сердцем почувствовал неладное, но списал на то, что Миста не совсем ещё пришёл в себя. Откуда ему было знать, что Гвидо молчал, чтобы не показать сломанный дрожью голос. И где-то в глубине души даже радовался, что Джорно столкнул его в воду. Навернувшиеся на глаза слёзы разочарования в себе не привлекли к себе внимания среди брызг воды. Миста горько хмыкнул, почувствовав, что прослезился. Естественно он почти никогда не плакал. Не потому что он мужчина, а потому он чёрт возьми Гвидо Миста. Тем более поводом для его слёз не были дела сердечные. Но Джорно… Разозлить, скорее даже расстроить Джорно было действительно обидно до слёз. Потому что к тому моменту Миста уже совершенно отчётливо понимал, что хотел провести с ним если не всю жизнь, то большую её часть точно. И потому отерев глаза мокрым локтём, правда только разведя под ними ещё большую сырость, Миста с уверенной гордостью заявил: – Хорошая попытка, ДжоДжо. Но пожар в моём сердце этим не погасить. И широко улыбнулся, сверкнув особенно белыми на фоне смуглой кожи зубами. Джорно хмыкнул, закатив глаза. И он вдруг заметил, какая же у Гвидо красивая улыбка. И потрясающее тело, от влажной прохлады ещё сильнее обрисовавшееся сухими жилистыми мышцами, к которому почему-то захотелось прикоснуться. К тому же в те моменты когда не пытался его склеить Миста был действительно приятным человеком: простым, душевным, лёгким. И среди десятка его шуток обязательно находилась хотя бы одна заставляющая Джорно если не смеяться, то искренне улыбаться… Уголки губ Джованны несколько раз дернулись. И всё же на секунду поднялись. А изумруды глаз, поймав луч солнца, особенно ярко блеснули охватившей его виной. И это чувство вины было единственной причиной, почему пальцы Миста, вечером воткнувшиеся в завитки-ракушки чёлки со словами: – А ты знал, что тебя можно отыметь в мозг буквально? – не оказались сломаны. Но отнюдь не единственной, почему когда на вопрос Джорно: – Что я могу сделать в качестве извинения за утро? – Миста, криво усмехнувшись, с явным сарказмом бросил: – Сядь мне на лицо, – Джованна действительно уселся на него, правда на колени. И стойко выдержав все недоумённо-осуждающие взгляды напарников и их шутки, не сдвинулся с места весь ужин. Потому что чувствуя на шее учащённое жаркое дыхание Гвидо, под ногами – каменно-твёрдые и в то же время податливые мышцы его бёдер, и мощную грудь за спиной Джорно поймал себя на мысли, что ему это нравится. И когда все по традиции ушли, оставив их наедине с наконец-то остывшим достаточно чаем, он сам предложил Мисте съесть печенье с его рук. От чего Гвидо разумеется не отказался и после чего покраснел пуще своей шапки. Не один он.

***

– И всё-таки все проблемы, от того, что нас здесь четверо, – сокрушённо вздохнул Миста, заломив руки. – Ага. Трое в лифте не считая Аббаккио, – бросил Фуго себе под нос, понимая, что никто, кроме него самого, не оценит столь интеллигентную шутку. – Действительно жаль, что здесь нет Буччеллати, – подал юный, ещё не сломанный толком голос Джорно. В нём сквозило глубочайшее уважение к капо, хотя в какой-то мере Джованну тоже можно было считать лидером группы. – Он бы нас вытащил своими молниями.       – Это точно, – вопреки обыкновения согласился с ним Аббаккио. И только Фуго горько усмехнулся, вспоминая сегодняшнюю бессонную ночь. "Его самого нужно вытаскивать"

***

Фуго начал спускаться по лестнице едва ли не на цыпочках. Ступеньки в ночной тиши скрипели не только противно, но и очень громко. На часах же было полчетвертого утра. Впрочем, к низу Паннакотта всё же решил пожалеть свои ноги и опустился на всю подошву. И когда уже сбирался облегчённо вздохнуть, последняя ступенька предательски заскрипела. Как пенопласт по стеклу. Паннакотта беззвучно выругался под нос. И тут же зажал рот ладонью, сдерживая удушливый кашель и смаргивая слёзы. Их… ну та самая огромная комната, объединяющая кухню, столовую, гостиную и прихожую, такая типичная для средиземноморских домов, кажется ещё никогда не была так прокурена. А когда глаза чуть привыкли к темноте, Паннакотта заметил и висящий в воздухе сизый дым. «Ахуеть, спасибо, папаша», – пронеслось в мыслях адресованное Аббаккио негодование, которое Фуго уже собрался выплеснуть едким шёпотом. – О, это ты? Чего не спишь, котик? – искажённый видимо не одной и не двумя сигаретами и долгим молчанием голос Буччелати прозвучал жутко. Но одновременно и очень мягко, тепло, ласково. Так наверно обратился бы к своему ребёнку спитый слесарь с завода, из тех, в которых алкоголь не убил ещё глубочайшую привязанность к семье. Да любовное сокращение имени «Паннакотта» до «котика» чего только стоило. Фуго закатил глаза, заодно сбросив с них чёлку. Но искусанные губы юноши тронула улыбка. Если бы кто-нибудь другой так назвал Паннакотту, непременно получил бы по лицу. Но от Бруно это было в какой-то степени даже приятно. – Темнота – друг молодёжи, – бросил Фуго, направляясь к раковине, – А обезвоживание – враг сна. Паннакотта взял с бортика раковины стакан, придирчиво покрутил на свету, и, оставшись удовлетворённым, поднёс к крану. Прежде чем повернуть его, Фуго услышал приглушённый смешок Буччеллати. Такой, какой вырывается из груди, когда в ней слишком много эмоций и нужно, чтобы хоть что-то высвободилось. Когда ты просто счастлив. Фуго намеренно не стал прятать улыбку, заметив, что Буччеллати оборачивается на него. Но она исчезла сама, когда стул протяжно скрипнул, а Бруно, взгромоздив локоть на спинку, посмотрел ему в глаза. Вода давно переполнила подставленный стакан, и потекла по пальцам Паннакоты, гулко стуча о металл раковины. Но Фуго не мог ни убрать руку, не закрутить кран, ни отвести взгляд от Буччеллати, вид которого заставлял оцепенеть. Возможно отчасти дело было в сумраке и скудном освещении, какое могла дать россыпь далёких фонарей за окном. Может воображение Паннаккоты что-то исказило и гиперболизировало. Но выглядел Бруно… Фуго даже не мог подобрать подходящее слово. Плохо? Устало? Жалко? Нет! Трагично. Именно так, и никак иначе. Каждая черта Буччеллати была насквозь пропитана благородной грустью страдальца, словно состояла из неё. Особенно глаза. Из-за ввалившихся глазниц и припухших век они напоминали вставные стекляшки в фарфоровых куклах. Впрочем они всегда выглядели как-то по-игрушечному. Большие и круглые, что наверное и было главной причиной того, что в свои двадцать он всё ещё мог сойти за ребёнка. Правда только на первый взгляд. Ибо детской невинности и чистоты в голубых озёрах в камышах ресниц не было. Зато была недетская, но судя по застарелости ещё в детстве поселившаяся там болезненная тоска, сейчас всплывшая на поверхность и отравившая всю лазурь в чернильно-синий. Настолько тёмный и тяжёлый, что даже очевидно стоящие в глазах Буччеллати слёзы не смогли бы её вымыть. Эта же тоска была и в линиях губ, вроде бы и изогнутых в улыбке. И в изрезавших переносицу морщинах, и в отбрасывающих несоразмерно гигантские резкие тени греческом носе и широких скулах, несмотря на неподвижность тоже каким-то образом выражающих общую эмоцию. И даже в волосах, которые были, как бы странно это не звучало, аккуратно растрёпаны. И всё же главным, что привлекло внимание Фуго в облике Буччеллати и не позволяло отвести взгляд были печати. Они лежали на его глазах, мокрых, но сухих и губах, открытых, но сжатых, не давая ни плакать, ни кричать. На их сургуче были выбиты чьей-то рукой слова «помоги мне». И Паннакотта понимал, что должен их сорвать. Но в то же время страх сковывал его. – Можешь и мне налить воды? – как Фуго показалось, пристыжено попросил Бруно. И отвёл взгляд куда в сторону и вниз, прикрывая веки с черной паутиной венок точь-в-точь как кружево на его груди. К Паннакотте наконец вернулось владение собой. Он выключил кран, слил часть воды из стакана, чтобы он был наполнен не до самых краев. И направился к Буччеллати. Сцена, представившаяся взору Фуго была до нельзя странной. Бруно всё ещё сидел боком, облокотившись на спинку стула. В узловатых пальцах был зажат небольшой тлеющий, уже скорее окурок, чем сигарета. До фильтра оставалось одна жалкая затяжка. Но Буччеллати почему-то её не делал. И подносил сигарету не ко рту, а к носу. В темноте дым, двумя серыми змейками заползающий в ноздри Бруно был отчётливо виден. И ещё отчётливее Паннакотта уловил эмоцию, проявляющуюся на лице Буччеллати после каждого такого ядовитого вдоха. Странная смесь наслаждения и страдания, переходящая в глухой кашель, искажающий черты окончательно. Бруно так и не приложился к фильтру, утопив окурок в пепельнице. И что-то подсказывало Фуго, что подобным образом спалены только ради запаха были и остальные сигареты, останки которых покоились на грязном снегу пепла в стеклянной посудинке. Эту пепельницу Буччеллати подарил Леоне, смирившись, что не заставит того бросить курить. А может и с самого начала это понимая, но не решаясь в принципе сделать подарок. У Бруно с Аббаккио были особые отношения. Проницательный Паннакотта не только всегда это знал, но и знал, что причина далеко не в том, что Леоне старше остальных членов команды и самого Буччеллати. Фуго давно догадывался, в чём именно. Теперь же всё прояснилось окончательно. Сигареты ведь были непростыми. Теми самыми, которые пачками курил Аббаккио, сколько Паннакотта был с ним знаком, отдающие чем-то странным, будто бы корицей или гвоздикой. А Бруно ведь не просто так их не курил, а жёг в воздухе, вдыхая этот аромат и пропитываясь им насквозь. Пропитываясь иллюзией близости с Леоне. И заметив это, Фуго обратил внимание и ещё на одну деталь. Буччеллати был в чёрном. Вместо обычных брюк, которые не иначе как чудо всегда оставались белоснежными точно только что из химчистки, занимали потёртые тёмные джинсы. А поверх корсета была наброшена чёрная, хотя скорее темно-серая, графитовая рубашка, светло-серую полоску, смутно знакомая Фуго. И из левого кармане торчал белый платок, окропленный кровью. С того самого приёма, когда… а чёрт его знает, что там произошло. Но судя по крови и помаде, Леоне ввязался в какую-то потасовку. Леоне. – Это что рубашка Аббаккио? – не совсем осознанно спросил Паннакотта вслух. И эти слова прогремели как выстрел. По крайней мере Бруно от них передёрнуло именно так. Он вздохнул и несколько раз судорожно сглотнул. Видимо, взмокший и потому так блестящий кадык, заскакал вверх вниз по шее, натягивая смуглую кожу до полупрозрачной белизны. – Нет. Она моя, – процедил Буччеллати сквозь зубы, отчётливо отделяя каждое слово и будто выплёвывая их в лицо Паннакотте. – Он надевает её на торжественные встречи, потому что за все эти годы так и не удосужился купить себе свою. Голос Бруно трещал, словно ломался на части прямо в его дрожащем горле. Дрожали и его плечи, скруглённые и опущенные. Фуго вдруг заметил, что без пиджака, точнее без поролоновых вставок, создающих объём и мужественный квадратный силуэт, они совсем хрупкие. И вряд ли способны выдержать крест, который на них взвален отчасти судьбой, отчасти самим Буччеллати. Но Бруно всё равно его нёс. И кто такой Паннакотта, чтобы его судить и тем более обвинять? – Я не виню тебя, Буччеллати, – бесстрастно, но всё же несколько раздражённо-утомлённо, точно уже в сотый раз сообщал что-то совершенно очевидное редкостному невежде. – Но рубашка Аббаккио, – не глядя на Бруно произнёс Фуго. И наконец протянул ему воду. Буччеллати осушил стакан парой жадных глотков, почти залпом. Отёр губы, оставив на тыльной стороне ладони влажные следы, будто от слёз. Улыбка на его губах стала сардонической. – Это не то о чём ты думаешь, котик, – произнёс Бруно через несколько секунд. Это прозвучало так, словно какой-то очень талантливый актёр попытался подделать его речь, смог точно уловить интонацию и тембр, но какие-то оттенки звучания, которые зависят исключительно от природных данных и неподвластны таланту владения голосом учесть не смог. И их отсутствие сделало голос чужим. Без них смиренность звучала слабостью. Фуго почему-то стало очень больно, словно в сердце воткнули нож. И одновременно до колик смешно. От этого контраста буквально подкосились ноги, и он рухнул на соседний стул. – Ну конечно же, Буччеллати, о чём речь, – Паннакотта не то чтобы не захотел, но банально не смог скрыть в голосе едкого сарказма. Уголки губ Бруно дёрнулись, длинные ресницы дрогнули. Фуго заметил, что они склеены влагой. А глаза, ставшие голубыми из-за вдруг проявившихся сотен голубых линий-прожилок в радужке готовы истечь слезами. Паннакотта почувствовал, что не просто должен – обязан их выжать, надавить сильнее, проломить этот потрескавшийся синий лёд. И заглянув Бруно в глаза, убедился в этом окончательно. Было не то чтобы страшно или тяжело, но горло будто сжимала чья-то невидимая рука. Дыхание, как и в перспективе рождённые из него звуки, угрожали застрять в горле намертво. И всё же Паннакотта пересилил себя. Тяжело, с хриплым свистом вздохнул, закусив пересохшие губы и страдальчески поморщившись. Опущенные в пол лиловые глаза отодрал от паркета, и, спустя несколько неудачных попыток, всё же впился взглядом в зрачки Бруно, открывая канал, по которому слова проникнут в самую глубь его души. И тщательно подбирая слова, заговорил: – Три часа ночи. Ты сидишь в «своей», – Фуго не сдержался, пусть и под столом, одной рукой, но показал кавычки, – рубашке, которую ты никогда не надеваешь. От которой за километр пахнет одеколоном Аббаккио. И его сигареты… Паннакотта этого не заметил, но голос его стал твёрже, жёстче, холоднее. Бруно изредка вздрагивал, когда хлысты слов особенно больно били. Сложив ладони, он приложил их к лицу, скрывая дрожащие губы. Фуго ласково взял их в свои бледные худощавые ладони. Но в противовес этому проявлению сочувствия слова стали ещё беспощаднее. – Ты ведь даже не куришь. Просто жжёшь сигареты, вдыхая их запах. Просто чтобы казалось, что он рядом. Буччеллати отрицательно замотал головой, колыша спутанные пряди, не отрицая – прося пощады. Но Фуго был неумолим. – Ты знаешь, что я прав. Лучше меня понимаешь, что происходит, хотя и отрицаешь всем своим существом. И чёрт, Буччеллати, перестань. Хватит. Ни у кого нет власти над своими чувствами. – У меня есть! – судя по перекосившемуся лицу выкрикнул Бруно. Но сломанный дрожью голос прозвучал надсадным шёпотом. Паннакотта снисходительно покачал головой, как бы говоря: «Ну кого ты обманываешь?» Буччеллати шумно сглотнул, сжал обескровившиеся губы. И всё-таки сокрушённо выдохнул: – Должна быть… И закрыл лицо руками. Фуго тяжёло вздохнул. Он не мог видеть слёз Бруно за узловатыми пальцами. Буччеллати не дрожал и не всхлипывал. Но Паннакотта понимал, что он плачет также отчётливо, как сам Бруно понимал, что скрываться смысла нет. Потому медленно спустил ладони по лицу, прикрывая только губы. Глаза блеснули отчаянной голубой грустью, тут же скатившейся по щекам солёными каплями. И всё равно остались потрясающе красивыми. – Я надеюсь, это ты слишком хорошо разбираешься в людях, а не всё настолько очевидно, – сдавленно сказал Буччеллати. Застыл на несколько секунд, тупо уставившись перед собой, вроде и глядя в глаза Фуго, но смотря как бы сквозь них. Снова дрогнул слом кадыка на его горле. Паннакотта не знал, что ему делать. И застыл, даже затаив дыхание, в ожидании. Воцарилась гробовая тишина. Но ничего не происходило. Бруно тоже не дышал. – Значит всё-таки любишь, – сам себе скорее констатировал Фуго. И увидев, как в глазах Буччеллати что-то разбилось вдребезги от этих слов, сжал кулаки так, что ногти больно впились в ладони. Аккурат в дуги шрамов от прошлых таких удержаний себя. Паннакотта пристыжено опустил взор в пол. Буччеллати наоборот поднял глаза. То ли молясь, то ли избегая даже смотреть сонаправленно с Паннакотой, не то что встречаться взглядом. Сцепленные в замок у подбородка руки затряслись. И безвольно упали на колени. – Да, – внезапно пронзил безмолвие голос Бруно, охрипший, постаревший лет на тридцать И будто пьяный. Он прозвучал агрессивно, яростно, но не злобно. Всё же это был голос Бруно. В нём не могло быть злобы по определению. – Да!? Д-да? Да. Да-да-да. Да… – одной лишь интонацией отличались эти звукосочетания. Но отличались так разительно, что вместо иступлённой автоматной очереди сложили полноценный диалог Буччеллати с самим собой. Вырвавшееся, вырванное с мясом, отчаянное признание. За ним – привычный страх и отрицание, поднявшиеся волной, захлестнувшие с головой. И разбившиеся вдребезги о скалы здравого смысла. Истины, которую не изменить и от которой не скрыться. И тяжёлая пауза после последнего еле слышного «да», подобно той, что повисает, между моментом, когда убитый падает замертво, и первым криком свидетеля этого. Секунда для осознания, что смерть – это навсегда. И мёртвым уже никогда не проснуться. – Любишь? – зачем-то снова повторил Фуго. – Да, – почти прошептал Буччеллати, задыхаясь, как после великой нагрузки, с каким-то вымученным отрешённым спокойствием в голосе. С принятием. Поражения. И его измождённое лицо вдруг осветилось улыбкой, которую тут же залили горькие слёзы и прикрыли суставчатые ладони. Но на секунду, на короткий миг она засияла ярче солнца. И Паннакотта понял, что всё сделал правильно. Но сделал ещё не всё. Поднялся со стула, несмотря на то что ноги не держали и не гнулись, подошёл к Бруно и положил руки ему на плечи. Постоял так секунд пятнадцать. И хотя почувствовал, что Буччеллати не попытался их сбросить, а наоборот, вздохнул облегчённо, спросил: – Тебе легче? Бруно кивнул. – Тогда чего ради все это было? Фуго изо всех сил попытался задать вопрос без упрёка. Пусть и неуспешную, Буччеллати попытку оценил, горько усмехнувшись. – Я мог бы сказать, ради него. Но смысл лгать, когда ты открытая книга в грамотных руках. Бруно вздохнул. Паннакотта кашлянул, смутившись комплименту. – В моей жизни нет места любви. Тем более к… – Буччеллати выдержал очень длинную паузу, – Леоне. У Фуго аж мурашки пошли по коже от того, как Бруно произнёс это имя. Сколько нежности, восторга и обожания, сколько раскаянья, скорби и боли вложил он в каких-то пять букв. Пять букв, складывающих главное слово его жизни. Имя не подчинённого, не друга, не возлюблённого. Имя его жизни. Его жизнь. У Паннакотты на глаза навернулись слёзы. Вот почему Буччеллати никогда не называл Аббаккио по имени, несмотря на всю их близость. Если бы он хоть раз услышал это «Леоне» из его уст, ему всё стало бы ясно. И… И что? – Почему? – тут же задал Фуго вопрос, стоящий в его фиалковых глазах с самого начала разговора, и даже ещё раньше, с той секунды, когда он увидел Бруно в дыму сигарет и рубашке Аббаккио. Буччеллати, точно прочитав его мысли, принялся разглаживать хлопок на плечах, водя по нему так трепетно, что будь под его пальцами на месте складки колокольчик, он бы не зазвенел. Расправив ткань, Бруно запахнулся в рубашку. Так и застыл, обнимая себя. Чересчур длинные рукава скрыли его смуглые кисти почти полностью. И по крайней мере для самого Буччеллати эти скрещенные на его груди руки принадлежали Леоне. – Почему я запрещаю себе любить Леоне? – Бруно бросил короткий взгляд на Фуго. Тот на всякий случай кивнул. Губы Буччеллати изогнулись в той самой улыбке, которой можно вскрыть вены. – Я бы построил вопрос как: почему я не должен запрещать себе его любить. Он мужчина. И это как минимум нездорово. Брови Паннакотты изумлённо округлились. От Бруно, который кажется не умел осуждать, мог отпустить самый тяжкий грех одной улыбкой и понять другого, как сам он никогда себя не понимал, слышать нечто настолько нетерпимое было шоком. Похоже, Буччеллати был из тех, кто прощая остальным буквально всё, себе не мог позволить даже самой безобидной слабости вроде влечения к своему полу. Фуго глубоко вздохнул, собираясь разразиться тирадой о том, что любовь и так приносит ему слишком много боли, чтобы вдобавок ещё линчевать себя за неё, и что, в конце концов, «влюбляются в человека, а не в то, что у него в трусах», но осёкся. Губы Паннакотты скривились в горькой улыбке, когда он понял, что невольно процитировал самого Бруно. Он произнёс эту фразу, когда пытался объяснить Наранче, какого чёрта Миста на заднем плане сосался с каким-то парнем. Правда, когда Гирга ушёл переваривать поданную ему пищу для размышлений, добавил: «На самом деле потому что Миста та ещё прости… прости господи». Но это сути дела не меняло. Буччеллати не гомофоб. Фуго облизал пересохшие губы и решительно посмотрел в глаза Бруно. Чуть подсохшие, они смотрели на него почти скучающе, мол «ну давай, поясняй мне за толерантность». Паннакотта понимал, что силой эти доспехи напускного безразличия ему не пробить. И нужно найти в них какой-нибудь миллиметр зазора и вонзить рапиру вопроса туда. – Как минимум нездорово, – отрешённо повторил Фуго последние слова Буччеллати. И озарение пришло мгновенно. – А как максимум? Бруно поморщился, как от зубной боли, и рефлекторно сжал плечи. И видимо впившиеся в кожу ногти привлекли его внимание к тому, в какой позе он всё это время сидел. Он чересчур резко уронил руки на колени, обнажив золотистые запястья с синими перекрестками вен. Такой же синий взгляд скользнул по ним почти равнодушно. Но затуманился влагой. – У него и без моих чувств в жизни слишком много проблем, – сокрушённо покачав головой глухо произнёс Буччеллати. Тяжело вздохнул. И, видимо, окончательно приняв своё поражение, продолжил исповедоваться уже в полный голос. – Знаешь, что Леоне больше всего ценит? Молчание. Он говорит, что отсутствие слов всегда говорит больше этих самых слов. Он любит тишину. А любовь не терпит тишины. Ей если не восторженные признания, то хоть бы слышать стук сердца в чужой груди. Твоего сердца. И плевать, что ты сам его из своей груди вырвал, сам отдал. Всё равно это твоя часть, тебе нужно её чувствовать. Бруно приложил руку к груди чуть, левее центра. И предсказуемо, не обнаружив там отданного Леоне сердца, смиренно опустил голову. – А ему нужно от меня безмолвное участие. Не страстные вздохи и не руки, исступленно гладящие каждый сантиметр его тела. Как срезанному цветку нужен для жизни сосуд с водой. И покой. Чтобы не тревожили, не марали бутон пытающиеся быть нежными грубые пальцы… Слёзы всё же выступили из глаз Бруно. И закончил он уже сорванным шёпотом вместо холодно ровного тона. Горькие капли его страдания упали на узловатые некрасивые пальцы. И запутавшись в лабиринте сухожилий, застыли двумя алмазами, собирая крупицы рассеянного света. Паннакотта наблюдал за Буччеллати как учёный наблюдает за главным экспериментом в своей практике, обострив зрение до соколиных пределов, ловя даже намёки на изменения, вслушиваясь не то что в каждое слово – в каждый звук, в каждое придыхание. И с каждой секундой всё отчётливее понимал, что, несмотря на невероятную глубину его суждений, Бруно невероятно глуп. Точнее, слеп. И видя всех насквозь, видя сокрытое от всех остальных, он не может увидеть две самые очевидные и простые вещи. Что Аббаккио – не чайная роза в хрустальной вазе, которую нужно холить и лелеять, а роза дикая, запутавшийся в колючей проволоке своих стеблей шиповник, отчаянно нуждающийся в садовнике, который не побоится, в кровь иссечясь, его окультурить. И что в мире нет и не может быть пальцев более нежных, чем пальцы Буччеллати, грубые только с виду. Даже по их движениями, не то что по касаниям это ясно. Но не самому Бруно. Фуго даже не пришлось обдумывать отповедь. Проникновенные слова всплыли в голове сами, как только он вспомнил, как Бруно произносил имя Леоне. – Буччеллати. Я определённо не знаю Аббаккио так, как его знаешь ты, и понятия не имею, что ему нужно. Но я точно знаю, что ему не нужно. Ему не нужен ты, убивающий себя. Ночами заливающий слезами его рубашку и сигареты вместо того, чтобы отдыхать и набираться сил. После всего, что вы прошли так ни разу и не назвавший его по имени, словно оно позорно. Словно он как был, так и остался для тебя просто очередным подчинённым. Лицо Бруно застыло в непроницаемую маску, не выражая абсолютно ничего. Даже глаза опустели и почернили, став настолько глубокого цвета индиго, что граница зрачка и радужке потерялась в этой тьме. Только слёзы катились по щекам. И смотря на то, как они обрисовывают скулы, Паннакотта понимал, что каждое его слово попадало точно в цель. И что пришло время контрольного выстрела. – Я не спорю, что твоя любовь может отяготить Аббаккио. Но на его плечи она не ляжет и половиной той тяжести, какой она лежит на твоих сейчас. Раздели с ним крест, Буччеллати. – Не могу, котик, – одними губами прошептал Бруно. И хотя по глазам Фуго понял, что он действительно не может, а не просто не хочет, всё равно добавил, почему-то с укором: – Тебя раздавит. Бруно шумно втянул носом воздух, кашлянул, прочищая горло. Произнесённое им в ответ: – Знаю, – прозвучало пугающе отчётливо. – И? – спросил Фуго, в общем-то не нуждаясь в дальнейших комментариях. Буччеллати это понял, и только страдальчески улыбнулся. Паннакотта сцепил руки в замок так, что пальцы побелели в какой-то меловой оттенок. «Не важно, как громко ему будут кричать, срывая глотки, – он не услышит. Не важно, кто будет с ним говорить: семья, друзья, шалава, психиатр, или я, в конце концов. Сколько безупречных логичных доказательств ему приведут, сколько философов и просто умных людей процитируют, у него всё равно слёзы будут сладкими, а ночи – белыми. Он повесил петлю на свою шею . И только сам сможет её с себя снять. Или... не снять» Оборвав мысль, лишь бы не произносить в адрес Буччеллати такое страшное слово как «умрёт», Фуго тяжело вздохнул. – Пожалуйста, ложись спать, – сказал так по-отечески заботливо, как даже Бруно не умел. И глотая подступающие к горлу слёзы бессилия, решительно направился назад на лестницу. Буччеллати проводил его полным болезненной виноватой тоски взглядом. Хотел что-то сказать, крикнуть вслед Фуго. Бесконечно пафосное и бесполезное «прости». Губы Бруно даже шевельнулись в очертании этого слова. Но звука не раздалось. Вместо этого Буччеллати потянулся к пачке сигарет, откинул помятую крышку – и отложил. И несколько часов всё же проспал, уткнувшись во взгромождённые на стол локти. Как и вся рубашка, они пахли Леоне. Паннакотта глаз не сомкнул до утра. И хотя не плакал, несказанные в осознании их бесполезности слова всё равно стояли в горле комом. Он ничего не может поделать.

***

В лифте не изменилось ровным счётом ничего. Разве что воздуха стало ещё меньше, и он горячий и вязкий словно загрязнял лёгкие. Аббаккио ненавидел это чувство жжения в груди. Он вообще много чего ненавидел. И одной из таких вещей были прикосновения. Любые. Ладно. Вспомнив, как тепло и приятно тесно становилось сердцу в груди стоило Бруно хотя бы задеть его плечом, как засыпая Леоне прижимался спиной к стене, представляя, что его обнимает Буччеллати, он не мог так бессовестно лгать. Он ненавидел прикосновения всех, кто не Буччеллати. Исключения ведь только подтверждают правило. В любом случае, сейчас это совсем не важно. И мало того, что уткнувшееся ему в плечо лицо принадлежало не Бруно, так нечесаные пряди, осыпавшие грудь Аббаккио, будто нарочно залезли ему в шнуровки и щекотали грудь при каждом вздохе. Надо ли говорить, что щекотку Леоне тоже ненавидел? – Будь добр, съебись, – процедил Аббаккио сквозь зубы. И дёрнул плечом, на котором устроился Фуго так, что он аж подскочил. И судя по грохоту и посыпавшимся матам, неплохо так ударился головой. – Вот скажи мне: ты ебанутый или да? – глухо выдохнул Паннакотта. И тяжёло дыша, откинулся на стенку. Леоне показалось, что что-то с его голосом не то. Какой-то он был глухо-хриплый. Как… спросонья? – Сколько ты спал сегодня, Фуго? – точно прочитав мысли Аббаккио, спросил Джорно, заставив Леоне скрипнуть стиснутыми зубами. Паннакотта молчал секунд сорок, прежде чем произнёс с такой виноватой скорбью в голосе, словно подписывал себе смертный приговор: – Мало. Джованна тяжёло вздохнул. Но бесшумно, это ощущалось скорее интуитивно. И заговорил до тошноты спокойно и снисходительно, как врач: – Вчера тоже было мало. И позавчера. Сегодняшнее мало по сравнению со вчерашним мало больше или… – Три! Три блядских часа. Раз! Два! Три! – взорвался Фуго с каким-то истеричным срывом голоса на каждом слове. И добавил, как сплюнул: – С половиной. Повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь тяжёлым хриплым дыханием Паннакотты. И голосом Мисты: – А вчера? – Столько же. Может чуть больше, – тихо произнёс Фуго, видимо, утомлённый вспышкой ярости. И принялся тереть лицо, буквально вдавливая глаза во ввалившиеся глазницы. Леоне же закусил губы почти в кровь. Он вдруг понял, что ему так болезненно напомнил тон и слова Джованны, почему заставляли сжимать кулаки до боли в костяшках и буквально трястись. Эти чёртовы допросы от Буччеллати, когда он только-только его завербовал, и то ли не решался проявлять участие, то ли не понимая за маской отрешённой холодности, что оно Аббаккио нужно. «Сколько ты спал?», «Сколько выкурил?», «Сколько выпил?». И апогей. «Сколько раз ты сегодня хотел умереть?». Да, Леоне самому было сложно поверить, но он действительно однажды услышал это от Буччеллати. И истерически расхохотался вместо ответа. Это же как нужно было эмоционально истощить человека, чтобы он в здравом уме додумался такое спросить? Впрочем, Бруно не психолог. И Аббаккио был благодарен ему даже не за попытки, а за банальное желание помочь. Но при всей признательности у Леоне всегда был к нему вопрос: как можно было измерять боль порядковыми числами? И вот парадокс. Любой здравомыслящий человек ведь согласится, что измерять чувства сухими числами не только бред, но и святотатство. Но каждый второй, если не каждый первый, непременно это святотатство совершает. Причём обязательно по отношению к самому близкому и родному человеку, потому что на состояние других в общем-то наплевать. А этого самого родного человека это больше всего и ранит. Аббаккио знал это как никто другой. И хотя забота Бруно: его слова, а больше улыбки, объятия, просто близость, могли исцелить даже умершее (источник: душа Леоне), болезненные шрамы на сердце, от этих «сколько сигарет», «сколько часов», «сколько стаканов?» остались навсегда. И временами так болели, что хотелось вырвать из груди это самое сердце и забыть Буччеллати, себя и всё на свете, и сдохнуть в муках от потери крови и болезненного чувства вины. Фуго не должен узнать каково это. – А сколько… – Завали ебальник, шкет! – прорычал Аббаккио до неузнаваемости изменившимся голосом, хрустя кулаками. И если бы не вскочивший между ними Миста, бросился бы на Джованну и задушил бы голыми руками. – Ты в порядке? – спросил он в следующую секунду у Фуго так спокойно и ласково, что ему самому стало не по себе и по телу прошли мурашки. Он спросил то, что сам всегда хотел услышать. Не убивающее своей завуалированностью обвинение «насколько сильно ты себе навредил?», а простое человеческое «как ты?» Паннакота то ли вздохнул, то ли всхлипнул. Но это явно было выражением благодарности. Тут же подкреплённым неожиданной откровенностью. – Я да. Но… – Фуго чуть было не произнёс имя, но в последний момент прикусил язык, – очень дорогой мне человек… Паннакотта тяжёло вздохнул. И заговорил, не сдерживаясь больше ни в эмоциях, ни в выражениях, срываясь временами на крик. – Вот знаете, когда человек сам себя закапывает? Вбил себе в голову идею и всё – пиздец. Нужно ему блять лебединое озеро нарисовать на восходе. И он себе вены нахуй вскроет и рисует собственной кровью это озеро. Крылья ангельские себе обрывает пёрышко и за пёрышком, и клеит этих лебедей ёбаных на красные волнах. И всё это в сознании, всё при этом понимает. Понимает, что сдохнет, что нахер эти лебеди никому не сдались такой ценой, и ему всё равно. Вообще плевать! И ты что ему не говори, у него всё равно два плюс два будет пять! Знаете? – Знаем. Мы все знакомы с Наранчей, – очень плохо пошутил Миста и судя по тону, сам это понимал. Но не произвести эту отчаянную попытку разрядить обстановку не мог. Фуго как ни странно, усмехнулся. – Вот и я знаю. – Бруно? – тихо, будто даже робко спросил Аббаккио после паузы длинною в вечность. И даже не услышав подтверждения, сокрушённо вздохнул. – Что случилось? «Ты случился, Леоне», – имя невольно прозвучало в мыслях Фуго голосом и интонацией Буччеллати. Горло сдавило. «Он смертельно болен. Любовью. А ты – его лекарство, которое он никогда не попросит и без которого сейчас умирает в таких муках, что готов быть повешенным. И сойдёт с эшафота он только в твои объятия, которых никогда не будет». – Ты нужен ему больше, чем он тебе, – не то чтобы полностью осознанно, озвучил Фуго вслух. Леоне странно всхлипнул, будто подавившись своим дыханием. И у Паннакотты в голове пронеслось его «Бруно». И Фуго аж передёрнуло. По телу поползли мурашки, то ли холодными, как лёд, то ли наоборот обжигающе горячими иголками впившись в каждый сантиметр его тела. Это дежавю было почти болезненным. Он уже слышал интонацию, вкладывающую весь мир в одно имя. Уже чувствовал эту смешанную с виноватой болью благоговейную нежность в голосе. Осознание поразило Паннакотту как гром, как поражает выстрел в упор. Как он не догадался раньше? Наблюдая за Буччеллати вплоть до мельчайших изменений тембра, ловя каждый его тоскливый вздох и взгляд из-под вуали ресниц, Фуго почему-то ни разу даже не подумал взглянуть на оборотную сторону этой медали. Впрочем у Паннакотты было оправдание в виде искренней убеждённости, что Аббаккио любить не умеет и не может. Фуго по себе знал, что когда сердце переполнено ненавистью любить невозможно. И не любя себя другого полюбить не получится. И всё же… В памяти Фуго отчётливо всплыла сцена, случайно засвидетельствованная им одним из теплых летних вечеров.

***

Ему зачем-то тогда понадобился Бруно, причём настолько понадобился, что Паннакотта даже решился ворваться в их с Аббаккио комнату, хотя к чужому личному пространству относился также щепетильно, как и к своему собственному. Двери Буччеллати никогда не закрывал, на стук возражения, как впрочем и другой реакции не последовало, потому Фуго решительно вошёл и направился к балкону, где силуэтами угадывались фигуры его товарищей. Но стоило Паннакотте подойти ближе, а смутным очертаниям приобрести отчётливые контуры, Фуго резко передумал, что его срочное важное дело стоит того, чтобы вмешиваться. И застыл, так и не решившись перешагнуть порог балкона. – Да твою мать! Ебаный ветер! – судя по непрекращающемуся треску колёсика зажигалки, Аббаккио безуспешно пытался закурить. Бруно наблюдал за этим со снисходительно-грустной улыбкой. И отбивался от серебристых косм Леоне, которые так досаждающий тому ветер швырял ему в лицо. – Может всё-таки заплетёшь волосы? – спустя секунд сорок сражения наконец произнёс Бруно. И, поморщившись, достал изо рта попавшую туда белую прядь. – Я тебе баба что ли, чтоб заплетаться? – беззлобно, скорее по привычке огрызнулся Леоне, продолжая насиловать несчастную зажигалку. Буччеллати вздохнул. Улыбка его стала ещё грустнее. Но глаза заискрились. Заискрились будто бы даже весельем. – Да признайся, что не умеешь. Аббаккио резко повернулся, снова хлестнув Бруно по лицу волосами. Но в противовес этому движению спокойно, даже кротко признал: – Да, ты прав. Как и всегда. Буччеллати кашлянул в кулак. И что-то подсказывало Фуго, что причиной были отнюдь не волосы во рту, а смущенная радость комплименту. И улыбка Бруно, наконец засиявшая привычным теплом, когда он отнял ладонь ото рта это подтвердила. – Хочешь научу? – даже слишком воодушевленно предложил Буччеллати. И поспешно добавил как бы оправдываясь: – Ты же постоянно жалуешься, что волосы мешают. – Вот ещё, – Леоне кое-как отбросил волосы за плечи. Но пряди тут же снова упали на лицо, чудом не воспламенившись от на миг всё же вспыхнувшего огонька в руке Аббаккио. – Ладно, давай, – вроде бы нехотя, но на самом ещё как хотя, согласился Леоне. И, сунув зажигалку в карман, устремил на Бруно внимающий взор. На лице Буччеллати на секунду отразилось недоумение: хотя он сам это начал, согласия Аббаккио он никак не ожидал. Но быстро взял себя в руки и… призвал Sticky Fingers. Леоне удивлённо хмыкнул, но вопросов задавать не стал. Бруно всегда знал, что делает. А Аббаккио всегда понимал его без слов, потому тут же призвал Moody Blues. Фуго и без последовавшего пояснения от Буччеллати понял, зачем это нужно. И не смог не отдать дань уважения смекалке своего босса. Заплетать себя стендом действительно намного легче, чем выворачивать руки под немыслимыми углами перед зеркалом. Тем временем действие на балконе приобрело оттенок какой-то нежности и даже интимности. Паннакотта серьёзно задумался о том, чтобы уйти. Но чёрт возьми, когда ещё у него будет шанс увидеть такое! Жгучий стыд можно было и потерпеть, ведь сцена была потрясающей. Леоне, всеми силами пытаясь сохранять невозмутимость. Но уголки его губ периодически дёргались, пытаясь подняться в улыбке. И наверное поэтому Аббаккио избегал смотреть на Бруно и так внимательно разглядывал некрасивое и совершенно не заслуживающее внимания небо. За его привычно сутуленной спиной лиловой тенью стоял Moody Blues, расчёсывая такими же длинными и тонкими как у обладателя пальцами белые пряди. Спутанные ветром, они цеплялись за динамики на руках, что даже выглядело больно. Но Аббаккио мужественно терпел, и только побелевшие костяшки пальцев, впившихся в ограждение, отражали его страдания. Sticky Fingers стоял позади и чуть сбоку от Moody Blues, склонившись к его плечу, чуть ли не положив на него подбородок, и наблюдал за его движениями. Потом взял лиловые руки в свои ладони. И мягко направляя, помог разделить волосы на три части и начать плести косу. Первые перекрестья прядей были делом рук исключительно Sticky Fingers. Было заметно, что ладони и так скромного Moody Blues в его руках неуверенно и даже боязливо податливы. Но спустя пару витков, в них появилась осознанная твёрдость. И когда пальцы Sticky Fingers уже не обхватывали, а просто покоились на его руках, он сделал вполне аккуратную петлю сам. Обернулся на учителя, как бы спрашивая: "Вот так?" и получив от стенда Буччеллати ободряющий кивок и улыбку, какой мог позавидовать его обладатель, просиял. Но не улыбкой (потому что рта у него не было), а заискрившимися светодиодами на динамиках-глазах. Фуго не помнил чтобы они у Moody Blues вообще были раньше. Но видимо были. И ждали достойного повода впервые засветиться. Хотя стенд Леоне, очевидно, мог закончить плетение сам, Sticky Fingers не выпустил его рук до самого конца косы. И даже когда правую всё же оторвал от лиловой кисти, чтобы пошарясь в открывшейся в воздухе молнии, найти и подать Moody Blues резинку, левую оставил на динамике. Буччеллати даже не пытался скрывать любопытство, с которым глазел то ли на смущённого до крайности Аббаккио, то ли на невероятно идущую ему роскошную косу на спине, петли которой Sticky Fingers как раз чуть ослаблял, чтобы она выглядела пышнее, то ли на их стенды. Губы Бруно кривила улыбка, чуть прикрытые в наслаждении, как у котов, когда их чешешь за ухом, глаза сияли какой-то неземной синевой. И хотя в них явно читался не то чтобы испуг и сожаление, но что-то вроде "что я чёрт возьми делаю?" упоенного счастья и влюбленного восторга в них было намного больше. Намного. – Боже, какой ты красивый… – сорвалось с тут же смущённо закушенных губ Буччеллати томным вздохом. – Тебе очень идёт, – добавил он уже ровным голосом. И все равно на всякий случай прочистил горло кашлем. Это было так прозрачно и очевидно. А Леоне словно ничего не заметил. И тут было загадкой: Аббаккио настолько невнимателен, настолько привык к подобному от Бруно или проблема в Паннакотте, слишком придирчивом к невидимым другим деталям. Что-то подсказывало Фуго, что именно третье. И кстати Буччеллати был абсолютно прав. Леоне с заплетёнными волосами выглядел потрясающе. И пожалуй Фуго впервые видел, как что-то настолько женственное, как коса, украшает мужчину, по-новому раскрывая его желчно-изящную красоту. – Так приятно, что тебе нравится, – бросил Аббаккио как-то слишком нежно и цензурно. Но быстро реабилитировался: – Ну а я наконец-то смогу покурить не боясь спалить себе патлы к херам. Вместе с зажигалкой Аббаккио вынул из кармана и пачку сигарет. И наконец взглянул на Бруно, предлагая ему закурить. Буччеллати замялся, но всё-таки вытянул себе одну. Сунул между губ, прикусив фильтр, и протянул руку Леоне, прося зажигалку. Как раз подпаливший свою сигарету и даже успевший сделать первую затяжку Аббаккио, явно увидел этот жест со стороны Бруно. И безбожно проигнорировал, самолично поднеся огонёк к сигарете в губах Буччеллати, задев подбородок костяшками. Протянутая рука Бруно, на несколько бесконечно долгих секунд застывшая в воздухе, безвольно упала. Так же, как упала и тут же была заведена за спину рука Sticky Fingers, неотозванного несмотря на ненадобность, а скорее не подчинившегося приказу Буччеллати исчезнуть. Рука, робко тянущаяся к фиолетовой ладони Moody Blues, поднятой на уровень глаз и вытянутой впёрёд, навстречу стенду Бруно. Коснувшаяся фиолетовой ладони на секунду, прежде чем Sticky Fingers исчез. Бруно пресёк и эту невиннейшую слабость своей сущности длинною в тысячную долю секунды. Едва почувствовав ладонь своего стенда на ладони стенда Леоне, стиснул зубы так, что прокусил фильтр сигареты насквозь. И метнул на Sticky Fingers такой взгляд, после которого сам Фуго на месте стенда больше никогда не посмел бы материализоваться. «Буччеллати… За что ж ты так с собой?!» – только и подумал тогда Паннакотта. И не в силах больше терпеть клыки негодующей, что он так ворвался в чужое личное пространство, совести, чуть ли не выбежал из комнаты. Бешено колотящееся об рёбра сердце, точно он был участником, а не случйным свидетелем той душераздирающей сцены, затуманило сознание, если не исказило, то стёрло часть воспоминаний. А может раньше Фуго просто их не искал, а лишь потому не находил? В любом случае, тогда, в лифте, услышав это «Бруно» из очернённых помадой уст Аббаккио, Паннакотта вспомнил всё. Как нервно Леоне жевал сигарету, чувствуя на себе восторженный взгляд Буччеллати и наверняка желая его перехватить и вернуть сторицей. Нежную улыбку, в которую сложились его губы, когда Бруно не сдержал своего восхищения. И если это ещё можно было списать на совпадения и домыслы, то поведение его стенда, души в физическом воплощении, уж точно нет. Moody Blues вздрогнул, как от удара током, стоило Sticky Fingers коснулся его ладони. Его динамики тихо зашипели, а щёки тронула тёмная, густая, как чернила, фиолетовая краска. Когда же Буччеллати отозвал свой стенд, не позволив контакту продлиться дольше секунды и зайти дальше фантомного прикосновения ладоней, Moody Blues остался за спиной Леоне. Застыв во времени и пространстве стоял, не опуская руку. Пальцы стенда дрожали, порываясь согнуться, словно он до последнего надеялся, что Sticky Fingers вернётся, снова коснётся его ладони. И он возьмёт его за руку, сцепив пальцы в замок и не позволит их разлучить. И финальный штрих. Фуго готов был поклясться чем угодно, что это было именно так. Когда, несмотря на скорее всего имеющую место быть команду уходить, стенды застыли за спинами обладателей на расстоянии, что дистанцией и не назовёшь, они смотрели друг на друга. Смотрели словно впервые встретившись и в тоже время зная друг друга всю жизнь, смущённо и заинтриговано, свободно и пленено, так, как смотрят друг на друга влюблённые в момент особенно ярко вспыхнувшего чувства. И когда спустя целую вечность их руки робко потянулись друг к другу, лиловая рука Moody Blues взнялась первой. Медленно, неловко и рвано, но притом решительно. И хотя начиная сгибать локоть, стенд стыдливо опустил голову, впившись динамиками в пол, протянул ладонь к Sticky Fingers он уже глядя ему в… шлем. И остановил, словно прислонив к невидимому стеклу на расстоянии, предоставляя ему выбор: коснуться или нет в ответ. Этим движением за отсутствием рта Moody Blues сказал те слова, ради которых и остался. «Я этого не хотел и понятия не имею, что теперь делать, но я тебя полюбил. На самом деле не совсем так, осознал, что всегда тебя любил. Без надежды надеющегося и других этому учащего. Я не жду извинений, сочувствия, упаси господи, взаимности. Да мне и не надо. Мне ничего от тебя не нужно, кроме возможности быть рядом и благодарить тебя за то, что ты есть. Прими эту любовь как апогей этой благодарности, искренний и бескорыстный дар, очередную клятву тебе в вечной верности. Прими мою любовь, как принял меня в свою жизнь, Бруно». И Буччеллати ведь принял… Хотя, можно ли считать принятием прикосновение в тысячную долю секунды, самим же им оборванное? По сути вымученный каприз души, а не решение? Нет. Но понимал ли обладатель Sticky Fingers какое таинство прервал, от чего отказался? Нет. Конечно же он ничего не понимал, как и сейчас не понимает. А Фуго действительно понял всё. В частности, как спасти Бруно. Вот он, ключ от замка, замка на цепях, в которую этот великомученик себя заковал, потому что так якобы кому-то «будет лучше». Вот он, этот ключ, стоит с ним плечо к плечу, доедает остатки помады с искусанных губ, кривит лицо, несмотря на защищающую от чужих глаз темноту не позволяя ему выражать эмоции, и взволнованной болью в груди, думает, что же случилось с Буччеллати. «То же, что и с тобой, Леоне. То же, что и с тобой». Но прежде чем Паннакотта успел даже задуматься о том, что ему теперь с этим просветлением делать, всё решилось само собой. Всё решила темнота и жаркая, дурманящая духота застывшего лифта. Судя по возне и шуму, сладкая парочка Джорно и Мисты снова принялась за своё. Вздохи, шорохи ткани, недовольное мычание сквозь сомкнутые губы. Леоне закатил глаза так, что веки отдались болью. – Ну чего ты хочешь? – устало спросил Джованна, видно совершенно устав сопротивляться его нападкам. Гвидо тоже притих. И выдержав длинную паузу, с каким-то надрывом, будто мимо воли, хотя и как всегда шутливо, произнёс: – Воздуха, пожрать, и твой поцелуй для полного счастья. Джованна вздохнул как-то слишком явно. Коротко зашуршал судя по звуку его пиджак, обозначив какое-то единственное движение. Гвидо взволнованно вздохнул. – А если я тебя поцелую, ты заткнёшься до тех пор, пока мы не выберемся? – резко как нате, вдруг вдруг спросил Джованна. И по серьёзности тона, каким диктуют условия дельцы на переговорах было понятно, что это действительно сделка. – Н-не обещаю… – замявшись, выдохнул Миста. – Клянешься, – сказал Джорно как отрезал. И похоже исполнил желание Гвидо, потому что он как-то слишком влажно вздохнул. А сомнительных шуток не прозвучало и спустя время. Выждав минуты две, чтобы убедиться наверняка, Аббаккио и Фуго не сговариваясь выдохнули: "Слава богу". И в так великодушно подаренной им Джорно тишине погрузились в свои мысли. Леоне ожидаемо задумался о Мисте и Джованне. Смотреть на то, как Гвидо пытается склеить бесючую малолетку. Да, именно 'бесючую' потому что ни одно другое слово не могло так исчерпывающе описать весь спектр чувств Аббаккио к Джорно Джованне. Так вот, попытки его соблазнения всегда вызывали в Леоне странные противоречивые чувства. Вроде это и было привычное презрение с налётом едкой насмешки. Но было и что-то другое. Сжимающее сердце, тревожащее душу, передавливающее горло. И как бы Аббаккио не желал это признавать, это была зависть. Он завидовал им обоим, и Мисте, и Джорно. Хотя их отношения к святыне любви заставляло Леоне трепетать от негодования, хотя ему претила пошлость и картинность всего, что уже было и ещё только начиналось между парнями, было в этом и своё очарование. И чёрт подери! Да, они не умеют любить, да, понятия не имеют, что такое настоящие благородные чувства. Но это что-то, что у них вместо чистой высокой любви, они хотя бы проявляют. А как ни крути, соловей в руках лучше, чем журавль в небе. Аббаккио вздохнул. Вот бы ему такую решительную лёгкость. Ведь будь он таким же, как Миста (сравнивать себя с Джованной упорно не хотелось) всё тем вечером могло пойти иначе. Всё могло бы быть иначе.

***

Да, грациозное изящество пропитывало движения Буччеллати в чуть большей степени, чем это обычно свойственно мужчинам. Но Бруно ни в коем случае не был манерным или женоподобным. И фигура его была совершенно мужественной. Может и не такие могучие, но во всяком случае значительно шире поджарых бёдер плечи, широкая грудь, явный кадык необычной, будто вытянутой формы. Тем не менее, среди других мафиози он всегда выглядел кукольно хрупко, хотя разница в росте и массивности телосложения была несущественной. Откровенно скучающий на том великосветском сборище и потому особенно внимательно рассматривающий всё вокруг Аббаккио заметил это очень отчётливо. Он обещал Буччеллати не пить, и действительно не сделал ни глотка, лишь обмачивая губы на тостах и держа в руках бокал вина, чтобы официанты не приставали. Бруно сегодня выглядел так же необычно как и сам Леоне. Впрочем, Аббаккио к себе в чёрной рубашке и кожаных штанах с массивным ремнём уже успел привыкнуть. За несколько посещённых им в качестве компаньона Буччеллати вечеринок они уже успели пропитаться его одеколоном. И даже ощущались комфортно. Буччеллати же менял одежду каждый раз. Но не как большинство сыпал деньгами и заказывая вычурный комплект в лучшем ателье, а умело комбинируя предметы не скромного, но и не потрясающего размерами гардероба. Сегодня привычный костюм с чёрными каплями и золотыми молниями заменили брюки и рубашка молочного, скорее даже кремового оттенка. И если обычным людям идёт либо только холодная белизна снегов или наоборот теплый сливочный отлив, Бруно они шли одинаково. И выглядел он в тот вечер прекрасно. Кружева, прикрывающие грудь, заставляли расстегнутую аж на четыре пуговицы рубашку выглядеть не вульгарно, а соблазнительно. Золотая роза с чёрными листьями в петличке была либо очень реалистичной бутафорией, либо очень хорошо окрашенным живым цветком. В любом случае выглядело хорошо. На бедре деликатным акцентом поблескивала золотая цепь. Только вот сами брюки совсем неделикатно обтягивали форму ягодиц. И видимо отсутствие белья. Другого объяснения, почему при таком облегании от него не видно ни следа Леоне найти не мог. Хотя если вспомнить предпочтения Бруно… Аббаккио встряхнул головой, засыпая вспыхнувшие уши волосами и тут же одёргивая себя. Что он чёрт возьми творит. Пялится на задницу лучшего друга, размышляя женское на нём бельё или его в принципе нет. Надо было больше пить. И Леоне бы с радостью наверстал упущенное за этот и все предыдущие выходы в свет. Вот только горло после обещания Бруно словно перекрыло. И теперь оно позволяло глотать только слюну, которой во рту почему-то было очень много. Отвлекая себя от Буччеллати, Аббаккио принялся рассматривать всех остальных людей. И внезапно понял, почему Бруно так отличается. Белый цвет. Никто кроме него не носил даже белых аксессуаров, не то что одежды. Чёрный, красный, синий, как ни странно ярко-розовый, фиолетовый – эти цвета были повсюду. Голубой, жёлтый, зелёный, оранжевый – реже, может на каждом четвёртом. Белого, кроме как на Буччеллати не было нигде. Но белой вороной Бруно не был. Настолько прекрасен был его облик, что лишними становились все остальные. Он был как луч света, как фонарь и даже как солнце в тьме этой вечной криминальной ночи. И потому к нему слетались все пестрокрылые мотыльки в надежде получить свой кусочек его чистоты... Отлично. Вот ещё одного принесло. Аббаккио сам не заметил, как стиснул зубы, так, что они заскрежетали. Леоне даже не хотел знать, что произошло на том приёме, после которого Бруно стал настойчиво приглашать его с собой. Но зная, каким успехом пользуется Буччеллати, насколько знает себе цену и не приемлет секс без обязательств, догадывался. Этот тип, который сейчас совершенно бесцеремонно вцепился в локоть Бруно, как раз походил на тех, кто не умеет слышать слово "нет". И хотя к Буччеллати хотя бы за этот вечер уже подошло таких же человек пятнадцать, почему-то на этот раз у Аббаккио появилось нехорошее предчувствие. Он всучил бокал ближайшей официантке и, сделав несколько шагов вперёд, вышел из тени и ненавязчиво замер за спиной Бруно его чёрным ангелом. Встревоживший Леоне мужчина скользнул по нему самым равнодушным из всех возможных взглядом. В нём даже пренебрежения не было. И обольстительно улыбаясь, продолжил что-то томно шептать Буччеллати. Аббаккио особенно запомнились его глаза. Разрез – не то чтобы азиатский, но какой-то угловатый, так, что форма вписывалась в чёткий ромб. Один, левый, обрамляла татуировка в виде креста. Вертикальная черта пересекала будто насмешливо вздернутую концом кверху бровь и спускалась по щеке к острой скуле. Поперечная полоса была нанесена по длине брови на уровне зрачка. И проходя через глаз будто проникала в него своей краской. Иного объяснения тому, что левый глаз был безжизненно чёрным, без намёка на радужку, в то время, как другой светился зеленью, как малахитовый браслет, Леоне не находил. Чем больше Аббаккио наблюдал за ним, силясь услышать хоть слово, но видя лишь движение тонких бледных губ, колышащих волосы Бруно дыханием, тем больше его настороженность сменялась отвращением. Особенно от запаха. От этого парня совершенно омерзительно пахло какими-то тяжёлыми цветами. Ландышами или жасмином. У Леоне от их запаха всегда начинала болеть голова. – Прошу прощения, но я вынужден… – донёсся до Аббаккио обрывок слов Бруно. И если этому ещё можно было придать двоякий смысл, то решительной попытке выдернуть руку нет. Душный тип, как его прозвал Леоне, предсказуемо Буччеллати не выпустил. Аббаккио смотрел на его бледные руки какого-то странного серого цвета, впивающиеся в плечи Бруно как когти хищной птицы в жертву. И с трудом сдерживал желание изодрав своими ещё более длинными и острыми ногтями в кровь отодрать эти лапы от Буччеллати. – Ну что же ты так со мной, Бруно? Неужели ангел не смилостивится над жалким грешником? – омерзительно протянул мужчина, шипя как змея. И, вскользь проведя по шее Буччеллати, заправил его волосы за ухо. – Асп… – выдохнул Бруно чуть ли не стоном. Всё же ногти у него были острыми. И впивались в кожу как лезвия. – Я сказал нет, Áспид. И ещё сто тысяч раз скажу, – процедил Буччеллати сквозь зубы, скрывая муку в голосе за металлическим скрежетом. И снова решительно дернулся, высвобождаясь. По крайней мере, пытаясь. От улыбки, скрививший губы Аспида, которому это имя подходило как никакое другое, у Леоне буквально вскипела кровь. И залила глаза красной пеленой ярости. Сдерживаясь, Аббаккио стиснул кулаки, пронзая ладони до крови. Он обещал Бруно не вмешиваться. Просто быть рядом. – Нет? – переспросил Аспид, облизав губы. У него, чёрт подери, действительно был раздвоенный на конце язык. – Я не знаю, что такое нет, – прошипел Асп, не мигая и действительно став похожим на змею. И набросился на Бруно поцелуем. Нет, не поцелуем. Чем угодно: укусом, засосом, изнасилованием в рот, но не поцелуем. Буччеллати даже вдохнуть не успел, как между его губ словно гарпун скользнул и заякорился внутри раздвоенный язык. Попытался отстраниться, оттолкнуть Аспида, уперевшись руками в грудь под смокингом, даже наступил ему на ногу всем своим весом. Но зеленоглазый мафиози, вгрызаясь в губы, чтобы поцелуй было не разомкнуть, продолжал языком иметь Бруно в рот, будто не замечая его сопротивления каждой клеточкой тела, а может быть упиваясь им. Не заметил он и когда Буччеллати, дрожа в его руках, начал откровенно задыхается. Только когда самому Аспиду стало не хватать воздуха, он отстранился, напоследок мокро облизав губы Буччеллати. Вязкая слюна застыла между их губами блестящей паутиной. И её ослепляющий блеск в тусклом свете салона стали для Леоне последней каплей. – Он сказал нет, Аспид, – процедил сквозь зубы Аббаккио, подходя к нему. И не колеблясь ни секунды ударил в глаз, восприняв татуировку как мишень. От удара Аспид даже не пошатнулся, но зашипел явно болезненно. Ухмылка с его лица однако не исчезла. Он медленно облизнулся, смакуя остатки чужого вкуса на губах. – Так вот зачем ты с собой этого гомика таскаешь, – бросил Асп едва-едва пришедшему в себя Бруно, заставив его глаза вспыхнуть холодным синим пламенем ярости. И ударил Леоне в ответ, попав в скулу. Не особо соображая, вверив себя инстинктам, Аббаккио схватил Аспида за грудки. И притянул одновременно к себе и в сторону от Буччеллати. С губ само собой слетело: – Трахнуть его вздумал? Да я тебя сам трахну, ублюдок! – Да ты сам только и думаешь, чтоб его трахнуть. Думаешь, не видно? – бросил Аспид, вырываясь из его рук. И снова ударил. На этот раз зашипел уже Леоне. Нос громко, даже зловеще хрустнул. А во рту появился вкус крови, тут же закапавшей на губы. Слизав её вместе с частью помады, Аббаккио нанёс ответный удар. И всё смешалось в какой-то хаос. Что происходило дальше, Леоне сказать не мог. Он бил и его били, вспышки боли возникли будто бы с опозданием и ощущались будто сквозь сон, притуплено и смутно. Только визг застёжки-молнии и знакомые жилистые руки, обвившиеся вокруг талии и силком оттащившие из эпицентра бури в холодную пустоту остались в памяти отчётливо. Бруно застегнул молнию за ними. Аббаккио инстинктивно ощупал нос. Он отдался острой болью, но вроде был не сломан. Так что отделался он малой кровью. Но зато как подвёл Буччеллати! – Прости, Бруно… Я не знаю, что на меня нашло… – тяжело дыша, произнёс Леоне. И не желая видеть разочарованый упрёк на лице Буччеллати, опустил голову. Бруно аккуратно поднял подбородок Аббаккио. И, достав из его нагрудного кармана платок, промокнул им губы и потянулся к кровоточащему носу. – Это я должен извиняться, Аббаккио. Спасибо теб… – Бруно запнулся, не закончив реплику. Его рука застыла в воздухе, не решаясь коснуться лица Леоне. Аббаккио дёрнул уголками губ. Он уже привык, что Буччеллати слишком заботиться о его личном пространстве. Потому сам взялся за конец платка и подставил край под стекающую из носа кровь. Время застыло на этом моменте. Они стояли, отделённые от всего мира золотым зигзагом молнии, держась за уже далеко не белый, измазанный кровью и помадой платок, но не чувствовали этой ткани между пальцами. И почему-то Аббаккио решил заглянуть Бруно в глаза. Они были такими синими, какими ни небеса, ни моря, ни драгоценные камни не бывают. А вот цветы – вполне. Леоне отчётливо увидел в тени ресниц два василька. И вдруг всё понял. Понял, что всю свою жизнь любил васильки. Эти синие звёзды в золоте пшеничных полей. Эти сапфиры в песках его бархатной кожи. Его глаза. Он всю жизнь любил Бруно. И готов был эту жизнь за него отдать. – Тебе спасибо, Бруно, – как никогда искренно сказал Аббаккио. И на последовавший возглас Буччеллати: "За что?!" только улыбнулся. Просто за то, что он есть. Лучший друг. Избранник сердца. Смысл жизни. Наверное у Леоне должен был возникнуть вопрос: "Ну и как он мог влюбиться в Бруно?" Мужчина, начальник, лучший друг. Но возник вопрос: "Ну и как он мог в Бруно не влюбиться". И тут же разрешился. Всего одно слово. Никак. Всё было определено задолго до этого вечера, до змеюки-Аспида, до этого грязного платка в их почему-то холодных онемевших руках. – За возможность наконец-то быть не бесполезным, – всё же произнёс Леоне. И в последний раз отерев кожу под носом и убедившись, что кровь запеклась, отнял платок от лица. Бруно сложил его так же аккуратно, как и накануне, так, что на видимой части было всего лишь две алые капли. Сунул обратно в карман, отчего сердце в груди Аббаккио пропустило несколько ударов. И отвернувшись, расстегивая молнию, глухо сказал: – Ты мой лучший друг, Аббаккио. Ты всегда был и будешь мне нужен. Леоне смущённо кашлянул. И прошёл за Бруно в открывшийся выход. Однако вместо вычурной люстры банкетного зала его встретил кованый фонарь. А вместо гула голосов – шелест моря о набережную. – Думаю после такого небольшая прогулка – то что доктор прописал, – сказал Буччеллати, поймав вопросительный взгляд Леоне. И увидев улыбку, изогнувшую его губы, лучезарно улыбнулся в ответ, наконец выправив из-за уха прядь черного шёлка волос. Она тут же вписалась в укладку, красиво обрамив лицо. В голове Аббаккио отчётливо пронеслись одна за другой две мысли. «Я люблю тебя, Бруно. Я никогда не потревожу тебя этой любовью",

***

До сих пор они были жизненным кредо Аббаккио, его новой правдой, святейшими из всех истин. Но если в первой он не сомневался ни секунды, вторая вдруг покрылась трещинами. И приготовилась разбиться вдребезги "Ты нужен ему больше, чем он тебе?" А если Буччеллати только и ждал, чтобы он его потревожил? Будто подтверждая правоту Леоне под потолком лифта зажглась тусклая лампа, показавшаяся ослепительно ярким солнцем и заставив зажмуриться. Точно это заключение в лифте и было устроено специально ради того, чтобы Аббаккио решился. – Ущипните меня, если это не сон, – расплывшись в облечённой улыбке протянул Фуго. И тут же взвизгнул, подскочив: – Да блять, не буквально же! – когда Миста и Джорно одновременно просунули руки в вырезы его пиджака и ущипнули. Все, кроме Леоне рассмеялись. А Аббаккио, на сосредоточенном лице которого кажется отражались все тяготы мира, надсадным голосом произнёс. – Слушай сюда, мелочь, – тронув Джованну за плечо. Миста выразительно кашлянул, наставив на Леоне дуло своего револьвера. Джорно, не глядя схватил за запястье и опустил руку Гвидо, прижав к бедру. И проигнорировав его возмущенный вздох, как ни в чём ни бывало произнёс: – Слушаю, – так холодно, что прозвучало хуже оскорбления. Аббаккио хотел было взвиться. Но вспомнил, чего ради заговорил с Джованной. Бруно. Сердце сладко содрогнулось в груди. И сам себе поразившись, Леоне впервые назвал златокудрого мечтателя по имени: – Джорно. И когда тот изумлённо вскинул бровь и чуть поднял уголки губ, как часто делал Буччеллати, окончательно растаял. – Мне нужны цветы. Пожалуйста. – Какие? – не показав в голосе отразившегося в глазах изумления спросил Джованна. Аббаккио ответил не задумавшись ни на секунду, точно всегда это знал. Тихо, но очень отчётливо и непоколебимо уверенно: – Белые лилии. Джорно обернулся к Леоне всем телом и смерил долгим пронзительным взглядом. Лицо юноши не выражало ничего, кроме сосредоточенности. Даже если он не знал, что происходит и кому Аббаккио собирается преподнести цветы, явно как-то по нему это прочитал. И промолчал, за что Леоне был ему всё-таки благодарен. Джованна не стал призывать Gold Experience полностью – только его золотая рука со стрекощущей божьей коровкой появилась из груди Джорно. И вложила в ладонь обладателя увенчанные белоснежными колоколами лепестков стебли. Джованна так долго и пристально рассматривал цветы, не мигая, что Леоне, потеряв терпение, резко щёлкнул пальцами у самого его носа. Джорно не вздрогнул, но всё же моргнул. И наконец произнёс: – Знаешь, Аббаккио, не стоит. Леоне закатил глаза. Почему-то он даже не сомневался, что Джованна не одобрит его выбор. – Белые лилии – цветы смерти, – пояснил Джорно, – На языке цветов… – На языке цветов я посылаю тебя на хуй, – процедил сквозь зубы Леоне, даже не дослушав. Потому что ему было плевать, что для кого-то там эти цветы символизируют и значат. Он знал, что именно они должны стать выражением его чувств Буччеллати.

***

Тем вечером, когда они шли по набережной, говоря обо всём и ни о чём одновременно, как и положено лучшим друзьям, они увидели такие лилии. Они росли не на клумбе, выпестованные вдохновенным садоводом, а посреди каких-то сорняков и бурьяна, одинокие и гордые в этом одиночестве. Может из-за окружения, а может потому, как сияли их бутоны, отражая голубое сияние луны, будто светящее именно на них, но они оба устремили на них свои взгляды. Украдкой переглянулись, убеждаясь, что оба в равной степени впечатлены. И остановились. – Я никогда не видел ничего прекраснее, – восторженно выдохнул Бруно, глядя на белизну лепестков. – Я тоже, – тихо отозвался Аббаккио. Его взгляд был устремлён на одежду Буччеллати. Бруно присел на корточки и нежно коснулся бутона одной из белых звёзд у его ног. Лилия затрепетала в воздухе, закачались чёрные тычинками внутри венчика, как пряди волос Буччеллати в лёгком ночном ветру. – Я всегда любил белые лилии, – задумчиво отрешённо, будто самому себе произнёс Бруно. И как будто прощаясь, нежно огладил цветок, прежде чем подняться с колен. На белой ткани брюк ни осталось ни пятнышка от травы. «Я всегда любил тебя», – невольно ответил в мыслях Аббаккио. И пообещал себе, что если когда-нибудь решится, это будут белые лилии. Он подарит ему букет белых лилий.

***

– Это должны быть белые лилии, – отделяя голосом каждое слово выразительно произнёс Аббаккио. И не то чтобы вырвал, но очень настойчиво забрал букет из рук Джованны. Джорно вздохнул, смиряясь с его выбором. И одарил скромной, словно благословляющей улыбкой. – Спасибо, – всё же поблагодарил Леоне в ответ, негромко и подчёркнуто безразлично. Но поблагодарил. И как только двери лифта распахнулись, выпуская пленников в душный коридор, спёртый воздух которого казался теперь альпийской свежестью, глубоко вздохнув, направился к их с Бруно номеру. Сердце стучало в висках в такт с шагами. И когда Аббаккио остановился, нажимая на ручку, остановилось вместе с ним.

***

– Джорно! Джорно, стой! Подожди! Да блять, Джорно! Джованна будто не слышал голос Мисты, хотя не слышать его объективно было невозможно. И продолжал идти по бесконечно длинному коридору, ступая по ковру идеально чистыми блестящими ботинками. Они у Джорно всегда почему-то были безупречными. Но его, в отличии от тех же Буччеллати и Фуго, он никогда не видел начищающим их. Пыль и грязь свловно отталкивались от его благородной чистоты. Которую он почему-то решил осквернить поцелуем с ним. Гвидо закусил губы, на которых ещё остался вкус Джованны. Нежный, неяркий, но настолько непривычный, и неповторимо прекрасный, что пробивался даже через синтетическую приторную клубнику леденцов. Сердце Мисты задрожало, заколотилось как-то сбито, мешая дышать. Что это было? Ладно, это и так ясно. Поцелуй. Озорной, дразняще лёгкий и короткий, оставивший вкус Джованны, но не позволивший собрать его самому, выжав из губ. Тогда вопрос стоял иначе: что это значило? Что его шутки настолько ужасные, а для Джорно поцелуи настолько несущественны и не сакральны? Что от нехватки воздуха, от которой под конец задыхался уже не только курильщик Аббаккио у него затуманился рассудок? Что у Джованны чувсто юмора ещё хуже и это была шутка? Или… Миста даже в мыслях не решился это озвучить. Но память, а скорее фантазия, потому что помнил Гвидо ощущения, а перед глазами была всё же картинка. Персиковые ладони Джорно на его груди. Фигура, изящно тянущаяся вверх к нему, игриво привстав на носки и даже оторвав одну ногу от земли. И губы, столкнувшиеся с губами Мисты. Джованна отстранился прежде чем Гвидо успел осознать произошедшее. И своим поцелуем наложил на губы печать, не позволяющую заговорить. А думать… а думать Миста тогда не мог. И все те минуты, прежде чем в кабине зажёгся свет и обычно раздражающий до белого каления, но тогда зазвучавший музыкой скрежет лифта раздался, он пытался научиться дышать заново. Не то чтобы успешно. Потому когда он снова окликнул Джованну из дрожащего горла не вырвалось ни звука. Миста предпринял очередную судорожную попытку вдоха. И будучи самим собой, как всегда пошёл ва банк. В любом случае, он предупреждал. Гвидо одним прыжком преодолел разделявшее их с Джорно расстояние. Схватил за плечо, остановив и повернув на себя. И решительным выпадом прижал к стене, вцепившись в хрупкие плечи и отсекая возможность побега. Вскипевшая адреналином кровь застлала глаза пеленой. Но Миста готов был поклясться, что уголки губ Джованны поднялись, если не в улыбке, то намечая её. – Что это... чёрт тебя дери...было?! – выдохнул Гвидо через слово надрывно хватая ртом воздух. – Но ты же сам этого хотел, Миста, – как всегда спокойно, будто всё это было в порядке вещей произнёс Джорно. И просунув руку под руку Гвидо, заправил за ухо выбившийся золотой локон. Сердце Мисты сжалось почти болезненно. И едва восстановившееся дыхание захватило от привычного совершенства это движения. И вдруг пришло осознание. Нет. Он не хотел этого. Не хотел, чтобы их первый поцелуй был от скуки в душной лифтовой шахте, полу-издевкой полу-провокацией, настолько пошлым и прозаичным, что не стоил и ломанного гроша. Ни для Мисты, конечно, ведь для него всё, связанное с Джованной было априори бесценно. Но факт этого не отменяло. Так просто, он мог бы поцеловаться с кем угодно. Но только не с Джорно. А ни с кем кроме Джованны уже и не хотелось. – Нет, – невольно зеркаля Джованну, необычно серьёзно произнёс Миста. Устремил взгляд в ядовито-зелёные, как сам грех, глаза своего искушения. И понял, что воистину свято согрешил. Он полюбил его. Видя стоящий в глазах Джорно вопрос, Миста не смог ему не покориться. И тяжёло вздохнув, заговорил:       – Я хотел тебе просто понравится. И как умел соблазнял. Пошло, грязно, легкомысленно. Я потаскуха, я не умею по-другому. Но я всё бы отдал, чтобы уметь по-другому. Потому что тебя я не просто хочу. Я всё это время пытался сказать тебе, что…       Миста запнулся. Слово застряло в горле, как бы не желая раздаваться. Но Гвидо всё равно его вырвал. – Я люблю тебя, Джорно Джованна. И если это имеет какое-то значение, я хочу чтобы это было чем-то большим, чем по приколу пососаться в лифте. Я люблю тебя. Во второй раз Миста произнёс признание как-то особенно тихо, чувственно, даже робко. Как никогда прежде не говорил и казалось даже не мог. Джованна не изменился в лице. Но глаза его заблестели. Он запрокинул голову, очертив рельеф шеи и особенно внимательно посмотрел Гвидо в глаза. Так пристально, что увидел, что на самом деле в них есть радужка и она цвета горького шоколада, почти черная, но всё же темно-темно коричневая. Заглянул ему в душу. И задумчиво произнёс. – А я ведь тоже хотел не этого. Миста закусил губы и сутулился, будто под великой тяжестью на плечах. Джорно осторожно, но настойчиво, поднял его подбородок, заставляя смотреть в глаза. И видеть заливающую всегда белые щёки нежную вуаль румянца. – Моей мечтой было услышать от тебя что-нибудь такое. Возвышенное. Пафосное. Но услышав, я вдруг понял, что не хочу. Я хочу твоих плохих шуток. Мне на самом деле нравятся твои тупые подкаты. Мне нравишься ты, такой, какой ты есть. И я тоже тебя люблю. Руки Мисты, впиваюшиеся в плечи Джованны почти болезненно, обмякли. И легли на них нежно. Джорно поднялся на носочки, приблизив губы к губам Гвидо. Но остановились в миллиметре. И этот миллиметр преодолел уже Миста, склонив голову чуть ниже и замкнув поцелуй. Гвидо почувствовал, как руки Джованны скрестились за его спиной, прижимая ближе. И послушно прильнул к нему, сжав его стройные ноги между своими бедрами и буквально вжав в стенку. Они начали с мягких, почти неощущаемых, но всё равно заставляющих сердце трепетать ласканий. Но робость первого контакта утонула в нахлынувшей страсти. И, всё же отстранившись и обновив запас воздуха, начали погружение друг в друга с новой силой.             Прикусывая и посасывая мягкость губ, щекочась языками и плавясь в объятиях, они не мелочась вбирали весь вкус их чувства. И не сдерживали себя ни на миг. Потому что знали, что источник неисчерпаем. И отныне и навсегда у них всегда будет доступ к нему. К счастью.

***

– Боже, Аббаккио, наконец-то! Где ты… – облегчённый восклик Бруно прозвучал в ту же секунду, как он распахнул дверь. И оборвался на середине, стоило Буччеллати увидеть белые лилии в белых руках Леоне. Бруно зажал себе рот ладонями. Блики в лазури его глаз задрожали. – Я не знаю, где я был всё это время, – зацепившись за последнюю реплику отрешённо пробормотал Леоне. Захлопнул дверь так, что стены, кажется, затряслись. И позволил говорить дальше своему сердцу, не задумываясь о фигурах речи, последствиях, о том, как будет выглядеть в глазах Буччеллати. Он был так же откровенен, как тем вечером-исповедью. Чтобы потом быть таким, настоящим, всегда. – Я всегда любил тебя, Бруно. Любил, люблю и буду любить. Пока мир не сгорит, пока само слово "любовь" не исчезнет, и даже после, я всё равно буду любить тебя. Если б я только знал, что тебе нужно было это признание, оно прозвучало бы намного раньше. Оно звучало бы ежедневно, ежечасно, ежесекундно. Потому что ты – всё, что у меня есть, и всё, чего я только могу желать. Знаешь, встретив тебя я понял, за что так мучался. Я прожил всю ту херню только чтобы быть награждённым встречей с тобой. Чтобы быть достойным такой награды. И мне похуй, что говорит сопляк-Джованна о том что белые лилии – цветы смерти. А если и так, то пусть это будет смерть одиночества. Моего-твоего одиночества. Вложив в твои руки эти цветы я говорю ему: иди ты нахуй, сволочь. Мы свои чаши горя испили до дна. Пусть теперь они наполняться сладчайшим мёдом. И не на месяц, а навсегда. Будь моим навсегда. Леоне сам не заметил, как на его глазах выступили слёзы. И чёрными дорожками исчертили и так потрёпанный лифтовым пленом макияж. Не заметил и как заплакал Бруно. Как всегда красиво, бесшумно, безупречно. Буччеллати не взял цветов. И только как зачарованный неотрывно смотрел, как они покачивались в воздухе белыми колоколами в дрожащих Аббаккио. И сеяли звенящую давящую тишину. На один из лепестков упала черная капля туши, размытой слезами Леоне. Бруно закусил губу. Его лицо омрачилось. Аббаккио сам прикусил губу до крови. Повисли немые секунды между спуском курка и выстрелом, когда жалеть уже слишком поздно. – Я идиот… – сорвалось с пересохших и потрескавшихся губ Буччеллати, когда он стёр каплю с лепестка. Губы Леоне сжались. – Не говори так, Бруно, – надрывно выдохнул он, сморгнув ещё пару слёз. И улыбнувшись, кивнул, когда Буччеллати потянулся к его щеке, чтобы и с неё попытаться стереть грязь. Буччеллати отдёрнул руку. Виноватое страдание исказило его лицо. Аббаккио сглотнул. Бруно ведь не пришлось пережить пытку в концкамере лифта… А что если Леоне всё понял и сделал не так? Белые цветы первым снегом упали на паркет под его ногами. И вдруг за их с Бруно спинами без приглашения материализовались стенды. Словно не замечая обладателей, прошли сквозь них. И, присев на корточки, лицом к лицу, принялись собирать с пола рассыпанные цветы, путаясь в стеблях и в руках друг друга.             Ладони стендов будто намагниченные постоянно соприкасались тыльными сторонами. И задерживались на этих моментах так явно, что закрадывались сомнения в случайности этих касаний. И подтверждались каждый раз, когда Moody Blues или Sticky Fingers всё же отваживались бросить друг на друга взгляд. Собрав цветы, они ушли вглубь комнаты. Бруно и Леоне одновременно повернулись на них, именно в тот момент, когда они глядя друг на друга, сгорая одновременно от смущения и желания, собрали две половины букета в руках воедино. И, отложив цветы на стоящий рядом стол, отчаянно бросились друг другу в объятия. Секунда для осознания произошедшего – и то ли Бруно бросился на шею Леоне, то ли Леоне прижал его к своей груди. Ясно было одно: они стиснули друг друга так крепко, словно хотели слиться воедино. – Леоне… я должен был... понять… столько раз… я должен был решиться… – задыхаясь, зашептал Буччеллати, прижавшись щекой к груди Аббаккио, щекоча её волосами. Он впервые назвал его по имени. И по телу Леоне прошла волна сладкой дрожи. Он робко коснулся его дрожащих плеч. И несмело принялся гладить, вырвав судорожный вздох. – Ничего ты не должен, Бруно. Кроме того, чтобы быть счастливым, – упокаивающе тихо произнёс Аббаккио. Он чувствовал, как Буччеллати впивался в складки его пальто, словно боясь, что его у него отнимут. Как нежность боролось в нём с этим страхом, и иногда превозмогала, заставляя отпустить и ласково погладить. Как вздрагивало тело Бруно, сдерживая всхлипы внутри. Как, открываясь ему, он всё равно сдерживал себя. Леоне почувствовал странное чувство вины, за то, что сам выл в его плечо белугой. А он при нём даже расплакаться толком не может, хотя у него горечи, которую нужно выреветь, намного больше. – Прошу, не надо сдерживаться. Не сейчас. Плачь, Бруно. Поплачь, – жалобно, сам чуть не плача, попросил Аббаккио. И всё-таки решился погладить его по голове, нежно оцарапав ногтями кожу. Бруно всхлипнул от спустившейся по телу дрожи. И слёзы полились на грудь Леоне, противно, но как никогда желанно холодя кожу. Аббаккио обнял его крепче. Крепче чем когда-либо, не боясь, а наоборот желая, чтобы стук влюбленного сердца в ребрах был услышан. И Бруно послушно прильнул к нему, разделяя это желание чувствовать друг друга каждой клеточкой тела. Чувствовать, что они вместе. Единое целое. – Со мной тебе не нужно быть капо Буччеллати. Ты можешь быть просто Бруно. Всегда мог, – прошептал отнявшимся голосом Леоне. Пальцы Бруно запутались где-то в его волосах, на затылке, склоняя голову. И Аббаккио склонился, столкнувшись подбородком с влажным покрасневшим носом Буччеллати. – Я не умею быть просто Бруно, – грустно произнёс он. Но в сломанном голосе зазвенело счастье. – Значит будь капо Буччеллати. Мне не важно кто, – важно, что ты, – не задумываясь ответил Леоне. Поморщился от того, как странно это прозвучало, и хотел было исправиться. Но Бруно мало того, что понял его, ещё и улыбнулся. Лучезарно, откровенно, искренне. Той улыбкой, ради которой Аббаккио жил. Поддавшись какому-то общему порыву, они вновь взглянули на свои стенды. Как раз в тот момент, чтобы увидеть, как Sticky Fingers перешёл от созерцания своей любви к её ублажению. Со страстной решительностью он принялась осыпать Moody Blues поцелуями. И словно пьянея от этого с каждой секундой всё непристойнее исцеловывал своего возлюбленного, не стесняясь, а скорее даже нарочно задевая динамики и таймер посреди лба, заменявшие тому черты лица. Особенно нежно-зеленая панель, цифры на которой застыли на несколько минут назад, запечатав минуту признания, волновала стенд Буччеллати. Потому стекло было всё в следах губ и подтёках липкой слюны, тянущейся за губами Sticky Fingers, стоило тому отстраниться. Moody Blues извивался в его объятиях, тяготясь щекоткой ласк, но всё равно подставляясь. И нежно гладил стенд Бруно по спине, по лопаткам, которые явно были сложенными крыльями, а не просто костями. Но когда Sticky Fingers перешёл на шею и оголенную серебристую грудь, терпение Мооdy Blues лопнуло. И вывернувшись из-под белых, мягких и обжигающих, как снег, губ, он поцеловал их. На самом деле приложил к ним лиловую ладонь, скользнув парой пальцев внутрь рта, играясь с языком, а остальными гладя по губам. Но не назвать это поцелуем было нельзя. Как и их обладателям не пришлось долго наблюдать. Ведь ощущения стендов передавались им. А чувствовать поцелуй не чувствуя любимых губ на своих было той ещё пыткой. Бруно поднялся на цыпочки. И, проложив дорожку слюны по взволнованно напрягшейся шее Аббаккио, увлек того в поцелуй. И хотя помада Аббаккио была отвратительной на вкус, пересохшие губы Бруно сухими, как наждак, а соль слёз забивалась в трещины на них и жгла огнём, для них этот поцелуй был прекрасным. Пожалуй, даже идеальным. Как и суть их отношений: очарование в не пытающихся быть скрытыми несовершенствах. Отстраняясь, Леоне не сдержал себя в порыве прикусить губу Бруно. Но и Буччеллати скромничать не стал, настойчиво втолкнув её между губ Аббаккио. И толком не закончив первый, они перешли ко второму поцелую. Против ни один из них, очевидно, не был. Они понимали: это оно, это счастье. Где-то в глубине души они знали его ещё не познав. И потому ничто прежде не заставляло их души испытывать этот экстаз. Для них не было счастья другого, кроме как разделенного на двоих. А горя или радости уже не так важно. Спалив в поцелуе своей страстью даже больше воздуха, чем вмещали их лёгкие, как прожжённые шлюхи или голодные до познания друг друга девственники, уже успев залезать руками под одежду, гладя кожу кончиками пальцев, как бы продолжая и рассеивая поцелуй по всему телу, обретшие друг друга заново, влюблённые отстранились. Заглянули друг другу в глаза – и рассмеялись. Просто от того, насколько было хорошо. Глядя на замутнённые следом его помады губы Буччеллати, выглядящие непривычно, но явно красиво, Леоне чувствовал какое-то особое гордое удовлетворение. Она вспыхнуло в его глазах ярко-желтым тёплым светом. И Бруно понял, что всё это время ошибался. И глаза Аббаккио, лавандовымй туман над солнечным огнём в их зрачках были не закатом, а рассветом. Их рассветом.

***

Фуго сам не знал, что заставило его в самом конце коридора обернуться. Обернуться именно в тот момент, когда Леоне, прижав к сердцу лилии, нажал на ручку их с Бруно комнаты. Когда Джорно поднял опущенное лицо Мисты, коснувшись подбородка, так ласково, что дальнейшие объяснения были не нужны. И вдруг почувствовал облегчение. Как что-то в груди, что давно сжалось и не разжималось, не давая вздохнуть полной грудью, всё-таки освободилось. И почему-то ему вдруг захотелось писать. Написать очерк или целый рассказ об этом бесконечно символичном, хотя и вполне будничном событии. О том, как сломавшийся лифт починил столько сломанных судеб. О том, что любовь есть.
Примечания:
P. S. Те самые песни, которые слушал Леоне:
Surfacing – Slipknot
Desert Rose – Sting
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты