Серебряное кольцо

Джен
PG-13
Закончен
1
Размер:
Мини, 9 страниц, 1 часть
Описание:
Наши дома стоят рядом и рядом настолько, насколько стыдно признавать то, что за эти четыре года я ни разу к вам не пришел сам по себе, без кого-то третьего, без приглашения. Я не разу не пришел к вам только для того, чтобы спросить, как у вас дела, ну, а вы, собственно, не настаивали. Не настаивали вы, к слову, почти во всем, и еще два года назад мне казалось, что все это – свобода, но лишь недавно, может полгода назад понял, что равнодушие.
Примечания автора:
Рассказ входит в сборник «Задворки Петербурга»
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
1 Нравится 0 Отзывы 1 В сборник Скачать
Настройки текста
      Свет только начинал падать на землю.       Я сидел напротив окна, за столом. Кольцо прыгало с пальца на палец, и я, мысленно хмыкнув снял его, отложив в сторону. Кольцо было железным, вряд ли серебряным, а камушек в нем — стеклышком. Я, тихонько выдохнув, откинулся на спинку стула, поднимая голову, смерив грязный потолок подозрительным взглядом. Взглядом таким, каким смотрят люди, абсолютно уверенные, что сами ни в чем не виноваты. Не могу конечно, сказать, что считал себя невиновным, но виновным в самой меньшей степени.       «Я одна виновата» — вспыхнуло в голове, заставив уронить взгляд на окно.       Наши дома стоят рядом и рядом настолько, насколько стыдно признавать то, что за эти четыре года я ни разу к вам не пришел сам по себе, без кого-то третьего, без приглашения. Я не разу не пришел к вам только для того, чтобы спросить, как у вас дела, ну, а вы, собственно, не настаивали. Не настаивали вы, к слову, почти во всем, и еще два года назад мне казалось, что все это — свобода, но лишь недавно, может полгода назад понял, что равнодушие. Дернувшись, я, едва не упав со стула, уставился в окно. Нет, не вы, снова обознался. Бедное, злополучное мной же самим окно выходило на дорогу, по которой вы всегда ходили.       В тот вечер, непременно холодный — почему «непременно»? Такое ощущение будто еще не происходило — ты стояла напротив и смотрела куда угодно, хоть на шляпу прохожего, случайно толкнувшего меня, но не на меня. Я же, обратно, пытался перехватить твой взгляд, или просто заглянуть в лицо. Ты беспрестанно крутила кольцо на пальце, то пряча руки за спину, то прижимая их ко лбу. Тогда, кажется, ты слегла с лихорадкой.       «Я — нет, я… Я, простите, не вас ждала, вы поверьте мне хоть последний раз, самый великодушный человек, которого я знаю, вы добры, учтивы, я никогда не устану говорить о вас как о благородном, но…» — лениво перетекла мысль, не вызвав ничего кроме минуты бездыханности.       Ты тогда покраснела, законфузилась, не зная, как закончить и вдруг, собрав слова в короткое предложение, выдала, уже без стеснений, словно вся вина на мне одном и словно я высосал любовь из пальца.       «Он обещал весной приехать — он приехал, я вас обоих люблю, но люблю по-разному, пожалуйста, не печальтесь, приходите ко мне, когда захотите, сестра моя рада вам будет, — ты, мгновенно растеряв былую решительность, всхлипнула — Простите»       Не успел я ничего сказать, сказать что-нибудь до ужаса банальное, например, что извиняться совсем не стоит, как ты кинулась вперед и обвив своими холодными руками мою шею, тут же отступила, и всучив кольцо, которое сняла, видимо, пока делала те два шага, убежала.       Колечко снова очутилось в руке, и я поднес его к окну. Камушек — стеклышко, поправил я себя — не сверкало, как его не разверни. Глаза мои слипались и пусть я до последнего убеждал себя, что люди, не спавшие четвертый день не умирали, кажется, уснул.       Проснулся я от того, что кто-то назойливо, как муха, летавшая по комнате, барабанил по двери, похоже, желая ее вынести. — Аркадий! Открывай! — Спит, наверно, — расслышал он тихое. — Да полдень через, — голос за дверью оборвался, и спустя секунду зазвучал опять. — Через четверть часа, сколько можно спать.       Не вопрос и даже не похож на него и я, сунув кольцо в карман поднялся со стула и на трясущихся ногах подошел к двери, снимая цепочку. В комнату, подобно вихрю влетел Николай, тот самый, кто ломал мне дверь и махнув рукой женщине, так кстати показавшей ему квартиру, прикрыв дверь, заговорил: — В самом деле, что ли спал? Прости, не знал.       Я, прикоснувшись ладонью к глазам, заглянул ему за спину — цепочка на месте. Перехватив мой взгляд он, сделав несколько шагов, продолжил: — Я, брат, просто так, — нескладно и по-своему начал Николай. — Ты не серчай и не смотри так на меня.       Напротив, я только выше поднял глаза. Он, взглянув в ответ, пристроился у окна. Рассмотрев меня, затем стол все такой же потертый и такой же пустой, шумно вздохнул, поджимая тонкие губы. На нем было темное платье, фуражка поверх русых взлохмаченных волос. Глядел он на меня по-прежнему, как всегда, как смотрят на людей, которым до капли доверяли. Так, будто эти «кто-то» оплошались. Я выжидательно кивнул. — Ко мне Лизавета Петровна сегодня приходила. Спрашивала тебя. — Лизавета Петровна? — уточнив я, выдвинув стул и указал на него Николаю. — И почему же спрашивала? — Найти тебя нигде не может, поэтому и спрашивает, не уехал ли ты, не заболел. — Передай ей, что может сегодня прийти.       Николай сделал какой-то странный закрученный жест, будто бы выученный, и на стул не сел. — Ты если болен — лечись. Я ей объясню, она девушка умная, поймет.       И потом, на секунду замолчав, обдумывая вопрос, произнес: — Заболел ли ты случаем?       Николай знал меня три года, и потому прекрасно понимал, что стоит ему только замолчать, как из комнаты сразу же вылетит. Я опустился на стул сам, мысленно молясь, чтобы кольцо — серебряное к слову, не железное — которое я так необдуманно сунул в карман не выпало с звонким стуком на пол. — С чего такие мысли?       Тот поморщился. — Ты себя хоть в зеркало видел? Посмотришь — так и покажется, что и умер.       Ответа не последовало и Николай, постояв еще несколько минут, пожелав здоровья, вышел за дверь, напомнив, что Лизавета придет после четырех. Я медленно перевел глаза на узкую кровать, стоявшую напротив окна, выдохнул и положил голову на стол, поверх бумаг, написанных прямым почерком той самой Лизаветы Петровны, которые так и не проверил.       Пыль лениво летала из угла в угол, то поднимаясь, то снова оседая на пол.       Небо было серое-серое, солнца почти не было видно. Поднявшись я приоткрыл дверь, сняв цепочку и вернувшись за стол, поднес к лицу листки, вчитываясь в строки, совершенно не улавливая суть того, что неделю назад девушка писала под мою диктовку. Ошибок, кроме незначительных почти не было, и поправив несколько букв, дорисовав их, перешел к следующему.       Только я закончил, как в дверь постучались, но уже тихо и едва слышно. Я повернул голову, встал, говоря: — Открыто, проходите.       Скрипнули половицы и на пороге в робении застыла Лизавета Петровна, держа в руках свою коричневую шляпку. У нее были под цвет ее платью карие глаза, бледное круглое личико, и волнистые темные почти черные волосы, по ее обыкновению заплетенные в тугую косу. — Аркадий Дмитриевич, — девушка чуть обернувшись прикрыла дверь и сделав непонятное движение головой, видно имитирующий поклон, вовсе не требующийся, прошла дальше. — Я принесла бумагу, как вы и просили. — Проходите, — голос у меня был хриплый и я, кашлянув в ладонь, прибавил. — Присаживайтесь.       Лизавета Петровна послушно села, положила шляпку себе на колени, и спрятав под ней руки, замерла, готовясь слушать. Я вытащил один листок и положив пред ней пальцем указал на ошибки. Она покраснела, уши ее поалели.       Лизавета Петровна что-то неразборчиво пробормотала на французском, и подняв на меня глаза, уже громче сказала, иногда запинаясь, задумываясь. — Désolé, Arkady Dmitrievich, ça n’arrivera plus. — Не шипите так, и не «плас», а «пли».       Девушка два раза кивнула, вытащила из узелка, который видимо все время держала за спиной, сложенный листок и распрямив его, вопросительно взглянула на меня. Я обвел рукой стол, отвечая: — Перо и чернила в вашем распоряжении.       Лизавета Петровна спешно потянула подрагивающую ладонь к перу и обмакнув то, занесла над бумагой. Подумав, я отошел от стола и неслышно расхаживая по небольшой серой комнате, принялся говорить.       Когда я закончил, когда Лизавета зевнула пятый раз, и когда на улице уже потемнело, я, оглядев то, что она написала, предложил проводить ее до дома. Насколько мне было известно, жила она в чуть ли не в двух верстах отсюда. — Не примите за неблагодарность, я очень вам признательна, но, если у вас дела не хочу вас от них отвлекать. — Я вас провожу, — настоял я на своем. — Не переживайте, мне все равно в ту же сторону. Спустя пару минут мы вышли на улицу.       Шли мы долго. Лизавета Петровна пыталась не запинаться, но камни, словно ей на зло попадались под ее туфли слишком часто. Когда мы дошли до ее дома потемнело окончательно, ветер похолодел и она, попрощавшись, скрылась во дворе. Я, передернув плечами развернулся на каблуках и перейдя улицу, направился в совершенно другую сторону — к сестре, просившей заглянуть к ней вечером.       Дойдя до дома, я поднял голову и найдя взглядом окно сестры и разглядев в нем знакомый силуэт, скользнул внутрь и поднявшись на третий этаж постучал, заранее зная, что дверь не заперта. На пороге появилась низкая фигура девушки, и та, прищурившись, нахмурилась: — Брат, неужели дел у тебя столько, что даже к сестре родной на чай приходишь только на шестой день после приглашения? — Как отец?       Даша, сестра, нахмурилась пуще прежнего, но отступила назад, пропустив меня в квартиру.  — Хорошо, — уронила она, неожиданно растерявшись. — Все также печется, что я еще не замужняя.       На ней было ее серого цвета платье, фиолетовый платок, накинутый на плечи, который она все время одергивала. Русые по талию волосы были перевязаны простым шнурком, смотрела она на меня своим прямым взглядом. Потом Даша, вдруг опомнившись показала мне на стол, а сама высунулась в дверной проем, крикнув: — Марфа, принеси нам чаю, пожалуйста!       Сестра повернулась ко мне и поймав мой заинтересованный взгляд, проговорила: — Ты, верно, ждешь от меня какого-то вопроса, может тему, которую я не понимаю, — Даша говорила четко разборчиво, не проглатывая ни звука. — Но нет. Хотя, тебя ли мне обманывать?       Она, видно, ждала, что я кивну, скажу что-нибудь, но я молчал. Сестра хотела продолжить свой монолог как после короткого стука дверь открылась — женщина с зеленоватым лицом поставила поднос с двумя чашками. Даша благодарно что-то прошептала ей, и когда мы остались наедине, вернулась к разговору. — И правда. Есть тема, которую я, к своему сожалению, и к сожалению нашего отца, понять не могу. — Если ты про то, что я не могу как следует содержать тебя… — Нет, — твердо отрезала Даша. — Отец хочет, чтобы ты брал больше за свои уроки.       Я про себя рассмеялся. — Даша, тогда ко мне перестанут ходить люди.       Сестра хотела что-то сказать, но ничего не придумав, опустила голубые глаза. — Это все?       Что-то странное пронеслось по ее лицу, и через секунду Даша, осторожно вздохнув, подбородком показала на одну из чашек. — Посиди со мной хоть немного. Au diable la précipitation.       Усмехнувшись, я таки отпил из чашки.       Я не помнил сколько прошло времени — часов у Даши не было, но то, что полночь давно минула я знал наверняка. — Пора мне, — я поглядел на сестру, загрустившую и поцеловав ей руку, пошел к двери.       Даша вскинулась, перепугавшись. Она побледнела, коротко посмотрела на окно, и вышла вслед за мной. Платок, кажущийся в такой темноте черным, сполз совсем, волочась по пыльному полу. Я надел шляпу, поправил рукава пальто и уже собирался выйти, как Даша, опомнившись, остановила меня вопросом: — Могу ли я к тебе прийти завтра? — Завтра, наверно, дождь будет. Не ходи. Сиди дома. — Мне приходить только тогда, когда нет дождя? — немного улыбнувшись уточнила она с самым серьезным и сосредоточенным лицом. — Et plus jamais? — Никогда.       Я не совсем помнил, как спустился по лестнице, как вышел во двор, и как дошел до собственного, но на следующее утро проснулся у себя, однако уже не за столом — на кровати.       Так потянулись мои дни в спокойном уединение, которое Николай грубо обзывал «одиночеством». Лизавета Петровна заходила ко мне каждые два дня, и спустя еще неделю занятий с порога здоровалась со мной на французском, правильно, без запинаний и без раздумий. Но сегодня она почему-то заговорила по-русски. — Добрый день, Аркадий Дмитриевич, — произнесла она, по привычке переминаясь с ноги на ногу. — Позвольте представить вам Евдокию Степановну, весьма начитанную и умную дочь отставного офицера.       Из ее спины показалась, видно, сама Евдокия Степановна. Это была невысокая девушка с черными волосами, смугловатым худым лицом, и серыми глазами, смотрящим только в пол, пока Лизавета Петровна легонько не подтолкнула ее, застывшую в дверях. Тогда она подняла на меня взгляд и сцепив руки за спиной, помяв платье такое же серое, отошла чуть в сторону, позволяя Лизавете обогнуть ее и подойти ко мне, чтобы показать бумагу, которую мы с ней писали два дня назад. Я, довольно кивнув, взглянул на Лизавету Петровну, дожидаясь объяснений. — Евдокия Степановна приходила ко мне три дня назад тому и просила помочь ей доучить французский, который она, простите за подробности, перестала учить после отставки ее отца. Я как крайне обязанная вам, предложила ей вас.       Она, договорив умолкла, тихо дыша, похрипывая.       Я подождал секунду, повернул голову к Евдокии Степановне, поговорил с ней, спросил, как давно перестала учить, и не подумав сказал ей, что она может приходить вместе с Лизаветой Петровной. Пока они писали, я то и дело кидал встревоженный взгляд на окно. Капли дождя громко стучали по стеклу, к слову, постоянно отвлекая девушек, и я, зная сестру, надеялся, что она все-таки не выйдет под дождь.       Они закончили, ушли. Сестра — слава богам! — не пришла, не пришел и Николай хотя тогда, когда еще пожаловал в мою комнату утром обещал зайти.       В один из дней он вдруг заявился. — Идем, — говорил он пока я, сидя на стуле, осматривал его непредвзятым, но таким же пустым взглядом. — Собирайся, и по приличнее что-нибудь надень. — Куда это? — устало проговорил я, но сам мысленно нахмурился: только утро, а сил уже нет. — В гости к Синицыным, — ответил он без промедлений.       Фамилия была определенно знакомая, я немного сощурился, подняв голову на Николая. — Ходит к тебе день через день, а ты, свинья этакая, фамилию запомнить не можешь, — с не наигранной досадой вздохнул он. — К Евдокии Павловне.       Николай подошел ко мне, видно, собирался рывком поставить на ноги и самостоятельно вытолкать на улицу, но задумавшись, замер в какой-то нелепой и странной позе. — Степановне, — поправил он себя.       Он еще пару минут смотрел на меня, и я еще раз отметил про себя его терпеливость и упрямость. Потом сел на кровать, похлопал себя по коленям, после встал, заходил по комнате, а увидев меня все по-прежнему сидящего возле бумаг, недовольно всплеснул руками:  — Хватит сидеть! Скоро с этим стулом срастешься, а на улицу нос так и не высунешь!       Спустя четверть часа мы уже шли по одной из улиц. Я молчаливо, не говоря сверил его глазами, идущего впереди. Он — я был абсолютно уверен — этот взгляд прекрасно чувствовал, но ничего не предпринимал, чтобы эти гляделки остановить. Хотя в другой бы день он бы обязательно круто развернулся ко мне, спросил, не хочу ли я что-нибудь у него спросить.       Водная рябь реки ярко блеснула на солнце. Я помотал головой, склонил ее еще ниже, пытаясь не идти слишком быстро. — Зачем нам к Синицыным? — вяло спросил я, поравнявшись с ним.       Николая вопрос обрадовал — он лукаво улыбнулся. — Я, когда возвращался домой после гостей одного моего приятеля, хорошего приятеля, кстати, но не в этом дела суть, — говорил он, кашлянув в воротник. — Встретил на улице соседней этой Евдокию Степановну, но я тогда, разумеется имя ее не знал — это она мне потом сама сказала. Она как говорила, тоже шла домой, так за ней — ты только представь! — по пятам шел полный господин, накручивая свои седые усы. Евдокия Степановна призналась, что шел он за ней с того поворота, — остановился и пальцем указал куда-то за дома. — Я-то ее в другой двор завел, через пять минут в следующий, и полного господина мы больше не видели. И пока плутали мы по дворам и улицам, она призналась, что шла она видите ли от Аркадия Дмитриевича, молодого человека, который учит ее языку.       Я тихонько хмыкнул. Лизавета, кажется, называла ее фамилию. Рассказ Николая, видимо на этом и кончился, но через десяток шагов он продолжил: — Евдокия Степановна поблагодарила и пригласила на чай, — коротко заключил он. — Меня это приглашение не касалось, не будет ли невежеством приходить мне к ней, при этом ни разу не предупредив о возможном визите? — Так я сразу про тебя той ночью и уточнил. Она как мне показалось, даже рада была.       Он неожиданно ускорил шаг, завернул за угол. Я поспешил тоже. Поднялись к Синицыным на пятый этаж. Открыла нам сама Евдокия Степановна. Она заморгала, в неком недоумении посмотрела на Николая, через секунду на меня, и потеснившись, пропустила внутрь.       На ней было темное платье, похоже ее единственное. Ее серые глаза, невероятно блеклые осмотрели меня, и только когда мы ушли к ней на кухню, она сбито заговорила: — Спасибо что пришли, я вам безмерно благодарна, — шептала девушка, оперевшись руками о стол. — Вот только к чаю у меня ничего нет.       Для нее это было проблемой и именно отсутствия этого «чего-нибудь к чаю» волновало ее больше всего. — Я, право, Евдокия Степановна уже поведал Аркадию историю нашего знакомства и уже взял с него слово провожать вас до дома, раз заканчивает вас учить он уже в такую темноту.       Евдокия Степановна безропотно поверила, а я поворошил в памяти наш разговор, подумав, что никакого слова он с меня не брал. — Это некая благодарность вам за помощь, — тараторила она, расставляя чашки, наливая чай. — И вам, Аркадий Дмитриевич тоже, — захлопала Евдокия Степановна глазами.       Беседа в целом как-то не клеилась после неожиданного ухода Николая и допив вежливо предложенную второю чашку чая, поблагодарив, собирался уйти. Евдокия Степановна еще долго извинялась и уже хотела кинуться стряпать, но я поднялся из-за стола, и она, как обычно широко раскрыв глаза, бросилась ко мне. — Аркадий Дмитриевич, простите, что только сейчас предупреждаю вас, но послезавтра прийти к вам у меня увы не получится. Могу ли я вас спросить? Могу ли я, — повторилась она, кажется, совсем не замечая повтора. — Прийти к вам завтра?       Я кивнул, сказал, что может заявиться ко мне завтра после полудня, ушел.       На следующее день, после полудня она не пришла. Собравшись я пришёл к ней и застал её в лихорадке. — Я приду завтра, обещаю, — прошептала она, я опустился к ней на кровать и поцеловав её горячую руку, сильно дрожащую, перебил: — Вылечитесь сначала, милая Евдокия Степановна.       Дома меня ждала возмущенная моим отсутствием Даша, которая передав слова отца о вечернем чае в грядущую субботу, тут же ушла.       Следующим днем, но уже не после полудня, а с рассветом явилась Евдокия Степановна, уже полностью здоровая, с румянцем на щеках. Мы позанимались, она что-то долго рассказывала мне на французском, и закончив уже вечером — странно, вот же только день начинался! — я, следуя тому выдуманному слову Николая, вышел с ней на улицу. — Аркадий Дмитриевич, хочу вас ещё раз от всей души моей поблагодарить вас, — сказала она мне, когда стояла, покачиваясь на каблуках перед дверью.       Кольцо теперь лежало в нижнем ящике стола, под книгой. Я же словил себя на мысли, что просыпаясь, начинаю день с вопроса «Как там Евдокия Степановна?»       Последние несколько дней, в каждый из которых приходила девушка, стояла невероятно ясная погода. — А у вас есть братья или сестры? — спросила она поздно вечером.       Мы шли с ней по улице, я сцепив руки за спиной, поглядывая на нее, а она, сдержанно улыбаясь крутилась из сторону в сторону, словно ребёнок ребячась. — Младшая сестра, — ответил я. — Правда? У меня тоже. И тоже младшая.       Евдокия Степановна неожиданно остановилась, закрыла лицо руками и быстро замотала головой.       Весна затем кончилась, началось лето и ночью было уже совсем светло. Уроки давно прекратились, но она все приходила, а на вопросы, которые, кстати, исчезли на третий день, что-то невнятно бормотала. — Вы просто очень приятный человек, — произносила она всякий раз, когда мы в тишине шли до её двора.       И в один из дней, когда я собирался выкинуть кольцо в реку, и уже стоял в дверях, ища шляпу, прибежала Евдокия Степановна, вся красная и задыхающаяся. Я хотел было сказать, что выбегать под дождь — было опрометчиво, как она, кажется, действительно, не замечая капель воды, стекающих ей в рот, выдала, смотря на меня своими широко распахнутыми глазами. — Это ничего, ничего, Аркадий Дмитриевич, это совсем не важно, совсем, так мелочно! Le non-sens est un non-sens! Я люблю дождь, и ясную погоду, и вас тоже, тоже люблю.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты