дом там, где горит твое сердце.

Слэш
PG-13
Закончен
110
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
Мини, 18 страниц, 1 часть
Описание:
Итадори не может уснуть, и Фушигуро едет его спасать.
Примечания автора:
все еще борюсь с последствиями райтблока. если хотите сообщить о косяках и провисаниях, с радостью вас послушаю. только высказывайтесь объективно и вежливо, пожалуйста.
пб включена, если есть ошибки и опечатки, не стесняйтесь тыкать в меня палочкой.

авторские хэдканоны. чуть-чуть нецензурной лексики. христа ради простите.
отрицаю последнюю арку в манге. не слышу, не вижу, не говорю.
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
110 Нравится 12 Отзывы 21 В сборник Скачать
Настройки текста
Он прикидывает, сколько у него сейчас есть: по подсчетам, туда-обратно хватает. Примерно получается тридцать тысяч йен только на билеты. Ну и цены нынче. По карману ощутимо не бьют, конечно, но покусываются неприятно. И когда так подскочить успели? Мегуми позволяет себе недолгое ворчание, точно ему пошел восьмой десяток, а не стукнуло недавно восемнадцать. Спортивную сумку приходится чинить вручную, на поиски новой и рабочей у него не остается времени. Замок стал совсем расхлябанный, молния то и дело жадно распахивает темно-алый зев своей пасти, заодно прихватывая кожу на загрубевших пальцах. Он раздраженно цыкает, слизывая маленькую каплю выступившей крови. Все как будто на дыбы встает против него: за окном хлещет и свищет, протяжным, неупокоенным проклятьем воет. Люди беспокойными муравьями мечутся по улицам, в поисках надежного укрытия. Только куда здесь. Внутри снова поднимается трусливое и напуганное, шепчется: а может, ну его? может не надо? На какое-то мгновение Мегуми и правда кажется: не надо. Он слишком близко приближается к тому, чтобы пнуть гадкую сумку, оттолкнуть ее подальше, в самый темный угол, чтоб не мозолила глаза призывно. Чтоб не манила и не зазывала. Я все еще тут. Я никуда не делась. Черт с ними, с билетами. Еще не поздно сдать. Не поздно повернуть обратно. Точка стыдного невозврата не пройдена. Не мчится, не несется вперед. Можно сделать шаг назад. Правда-правда. Никто не заметит. Никто не узнает. Никто не засмеет. Оно останется только с ним. Это слабое, жалкое мгновение, которое забыть бы. Вычеркнуть навсегда из памяти. Мегуми не вычеркивает. Брови только хмуро сводит, да пальцами досадливо отмахивается, будто это поможет отогнать глупое человеческое сердце. В повседневной жизни так не получается — по щелчку пальцев переключиться. Прогнать ненужное, а яростное — обнажить тонкой сталью. Обратить гнев в быструю и податливую шикигами. Ему, черт возьми, всего восемнадцать, и в детстве некому было учить его, как справляться, когда внутри все клокочет, скручивает и ошпаривает. Не научили. Вот сейчас и сжимай зубы. Дыши. Носом — глубокий выдох, и выпусти через рот — тусклое и скользкое. Раз по-нормальному не умеешь. Щелкают шестеренки, в голове шелестит тихий смех Цумики: — Приумножай не страх, но любовь. Это помогает, как и всегда, собраться. Разложить мысли по полочкам, а вещи — по нужным отсекам. Зубную щетку и расческу в боковой карман. Несколько пар футболок, штаны домашние, потрепанные и с истертыми коленями, джинсы поприличней — в самый большой отдел. Мегуми недолго мнет мягкую ткань свитшота. Разглаживает складки, потом аккуратно складывает сверху. Амулеты решает не брать. Если что, можно и на месте сообразить. Если вдруг случится непредвиденная херь. Когда щелкает дверной замок, отсекая мягкий полумрак квартирки, внутри снова вопит и голосит. Что ты делаешь. Ты там не нужен. Сказано же было — все в порядке. К чему вся эта спешка и нервозность. Что. Ты. Делаешь. Еще не поз- Мегуми не позволяет себе додумать дальше. Сжимает ладонь в кулак. Давит-давит. И трусливый голосок затихает, боязливо отползает вглубь. Секрет прост. Если не можешь быстро переключаться в обыденности и затишье, представь, что ты снова на войне. Представь, как хрустят кости, и льется полноводной рекой багряное. Поставь на кон жизнь. Не свою — ей Мегуми не дорожит вовсе. Если оборвется, то так тому и быть. Он готов к этому уже слишком давно. Поставь драгоценную и важную — чужую. За которую будешь цепляться и спасать-спасать. Гребаный синдром спасателя. Гребаный Итадори Юджи. Этим вещям нельзя объединяться, но каждый раз, каждый чертов раз они сталкиваются и сплющиваются вместе. И Мегуми теряет способность мыслить здраво и отрешенно. Очень смешная шутка, обхохотаться можно. Мегуми хочет взглянуть на небесах в лицо тому, кто проектировал и собирал, выкраивал, подстраивал ладные детали внутри. Он хочет ударить этого шутника в лицо. До разбитого хряща, до брызнувшей крови и сломанного лица. Если наверху и есть кто, кто сталкивает людей лбами, тянет друг другу и с интересом наблюдает — а что будет, как поведут себя забавные муравьишки — Мегуми понимает, что убил бы. Потому что ни черта это не смешно. Ему уж точно. У него все сводит под ребрами, тянет тоскливо и ноет-ноет-ноет постоянно. Дождь и правда стоит сплошной стеной. Ни зги не видно. Капюшон быстро пропитывается дождевой влагой. По шее, под футболку скользят торопливые дорожки. Он поводит плечами. Переминается с ноги на ногу, случайно наступая в лужу. Чертыхается. Открывает лайн. В чатах лениво переругиваются старшие. Кугисаки в личку прислала фото нежных женских рук с вопросительным знаком и лаконичным «какой?». Мегуми отстукивает замерзающими пальцами по влажному экрану: Никакой. Я не твоя подружка. Он стоит еще минут пять, рукавом куртки постоянно стирая крупные капли с телефона. Пялиться в экран — это совсем неплохо. Никаких мыслей в голове. Только фоновый шум. Мимо проезжают машины, но ни одна с нужным номером и яркой шашкой таксиста. Телефон в руке вибрирует яростно. Мегуми еще не успел даже глянуть, но чувствует — это пришел ответ от проблемной лучшей, мать ее, подруги. Кугисаки и правда отвечает. Присылает сначала окровавленный молоток с какой-то застрявшей хренью. Мегуми не уверен, что хочет знать. Потом приходит еще несколько сообщений, будто сквозь зубы отчеканенные. какой помни что от ответа зависит твоя жизнь Ого. Это уже точно похоже на угрозу. Мегуми на всякий случай внимательно вглядывается в разноцветные ногти. Но все равно ни черта в этом не понимает. Почему из всех людей она решила донимать этими женскими штучками именно его? Он что, так похож на человека, который разбирается в маникюре? Наугад тыкает. Может и пронесет. Он везучий. Четвертый. И не смей меня больше о таком спрашивать. Когда приезжает такси, Мегуми с облегчением выдыхает. В салон он вваливается неуклюже и топорно. В кроссовках безбожно хлюпает и чавкает. Старенький, лысеющий японец смотрит на него неодобрительно, в его глазах так и читается: ну что за безалаберная молодежь нынче пошла, никакого от них толку. Мегуми мысленно соглашается. Действительно. Безалаберно и пусто в голове. До выжженной вересковой пустоши. Они только трогаются, когда Кугисаки присылает радостный эмодзи с выставленными губками, напрашивающимися на поцелуй. Но, конечно, следом она прибивает неумолимо-обвинительное: так бы сразу и сказал. че выкобениваться захотела и написала да нах ты мне нужен. обезьяна не отвечает, а маки спит. это была единоразовая акция не ссы Его окружают люди с эмоциональным диапазоном колибри. Настроения у них, как у конькобежцев — слишком быстро, резко, опасно заносит на поворотах. Слишком изменчиво. Мегуми привык, но иногда чувствует, что не поспевает за всеми этими переменами. Обезьяна — так она может только про одного человека. И с такой укорительной ноткой — только когда обижается. У них же «каникулы» — от одной только мысли у Мегуми чуть зубы не сводит — Итадори должен пялиться в телик с телефоном под боком. Он должен отвечать быстро. Эта мысль могла бы снова взбаламутить речную воду, поднять песочные сомнения со дна. Но Мегуми иррационально успокаивается. Он делает все правильно. И он во всем разберется. Остальное не имеет значения.

***

Годжо так и лыбится, еще чуть-чуть и лицо треснет. По швам разойдется. Он весь сочится неприкрытым довольством, когда видит их непонимающие взгляды. Но все равно повторяет, отвратительно растягивая гласные: — Ка-ни-ку-лы. За весь первый год обучения у них ни разу не было пресловутых каникул, в общепринятом смысле этого слова. Как у нормальных школьников — точно уж нет. Слишком много теории, слишком много часов на практику в неделю. И потом — миссии-миссии. Бесконечные и долгие. Не заканчивающиеся. Мегуми тут же вставляет: — У нас не бывает каникул. Итадори согласно кивает. Тайяки крошится ему на ворот, красная паста мазнула по уголку губ, и тут же сноровисто слизывается быстрым языком. Мегуми ловит краем глаза это движение, самым краешком, но все равно замирает. — А вам повезло! На ваш поток выпала Церемония очищения. — Чево? — Итадори даже не спешит проглотить, так и спрашивает с набитым ртом, и тут же ожидаемо давится. Заходится захлебывающимся сухим кашлем. Кугисаки, даже не глядя, бьет его по спине. Звук выходит жуткий, будто хребет переломили. От него даже Годжо дергается. — Дурень, ты вообще на уроках чем слушаешь? — она продолжает со страшным лицом хлопать по спине. Бум-бум-бум. На третий раз Итадори облегченно вдыхает и проглатывает сладость, комком вставшую в горле. Кадык судорожно дергается. Да что ж такое. Он сипит задушенное спасибо, и на всякий случай сдвигается поближе к Мегуми, как будто в надежде на спасение. Мегуми строит ему строгую морду «сам виноват», но послушно объясняет: — Церемония очищения проводится раз в несколько лет. Как понятно из названия, монахи очищают и освещают молитвами всю территорию школы от проклятой энергии, скопившейся от артефактов, учеников, учителей и прочего персонала. Проводится в конце года, чтобы смыть всю «грязь» и сомнения. — Мегуми-кун такой молодечик! Я так горжусь тобой! — Годжо-сенсей еще немного строит умильные рожицы, от которых у Мегуми начинает мельтешить перед глазами — так быстро эмоции сменяют друг друга, он попросту не поспевает все это считывать. Потом кривляния резко прекращаются. — Девятнадцатый год был тяжелым. Для всех нас. К тому же, в стенах школы теперь обучается сосуд Сукуна. Не следует затягивать. Мегуми не обманывается этой отмазкой. Обращает внимание только на первую часть предложения. Угадывает быстро: им дают время на перезагрузку. Чтоб собрались и привели себя в порядок. Возможно даже, что именно Годжо выбил им свободные дни. Какая-то часть хочет запротестовать — ему это не нужно. Мегуми не знает, что делать со свободным временем. Ему всегда хватало одного-двух дней на восстановление. Снова встревает Итадори с глупым вопросом, но они все уже привыкли. — А она надолго? В этот раз на выручку приходит Кугисаки. — В зависимости от размера территорий, которые нужно очистить. Может занять несколько дней, а может и несколько недель. — Сколько конкретно займет церемония? И что будет с миссиями? — Мегуми волнуется, даже проглатывает уважительные обращения, которые так и норовят ненароком соскочить с языка. Боится ли он? Однозначно нет. Тревожится? Возможно. Самую малость. Его беспокоит внезапно освободившееся время. Теперь не получится занять голову и тело. Не получится нагрузить себя так, чтобы сил не оставалось ни на что. Особенно на всякие дурацкие мысли.  — Ну вот что такое. Только похвалил тебя, а ты тут же впечатление умного мальчика портишь. — Годжо-сенсей показательно качает головой из стороны в сторону, выражая вселенское разочарование. Кабуки-чо плачет по этому актеру. — Я же сказал: у вас каникулы. Никаких занятий, никаких миссий. В стенах школы оставаться нельзя никому, кроме директора, меня и приглашенных монахов. Все по домам, ну не здорово ли? На этих словах Кугисаки отчаянно ревет, сотрясая воздух крепкими ругательствами, которые не ожидаешь услышать от приличной девушки. Мегуми припоминает — она не сильно любит возвращаться домой к себе в деревню. И если Годжо-сенсей не дает прямого ответа на вопрос, то значит и он сам не знает, на сколько вся эта белиберда затянется. Радостным выглядит только Итадори. Перспектива каникул, кажется, искренне его радует. Ну что за человек. Прямой, как рельса. И простой, как пятийеновая монетка.

***

Кто-то невесомо касается плеча, и Мегуми тут же распахивает глаза. Борт-проводница вежливо сообщает, что они прибыли в Сендай. Он зависает на секунду в пространстве и только потом соображает. Видимо, его сразу же вырубило, как он только сел в синкансен. Мегуми благодарит, внутренней стороной ладони растирает глаза и достает с верхней полки свою сумку. Полтора часа, триста четыре километра, и вот. Он в Сендае. Чудо транспортных линий. Да благословит император инженерных гениев. Или кто там за все это ответственный. В Мияги прохладнее, чем в Токио. Легкими хлопьями гарцует снежок. Слабый мороз лижет горячие щеки. И никакого дождя. Мегуми пару раз широко зевает, забыв прикрыть рот. И глубоко вдыхает. Дышится по-другому, запахи совсем иные. Никакой взвеси сладких духов, алкогольного пара и спертого пота. Толкотни тоже значительно меньше, а в ночное время — и вовсе никого на улицах. Сендай, конечно, крупный город, миллионник. Но до взвинченного и торопливого Токио ему далековато. Здесь высаживают деревья — липы, кажется. И разбивают крохотные садики. Летом наверняка красиво, а сейчас — голые кусты, пожухлая трава, спрятавшие головки цветы. В прошлый раз не заметил этого. Не до того было — искал чертов палец Сукуны и дурака, который додумался его стащить. Мегуми тогда больше в людей всматривался, чем в окружающий его пейзаж. В районе, где живет Итадори, нет ни одной высотки. Дай бог, где-то на заднем плане мелькнут низенькие пятиэтажки. Повсюду аккуратные каменные домики, выкрашенные в серый и коричневый. Белые пузатые ниссаны. Все блеклое.

***

Адрес из Годжо пришлось чуть ли не силой выбивать. Он все смеялся, допытывался, зачем, и снова принимался по-злодейски хохотать. Чуть ли не до выступивших слез. В первый раз Годжо его прогнал ни с чем. На второй раз Мегуми поступил хитрее. Пришел с занятыми руками. С плотным пакетом, на котором теснилась позолоченная надпись. Внутри — красиво запакованная коробка. Годжо тут же жадными ручонками встряхнул, захекал, распотрошил и чуть ли не слюну на красивые шарики данго начал пускать. Но все равно прогнал без адреса, вовремя подняв коробку над головой, чтобы не отобрали. Зачем-зачем, Мегуми-кун, и продолжил хитро растягивать губы в ухмылке. У Мегуми тогда от злости капилляры чуть в глазах не полопались. Что делать теперь, чем умасливать — он представлял плохо. В квартире бухнулся в кресло. Присоединился к видео-звонку. Они смотрели какой-то американский фильм про психбольницу и полицейских. Кугисаки кривила нос, ей не нравилась вся эта театральщина, и особенно ее почему-то бесил Ди Каприо в главной роли. — Да нормальный мужик, чо ты начинаешь. — Итадори валялся на диване, заразительно зевал, поставив ноутбук на живот. У него иногда проскальзывала такие фразочки, когда он выдыхался и уставал, переставая контролировать речь, полностью выдающие всю его деревенскую подноготную. Поза казалась расслабленной, но Мегуми ясно видел напряженные плечи, бледное лицо и темные мешки под глазами. Видел, как он медленно моргает, и иногда нервно дергается, слегка поворачивая голову в сторону, будто прислушиваясь к чему-то. Все это можно было списать на волнительный сюжет, игру плохого света. Но Итадори задавал кучу вопросов по сюжету, будто это он только что присоединился к трансляции прямо в середине фильма, а не Мегуми. Он задавался только одним вопросом: Кугисаки правда этого не видит? Мерзкий голосок, смутно напоминающий интонациями кого-то, тут же принялся гадливо хихикать и напоминать. Конечно, она не видит. Она смотрит фильм, а не пожирает глазами чужое лицо, подмечая все детали, вплоть до плотно сжатых губ и хмурой морщинки между бровями. У Мегуми чесались пальцы — эту морщинку хотелось разгладить прикосновением, чтобы смягчилась, солнечно развернулась привычным ласковым веером. Хотелось поцелуем очертить линию челюсти, ткнуться носом в местечко за ухом. Проверить — засмеется от щекотки или отшатнется? Так и получилось, что за повествованием никто из них не следил. Кугисаки в итоге уснула, уронив голову на сложенные руки, пробурчав, что это выше ее сил, и ничего-то она не понимает в этом голливудском дерьме. Юджи что-то пространно спрашивал, Мегуми невразумительно мычал, потому что тоже ничего не понимал. Возможно, надо было смотреть все-таки с самого начала. Волнение тугим узлом завязывалось в животе. Все повторялось. Вчера было также — уставший, будто бы совсем не соображающий Юджи точно также вяло поддерживал беседу. И позавчера тоже. Глаза только чуть ярче и осознанней блестели, когда он поздравил Мегуми с днем рождения, пожелал кучу всяких глупостей. И пообещал, что подарок отдаст позже, так ярко подмигнув, что не оставалось сомнений — либо Джамп, либо журнал с Дженнифер Лоуренс. Это поздравление было самым незамысловатым, простецким даже. Но отчего-то грело сильнее всех прочих. После этого звонка губы у Мегуми так и норовили предательски разъехаться. Он слишком глубоко погрузился в мысли и не заметил, как уже расползлись титры, а фильм невесть чем закончился. Спросил только напоследок: — Будем будить? — Но ответа не последовало. Итадори смотрел в черный экран, и выражения его лица было не разобрать. Пришлось негромко окликнуть. — Итадори? Тот тут же дернулся, заозирался растерянно по сторонам, растерянно округлил глаза. В наушниках прошелестел его неуверенный смешок, будто он был тут, совсем рядом и смеялся в ухо, отчего у Мегуми по загривку разбежались мурашки. Глупое, глупое тело. Ну почему. — Прости, концовкой загрузился. Не, лучше не надо. Раскричится ведь, и всю семью поднимет, а время-то…нифига. Засиделись. Мегуми сделал вид, что проглотил эту ложь. Согласился. Пожелал спокойной ночи и отключился. В кровати никак не мог найти удобное положение. Простыни неприятно скручивались, подушка оказывалась то слишком жесткой, то слишком мягкой. Слишком тепло, горячо даже. Челка липла к взмокшему лбу. Итадори хотелось встряхнуть хорошенько. Схватить за плечи и трясти-трясти. Пока это его дурацкое выражение «все в порядке, честно» не лопнет мыльным пузырем, не стечет. Пока губы не прекратят насилу растягиваться, а из глаз не пропадет это «я-стойкий-солдатик-со-мной-ничего-не-происходит». Не было в их рядах всесильных солдатиков. От всех что-то отламывалось, что-то навсегда разбивалось. Если знать, где у них мягкое и нежное нутро, и надавить посильнее ботинком, то оно не выдержит. Открытое окно немного помогло. Свежий воздух скоро прочистил голову, сквозняком благосклонно обмахнул босые пятки, даря приятную прохладу. Мегуми знал — писать и спрашивать бесполезно. Отвертится, отшутится, задурит голову. Скользким ужом избежит темы, если не хочет делиться. Итадори был дураком, но дураком самой худшей категории. Взваливал на себя слишком много, и никогда не делился, пока к стенке не припрешь. В сети так не получится. Не припереть, потому что стен и нет-то. Всегда есть безопасное пространство, в которое можно сбежать. Отгородиться. И набрехать с три короба. Это казалось только, что врать он не умеет. Раньше бы Мегуми отмахнулся — не его дело. В чужих болячках он не привык ковыряться. Да и помочь вряд ли бы сумел. Он всего лишь школьник, который умеет убивать. Он не психотерапевт, подбирающий исцеляющие слова. Раньше-раньше-раньше. Как хорошо было в этом раньше. Подставляешь спину и знаешь, что ее прикроют. Без задней мысли. Отвесишь подзатыльник и не проскальзывает никакая подлянка, навроде, а что, если задержать руку подольше. Сжать легонько. Помассировать кожу. Как это будет ощущаться? Споришь до хрипоты, четко отстаивая свою позицию, и не теряешь нить рассуждений, потому что чужие губы блестят, и язык часто-часто мелькает. В том «раньше» действительно было хорошо. В голове не толкалось, не толпилось и не скакало так быстро, что он едва успевал все осмыслить. Мир вдруг не крутился, показывая другую сторону. Было просто, понятно. Никто не вмешивался в заведомо проигрышные битвы, подставляя незащищенное брюхо за совершенно незнакомого человека, которого знал от силы с пару часов. Никто не жрал гребаные пальцы Сукуна и не выживал при этом. Никто не делил все его принципы на ноль. Не тормошил, не лез в личное пространство. Никто не улыбался так, что Мегуми чувствовал себя ценным. Важным. После сестры — никто. Сейчас он не был уверен ни в чем, столкнувшись с новым и непонятным чувством, распиравшим грудную клетку так, что временами казалось бессмысленное. У него сейчас просто-напросто треснут ребра, и все вывалится наружу. Порой колотилось так сильно и громко, что Мегуми начинал сомневаться в прочности человеческого тела. Оно всегда было хрупким. Способно ли оно выдержать такое? Но сидеть на месте, сложив руки, казалось неправильным. Цумики учила: если можешь помочь — не проходи мимо, помоги. Но было ли у него право вмешиваться в чужую жизнь, когда человек всеми силами делал вид, что ему вовсе не нужна ничья протянутая рука? Щелкали шестеренки. Цумики слабо вздохнула за спиной. Он видел ее отражение в оконном стекле. — А есть ли у тебя право не вмешиваться? Даже сейчас, она все еще продолжает наставлять непутевого братца. Вовремя отвешивать ему пощечины, когда он слишком сбивается с пути, уходя в непонятные дебри, осложняя и запутывая то, что было простым. Очевидным. Он открыл лайн, набил сообщение. Годжо-сенсей. Пожалуйста. Закрыл окно. Вернулся в постель. Простыни наконец-то послушно разогнулись, прекращая душить. Уже почти засыпая, телефон тренькнул, извещая о поступившем ответе. Ну конечно, он не спал. В любое время суток всегда отвечал. ОГО! Ты употребил «сенсей и «пожалуйста» в одном предложении??? Нет, стой, фактически в двух Но все же. ОГО!!! Сил отвечать на этот идиотский поток ерунды у Мегуми не осталось. Он чувствовал себя опустошенным. Выпитым до дна. Все потом. Утром на бодрую голову придумается, как пробиться через любопытный фарс и как выудить нужный адрес. Но придумывать ничего не пришлось. Потому что утром Годжо сам скинул набор из улицы и номера дома, припорошив все это дело цепочкой хитро подмигивающих эмодзи.

***

Дом у Итадори оказался построенным в традиционном стиле. Причудливо изогнутая крыша, деревянные седзи на входе. Мощеная круглыми камнями дорожка. Не хватало только пруда с карпами и аккуратного садика. Мегуми фыркнул. Маленький, почти крохотный. Но он выглядел уютно. По-домашнему, что ли. Он потоптался. Занес кулак и постучал. Тихо. Ни торопливых шагов, ни сонных зевков. Ничего. Но тишина была настороженная, опасно затаившаяся, и Мегуми постучал еще раз. И стучал до тех пор, пока не зашаркало мягкими тапками по полу, не раздалось ворчливое «ну кого там проклятья носят». Звякнула задвижка, щелкнул замок, седзи лениво разъехались. В проеме стоял Юджи. Взъерошенный, со следами подушки на щеке, в мятой горчичной толстовке. И красными от недосыпа глазами. Глаза эти недоверчиво прищурились. Юджи принялся яростно тереть их, будто не доверял зрению. Потом ляпнул чересчур спокойное: — Все, уже галлюцинации пошли. Мегуми на это только глаза закатил, щелбан отвесил по пустой голове. — Идиот, что ли? Ореховые глаза из узких, подозрительно прищуренных щелочек широко распахнулись. Забрезжили улыбчивые морщинки в уголках. Рот растянулся в подрагивающей, но счастливой улыбке. — Фушигуро! Ты чего здесь?.. А, ладно. Не отвечай. Заходи давай. Не морозь жопу. Давай-давай, быстрее. Холодно же. — Он сразу затараторил, за рукав втянул в узкое пространство гэнкана. Говорил быстро, проглатывая окончания, и перескакивая со слов. Гостевых тапок не оказалось. Поэтому он вылез из своих, пушистых и ярко-розовых, с дурацкими кроличьими ушами. Подтолкнул к разувающемуся Мегуми. Тот отрицательно покачал головой. — Не надо. У меня носки мокрые. — Прозвучало как-то глупо, добавил еще для ясности. — В Токио ливень. Я неудачно в лужу вляпался. Разговор складывался дурацкий. Ну, а чего еще можно ожидать, если на часах почти два ночи? Но все равно затапливало смущением. Мегуми только надеялся, что лицо осталось таким же, как и всегда. И не выдавало ничего из того, что он не собирался выдавать. Итадори понятливо хмыкнул. В прошлом году ситуация в декабря выдалась почти такая же. Никакого снега, только лужи да противный дождичек. Разве что красиво развешенные украшения придавали атмосфере хоть толику приятного. Все эти гирлянды в центре, веточки, шарики, перемигивающиеся и светящиеся, слегка скрашивали остальной безрадостный мрак. Что он… Мегуми постарался подобрать более безопасную конструкцию. Что ему нравилось в Юджи, так это его абсолютное понимание, когда не стоит задавать лишних вопросов. Он просто принимал объяснение, и не лез дальше, не сдирал ногтем подзажившую корку. Не было у него этой дурацкой привычки, к счастью. Иначе было бы совсем невыносимо. Потому что Мегуми не уверен, что сможет выдумать достойную причину и по-нормальному объясниться, чтобы не казаться совсем уж придурком. Пока Мегуми тщательно мыл руки, в гостевой что-то скрежетало и громыхало. Итадори едва слышно чертыхался. Мегуми с интересом заглянул в комнату. Оказалось, что весь этот шум создавался неуклюжими попытками установить котацу. Руки Итадори дрожали, оттого все падало и грохотало. Где-то рядом завыла соседская собака. На все это без слез нельзя было взглянуть, как сказал бы кто-нибудь из их семпаев, когда всякий раз речь заходила про Итадори Юджи. Вдовем они управились быстрее. Правильно расставили, застелили. Мегуми первым юркнул в спасительное тепло, едва не застонал от блаженного тепла, ошпарившего ледяные ноги. — Эй, Фушигуро, ты спать где будешь? Могу здесь постелить, но только на диване. Звиняй, гостей не ждал, второго футона не держу. — На диване лучше. Не люблю футоны. Слишком жестко и неудобно. Итадори вытянул губы, состроил предурацкую морду и растянул: — Неженка. Получилось у него совсем на манер Годжо. Вот уж точно, с кем поведешься, от того и наберешься. Он так удачно устроился прямо напротив, что грех было не начать мстить. Вот Мегуми и пнул его все еще не отогревшейся лапой. Хотел посильнее, не щадя, но движение все равно вышло ленивое и смазанное. Тепло. Тело постепенно погружалось в приятную негу. Гениальное сооружение — котацу. Не такое гениальное, как синкансены и центральное отопление, но все же. Неплохо, очень даже неплохо. Итадори уворачиваться не стал, гибко извернулся под столом и поймал лодыжками коварные атакующие ноги. Вот уж точно обезьяна цирковая. Какой из него тигр. Но всю негу сразу же вышибло тупым клином, когда прикосновение продолжилось. Итадори ноги не убрал, наоборот, как-то умудрился своими пальцами ног обхватить его пальцы, крепко сжал. Они были горячие, ужасно горячие. И тепло шло обволакивающими, теплыми волнами. Сильнее, чем от обогревателя. Лучше. В сто раз головокружительнее. Мегуми замер, боясь шевельнуться. Сердце, казалось, застыло вместе с ним. Он бы не сдвинулся даже под страхом смерти. Один раз. Один-единственный раз. Пожалуйста. — Что ж ты холодный такой, а. Носки принести? — Итадори Юджи умел моментами смотреть так, словно убить мог одним лишь взглядом. Умел обещать без слов, только яростно сжавшейся в угольное ушко радужкой, гневными встопорщенными ресницами гарантировал долгую и мучительную смерть. Если бы Мегуми ему сказал, что вот эта его мягкая и ласковая поволока тоже способна резать и потрошить, не поверил бы, наверное. Он бы и сам не поверил, скажи ему такое всего несколько месяцев назад. Цыкнул разве что недоверчиво. Мегуми пришлось откашляться, потому что горло внезапно село, отказалось выдавать членораздельную речь. — Нет. Итадори передернул плечами, мол, как знаешь. Мое дело предложить. Потянулся за пультом. Пощелкал каналами. Они еще немного поспорили, что лучше смотреть. На выразительное шевеление бровями Мегуми зашипел рассерженной кошкой. Пообещал, пусть он только посмеет включить что-нибудь из «взрослого» кино, то сдохнет прямо здесь же. В собственном доме. И никто его не станет искать. Мегуми убедительно поклялся. И Итадори с хохотом отстал от него. Сошлись на какой-то сопливой дораме. И надолго замолчали. Вперили взгляды в телевизор, старательно друг на друга не глядя. Ноги у Мегуми давно отогрелись, но они все еще тесно прижимались стопами. И первым он не собирался принимать нормальное положение. Если Итадори ничего не смущает, и не кажется странным, то почему это должно волновать его? За это он даже был готов простить дурацкий журнал с пышногрудыми девицами, как будто невзначай подсунутый. Когда серия закончилась, Мегуми собирался вставить какой-то комментарий, поделиться мнением и сравнить, где сделали классно, а где режиссеры пропихнули откровенную халтурку. Он не успел ничего сказать. И хорошо. Потому что Юджи, откинувшись на спинку дивана, спал. С безмятежным, расслабленным лицом. Глубоко и свободно дышал. Грудная клетка равномерно вздымалась и опускалась. Это было слишком откровенное. Интимное. У Мегуми точно не было прав вот так бесстыдно пялиться и впитывать-впитывать. Как дрожат ресницы, как мягко падают тени на щеки, и как едва шевелятся губы. Мегуми отвернулся. Долго считал чужие вдохи и выдохи. Потом осторожно принялся выпутываться из теплого кокона. Итадори тут же вскинулся. Испуганно распахнул глаза. Недоверчиво посмотрел на Мегуми, как будто тот пакость какую сделал. Спросил недоверчиво: — Я что, заснул? — Ага. — Давно? — Не знаю, я не заметил, когда. И ведь даже не соврал почти. Какой молодец, черт подери. Так почему гадко стало? Итадори все смотрел-смотрел. Будто пытался разглядеть что-то. Воздух в комнате сгустился. Возьми кухонный нож и сможешь нарезать. Выложить на тарелку и красиво подать к столу. И Мегуми не понимал, к добру это было или нет. Попытался разрядить атмосферу вопросом, где можно постельное белье найти. Итадори махнул рукой в сторону одного из шкафов. Он не шевелился почти, пока Мегуми хозяйничал и устраивал себе спальное место. Только отодвинулся, чтоб не мешать застилать диван. Когда все было готово, Итадори поднялся. Громко хрустнул коленками. Сдавленно охнул и покрутился немного, разминаясь и разгоняя застывшую кровь. Они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись. Точнее, Итадори пошлепал в соседнюю комнату, а Мегуми сел на будущее спальное место. Лениво подумал, что переодеться бы надо. Вжикнул молнией сумки, сменил штаны и футболку. И бухнулся вымотано. Диван оказался продавленный, уже не с такими упругими пружинами, какие наверняка были только при покупке. Сразу видно, диван этот любили и хорошо так отлеживали на нем бока. Мегуми помнил, что где-то в комнате валялись скинутые носки, на дверце шкафчика висела толстовка, ремень и какая-то футболка. У телевизора грудились фантики, пачка от чипсов, кружки с недопитым чаем. Мегуми не любил беспорядок. Предпочитал чистоту и порядок домашней захламленности. Он не раз бывал в общажной комнате Итадори. Там постоянно творился такой же хаос, если не похуже. Комнату его он видел чистой всего один раз, еще пока Итадори не вселился — не раскидал шмотки, не развесил плакаты и не сгрудил у кровати потрепанные и старенькие томики с джампом. Больше чистой ее не видел никто. Но здесь, в этом доме, даже беспорядок казался не таким уж и раздражающим. Он не позволил себе подумать «уютным». Потому что подобный развал просто по умолчанию никто в здравом уме не мог обозвать таким словом. Утомленный, и потому тихий голосочек в голове, звучащий достаточно отчетливо, возразил: а когда это влюбленные люди вели себя разумно? Вот и все. Хватит бегать кругами загнанной белкой, Фушигуро Мегуми. Ты признал это. Разве от этого разверзлись небеса и последовала небесная кара? Мегуми прислушался. Но стояла тишина. Гром не гремел, земля не дрожала, над грудью не оказалось занесенного дамоклова меча. Мегуми взял в руки телефон. Четыре утра. Ну и дурость лезет в голову. Девятнадцать часов на ногах и нервные потрясение не идут на пользу никому. Он поставил будильник на девять утра. Подумал. Вздохнул и капитулировал. Как там говорил Годжо? Каникулы, да? Можно разрешить себе встать попозже. Он сдвинул будильник на одиннадцать. На новом месте обычно спалось беспокойно. Он всегда долго крутился, привыкал, приноравливался. Пытался устроиться так, как спал у себя в комнате в общежитии. Мегуми думал, что долго-долго будет толкать неповоротливые камешки в голове, плоскими блинами пускать по воде, рассматривать. Может быть, подбирать слова для завтрашнего, точнее, уже сегодняшнего разговора. Припереть к стенке. В глаза смотреть. И попросить — сначала попросить — поделиться тем, что тревожит и жрет по ночам. Если не сработает, тогда уже давить, не оставляя путей отхода. Но он не успел придумать ничего дельного, как провалился в крепкий и здоровый сон.

***

Для того, чтобы хоть что-то снилось, нужен ресурс. Его у Мегуми нет, и в глубоком бессознательном он даже рад. Ничего не снится. Не тормошит только стянувшиеся швы. Блаженное ничто, заполняющее от края до края. Никаких воспоминаний, вспышек света. Нет и скользящей тени боли. Впору расслабиться, насладиться и, как планировалось — выспаться. С Итадори Юджи никогда нельзя строить планы. Обязательно пойдет кувырком, перевернется с ног на голову. Все колдуны такие — спят крепко, но очень чутко. Их сразу этому учат, еще на первом курсе. Кто читает нудные лекции, приводит цифры, показывает презентации со статистическими данными об исследованиях, а кто — вбивает прямо в тело, чтоб наверняка отложилось, вросло под кожу. Мегуми одобряет оба подхода. Пока мозг отдыхает, все остальные чувства натянуты тугим канатом. Будь готов. Когда в соседней комнате раздается еле слышный стон — затаенная мука чувствуется сразу, она колет мелкими иголками по мочкам, долбит раскаленными гвоздями прямо под черепную коробку — Мегуми сразу подскакивает. Телефон падает, запутавшись в складках пухового одеяла. Спросонья соображается плохо. Мегуми теряется в незнакомом пространстве, бедром бьется о подлокотник так больно, что не остается никаких сомнений — через несколько часов нальется соком крупный синяк, запестреет, уродливо расцветая. Он идет осторожно, пытаясь по пути ничего не опрокинуть и не уронить, но достаточно быстро, чтобы беспардонно раздвинуть седзи, вломиться в чужую комнату. Он чувствовал, что что-то такое и случится. Стыд и смущение оставил позади, в мягком полумраке токийской квартиры. Мегуми садится рядом, в почтительных двух метрах, чтобы всем видом выразить вопрос, а не зудеть над ухом назойливой мухой. Итадори так и стоит, уперевшись руками и коленями в пол, не поднимая голову. Дышит часто-часто, как будто ему воздуха не хватает. Да ведь так и есть, понимает Мегуми. Он задыхается. И с этим надо что-то делать. Мегуми уходит в поисках кухни. Смачивает полотенце, берет полный воды графин и стакан. Возвращается в комнату. Он старается не торопиться и не рубить с плеча. Спешка никогда не приводила к нужным и полезным результатам. Взвешенно. Разумный подход и осмысление — вот что не раз вытаскивало его из полной задницы. Итадори жадно пьет прямо из графина, попутно выливая на себя добрую половину, но словно и не замечает этого. Мегуми пытается терпеливо ждать, но все-таки срывается. — Может, хватит? Итадори наконец поднимает на него глаза. Они раскраснелись еще сильнее. Даже в слабом желтоватом отсвете уличного фонаря за окном, видно, как полопались капилляры, видно острые слипшиеся ресницы. — Мне в родном доме уже попить запрещают? Иди ты нахрен, Фушигуро. — Ты знаешь, о чем я. Знает. Они оба знают. Не думай про белого слона, и вот ты уже чувствуешь, как тебя придавливает, а глаза торопливо бегают. Где же сраный слон. Действительно. Вопрос остается висеть в воздухе. Мегуми злится. В первую очередь, на себя. Хотел же осторожно, не тесня и без попыток задушить. Хотел вежливо и участливо. Но получается — раздраженно, с детской обидой. Почему ты мне не доверяешь? Я же твой друг? Почему тащишь на себе все в одиночку, как будто мир схлопнется, если попытаешься разделить ношу с кем-то, кто не отвернется? Мегуми не машина. Он живой человек. К несчастью, живые люди злятся, беспокоятся, раздражаются. Какая же херня, думает он. Как все было бы проще, отсутствуй у людей такие бесполезные эмоции. Как минимум, из мира исчезли бы проклятья и та боль, которую они кровавым следом за собой оставляют. Голос всегда его выдавал. Через него всегда прорывалось слишком много из того, что в действительности творилось на сердце. Итадори русской борзой вцепляется в эту перемену. Сжимает челюсти у переломанной заячьей шеи, не выпуская. Снова режет без ножа, но взгляд другой. Ни следа от недавней мягкости. Думает над чем-то. Потом машет руками, очерчивая то ли все пространство, то ли человека напротив. — Не бесись. — И Мегуми, как по команде, успокоился. Волшебная сила слов. Или интонации? Или зависит от говорившего человека? — Просто…небольшие проблемы со сном. Ну ты сам знаешь, как это все бывает. Мегуми знал. Самое неприятное, то, о чем не хотелось бы вспоминать, вылезало именно по ночам, в тишине и во мраке, как всегда вылезает зло. Поднимало уродливую морду, погремывая цепями. Давая о себе знать: я тут, всегда буду с тобой. Константа жизни, которую не прочь бы и выкинуть к чертям собачьим. — Сколько уже? Полотенце и правда пригодилось. Итадори обтер им бледное, уставшее лицо. Провел по мокрой шее. Покрутил его в руках рассеянно. Потом накинул на макушку. — Не знаю. Наверное, с того момента, как я сюда вернулся. Он не называет это домом, понимает Мегуми. Место, где он провел почти всю свою жизнь. Где учился сначала ползать, а потом ходить; где рос и получал те привычки, черты характера, которые делают человека собой; где взрослел. Роняет вскользь безлико и равнодушно «сюда». Мегуми чувствует, как зарождается слабое понимание. И Итадори подтверждает, рассказывает, как есть. Как будто снова захлебывается, подавившись сладким тестом с бобовой начинкой. — Я думал, что привык жить один. Дед же долго в больнице лежал. Но я все равно знал, что он где-то здесь. В его вещах и книгах. В ботинках, которые еще стояли на обувной полке, в его таблетках в ванной, в пене для бритья. Здесь и не здесь одновременно, понимаешь? Но живой. Думал, что вернется обязательно. А потом…потом все как-то завертелось. Мегуми крутит и это слово. Завертелось. То, что случилось в старшей Сугисаве лучше и не обозначишь. Ждет слез, но глаза у Итадори сухие. Разумеется. — Когда приехал, по привычке поздоровался. Хотя не делал так уже тыщу лет, кажется. Ждал, что он сейчас выйдет и пнет меня хорошенько. Глупо, сам знаю. Растерялся. В голове гнусно хихикают, злобно так, с мстительной гнильцой. В уши заливают: ты хотел правды, так вот она. Чего ж сидишь такой нерадостный? Ты же за этим сюда и приехал, да? Чтобы душу растравить. Не любишь в болячках ковыряться? Лжец-лжец-лжец. Вон с каким удовольствием пальцами за чужое нутро хватаешься. Всегда таким был, злобным и мстительным. Зачем корчить из себя незнамо что? Сам себе-то врать прекращай. Мегуми отмахивается от раздражающего зуда в голове. Самоедство можно и на потом оставить, когда снова будет на больничной койке валяться и пялиться в потолок. Не до того сейчас. Он знает, зачем он здесь. Он приехал помочь. Приумножай любовь, ха? Сложить руки в фигуру легко. Гончая послушно возникает за спиной, Мегуми чувствует ее верный взгляд, и как она бодается головой. Он кивает головой вбок, указывая на Итадори, одними губами произносит беззвучно «защищать». И гончая слушается. Обнюхивает руки, звонко чихает и тут же ласково принимается мягким языком лизать лицо балбеса. Болезненная гримаса слезает плохими гримом. Выражение смягчается. Улыбка губ не касается, но светится в самих зрачках. Итадори треплет гончую за бока, чешет за ушами. Начинает дурачиться, позволяя зубам прихватывать себя за руки. Мегуми, когда в первый раз застал всю эту возню, чуть за сердце не схватился. Кому другому за такие слюнявости в задорном порыве она и руку оторвать могла. А Итадори — ни за что. Дурачилась с ним периодически, если в настроении была. Почти как живая. Мегуми долгое время не понимал, почему так. Почему шикигами послушно льнет к этому дураку, чуть ли не пузо подставляя. А когда начал понимать, чуть не завыл от беспомощности. — Я знаю, что это прозвучит тупо, но попробуй заснуть. Гончая посторожит, если что. Итадори блеснул белозубой улыбкой, кивнул, выдавая что-то вроде «ладно» или «спасибо». Мегуми не разобрал. Но кивнул. Посидел еще немного, посмотрел, как Итадори укладывается, хлопая себя по животу. Гончая тут же быстрой тенью забралась на футон, голову послушно положила на указанное место. Глупо было надеяться, что это поможет. Что раз, и такая ерунда взаправду решит проблемы, сотрет все застаревшие сомнения. Может да, а может и нет. Но людям и свойственна чепуха. Тяжесть сковывала тело, бездействие и собственная бессилие неприятным хомутом на шее собиралось, стягивалось. Туже-туже петля. До пережатого кадыка. Мегуми недолго позалипал в телефоне, погуглил, сколько человек способен протянуть без нормального сна, бдительно вслушиваясь. Но предутренняя тишина тихонько гудела. Спокойно. Пять дней — это много и плохо. Завтра он попробует осторожно поспрашивать семпаев, что делать с бессонницей. Возможно, кто и подскажет правильный путь. Он попробовал посчитать овец, и на двести пятой провалился в зыбкую трясину. Снились лохматые облака, которые зачем-то топились в океане. Было и еще. Красная жестковатая луна сверху вперивала в него взгляд. Что-то анализировала. Это не луна. На этом сон начинал растрескиваться, потому что Мегуми пытался проснуться, снова подскочить. Но руки, предупредительно сжавшиеся вокруг шеи, не позволили. Итадори, нет, не он — Сукуна ухмылялся. Смотрел пронзительной рдяной радужкой, вытянувшимся вертикальным зрачком пришпиливал, как трепыхавшуюся бабочку со сломанными крыльями. Давил на шею своими когтями, не больно, не задевая особенно, но уловимо. Так, чтобы Мегуми ощутил нажим. Знал же, черт возьми. Мегуми знал, что не только в умершем деде дело, и не опустевшем доме. И готов был к внезапной встрече. Так как ему удалось подкрасться так тихо, что он даже не шелохнулся? Почему не ощутил опасность? И почему гончая не предупредила? Сукуна засмеялся, заскрежетал довольным гоготом. По ушам его смех саданул неприятно. Хотелось отшатнуться и вырваться. — За собачку свою переживаешь, а? Как будто не в курсе, что какая-то вшивая тенюшка меня не остановит. Я ей сладко перекусил. Эй, эй. Не дергайся. Руки и соскользнуть могут, знаешь ли. Хрусть. И все. Печальный будет исход. Мы расстроимся. У Мегуми от этого гребаного «мы» каждый раз внутри яростно все сжималось. Он уже не помнил, когда все это началось. Когда Сукуна перестал четко отделять себя от Итадори, прекращая проводить грань между своей сиятельной и всемогущей фигурой, и досадным пацаном, в теле которого по прискорбной причине застрял. Итадори бешено противился этому сплавлению личностей, до сих пор отрицал, грозно рычал, когда Сукуна просачивался и принимался устраивать хаос. Выламывал все, что без него тщательно отстраивали. И хохотал при этом безумным, пронизывающим до самых костей смехом. Мегуми покопался внутри, но талисман с гончей был в порядке. Значит, этот ублюдок просто развеял его технику. Ну конечно. Что там простецкая шикигами перед тысячелетним выродком. Сукуна рук не разжал и хватку не ослабил. Перемахнул только окончательно на диван. Закинул длинные ноги, поставив стопы по обе стороны от головы Мегуми, уселся на живот, придавив тяжестью. Растянул губы в улыбке так, что суховатая нижняя треснула. Кровь стекла по подбородку, слабо закапала на пододеяльник. — Мегуми. Мегуми. — Он тянул по слогам его имя так, как этого никто не делал, даже Годжо держался каких-то рамок. Сукуна на все это плевал. Как будто у него действительно было гребаное право называть его по имени. — Какой же ты хороший друг. Примчался, чуть что. Хороший такой. Добрый. Мегуми попытался взбрыкнуться, но пальцы сжались, опасно давя на горло, перекрывая всякий доступ к кислороду. — Свали. — Угроза вышла задушенной, вырвалась из пережатой гортани каркающим хрипом. Давление пропало. Но Сукуна окончательно руки не убрал, переместил ниже, упираясь большими пальцами в ямку между ключицами. — Разве имеет значение? Тело есть тело. Если понимаешь, о чем я. — Сукуна мерзко изогнул брови, издеваясь и подначивая. Челка не падала на лоб. Ее снова зализали кверху. Что за пунктик такой. — Имеет. — Мегуми держал себя под контролем. Только драки сейчас не хватало. Разгромят дом, перебудят весь район. Он не хватал звезд с неба. Прекрасно осознавал, из схватки, если она все-таки случится, победителем ему не выйти. Калечить не хотелось. Но и оставаться избитым тоже не вариант. Мегуми расслабил корпус, развел плечи. Постарался придать голосу решительность, которой не чувствовал сам, и позвал, на пробу перекатив имя на языке: — Юджи. Сукуна снова собирался засмеяться. Мегуми видел, как он запрокинул голову, как смешливо дернулся кадык, как почти задрожали плечи. Но движение не завершило плавный изгиб. Оборвалось, оставляя неряшливую кляксу. Лицо скривилось в кислой гримасе. И все закончилось. Итадори возвращался в собственное тело, по ощущениям, как будто целую вечность. Постепенно возвращал контроль над суставами, мышцами и костьми. Выругался громко, пытаясь подняться и не задеть ногами лицо Мегуми. У него худо-бедно получалось. Встал почти крепко. Но его повело, как будто почва из-под ног уходила. Такое уже бывало. После того, как Сукуна загоняли обратно в ту темную дыру, откуда он вылезал, у Итадори не сразу получалось двигаться, как он привык. Мозг не справлялся с поступавшими импульсами. Не вывозил, что в одном теле ютилось два совершенно разных человека. На поле боя это была опасная слабость, каждый раз она грозила привести к катастрофе. В повседневности попроще, там и подхватить можно, плечо подставить, если находились рядом. Вместе. Мегуми раскрыл руки, поймал. Обхватил за плечи и прижался, зарываясь руками в нагретое местечко под капюшоном. Один раз. Ему нужно всего несколько секунд, и он отстранится. Всего раз. — Черт-черт. Прости, Фушигуро. — Итадори крупно потряхивало, но вместо того, чтобы вывернуться, он крепко стиснул ткань свитшота, обнимая в ответ. Так, словно ему самому это было необходимо. Точно также, как это было необходимо Мегуми. — Я не думал, что все обернется так. Он обычно просто гундел в голове. И пытался на территорию свою утянуть. Но тело не забирал. Или я просто не помню. В конце Итадори непонятно хмыкнул, устало боднул лбом в плечо. В такой позе их разница в росте стиралась. И куда этот балбес только растет постоянно? Мегуми хотел сказать что-то подбадривающее. Как-то разрядить обстановку. Но слова не шли. В голове звенело оглушающей пустотой. Так и стоял столбом, нерешительно и легонько поглаживая левой рукой по спине. Сказать и объяснить следовало многое. Спросить: мне показалось, или ты тоже? Следовало поговорить о важном и значимом. Но, конечно же, когда слова были нужнее всего, они отказывались срываться с языка. Вместо этого лезло что-то глупое и далекое: — Если хочешь, я могу остаться. Прослежу, чтоб ты выспался. И чтобы без провалов в памяти обошлось. Итадори оцепенел, переставая дергать складки свитшота на пояснице. Он молчал секунд пять, не больше. Но за это время Мегуми хотелось откусить себе язык и провалиться под землю. Уже собирался попросить сделать вид, будто ничего не слышал. — А билет? Ты же говорил, что у тебя обратный синкансен. К черту билет. Как будто такая мелочь вообще могла стоять важным вопросом, который нужно перво-наперво решить. — Могу поменять дату. Если Годжо соизволит заранее сообщить, когда нам можно вернуться в школу. Итадори согласно угукнул, мягко и осторожно надавил, безмолвно упрашивая лечь. Сердце испуганно встрепенулось, гулко отбивая такой сумасшедший ритм, что казалось, этот грохот должен услышать весь мир. Мышцы будто ватой набили, а клетки по всему телу завопили истеричными детьми, отказываясь нормально реагировать. Итадори пластом устроился сверху, удобно устраиваясь и снова оплетая своими ногами, пальцами находя выпирающую косточку на лодыжке. Боже правый. Здесь то ли смеяться нервно, то ли рыдать. — Так удобно? Я тебе ничего не отдавлю? Даже если бы отдавил, то ничего страшного. Это такая малая плата, в корне мизерная. Абсолютно неважная, по сравнению с тем, что было у Мегуми сейчас. Даже если за это утром придется расплачиваться полыхающими щеками, безнадежной неловкостью и задеревеневшим телом от неудобного положения. Он бы не променял это чувство, словно он наконец-то находился в нужном месте, встал ладным паззлом к детали, под которую его изначально и кроили, ни на что на всем белом свете. Неа. Ни за что. Мегуми промычал что-то неоднозначное в ответ, не до конца доверяя голосу, который выдал бы его со всему потрохами. Но Итадори, кажется, понял. Или услышал то, что хотел услышать. Этот дурак мог становиться ужасающе понятливым в самые неожиданно-неподходящие моменты. Сердце и не собиралось успокаиваться. Оно билось-билось, колотилось, выбивало свой отвратительно-влюбленный ритм, полностью раскрывая карты. Пульсировало и бухало, прямо в чужую грудь. Едва ли толстовка со свитшотом могли смягчить и скрыть хоть что-то. У Мегуми ушли ужасно долгие, почти страдальческие мгновение, чтобы понять и почувствовать, как бесконечно доброе сердце бьется в ответ, барабаня почти с таким же заполошным, безрассудным ритмом. Он лежал, придавленный сверху Итадори и новым чувством, окрыляющим, дурящим голову похлеще любого саке. — Фушигуро? Пусть он спросит какую-нибудь глупость, пожалуйста. Милостивый боже. Мегуми не готов отвечать, если прозвучат слишком серьезные вопросы. — М? — Я только сейчас вспомнил. — Что конкретно? Итадори даже голову слегка повернул, недоверчиво глаза скосил. Но выражение лица Мегуми вряд ли смог прочитать. С такого ракурса ему только и открывался вид на ухо и край челюсти. — Так Рождество ведь. Точно. Двадцать пятое. Со всем этим беспокойством, спешкой и нервозностью, из головы полностью вылетел приближающийся праздник. — Если ты сейчас начнешь клянчить подарок — полетишь на пол. Я не шучу. Но он врал, конечно же, и Итадори это прекрасно знал. — Сходим куда-нибудь? Ну, потом. Не сейчас, в смысле. — Юджи. — На звуках этого имени они оба, не привыкнув слышать и произносить. Пока. Но может быть, потом, это станет новой, прокаченной и улучшенной версией нормы?.. — Все потом. Спи. Волшебная сила слов. Или дело в интонации? Но как бы то ни было, Итадори послушался. И правда заснул. Слушая спокойное дыхание, и чувствуя, как размеренно бьется чужое-свое сердце, Мегуми и сам не заметил, как уснул.
Примечания:
приходите ко мне твиттер поболтать за жужуцу, за фандомы и просто приходите поболтать!
https://twitter.com/joahn_hazard
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты