В сердце зимы

Xiao Zhan, Wang Yibo (кроссовер)
Слэш
PG-13
Завершён
337
Размер:
11 страниц, 1 часть
Описание:
Сяо Чжань — писатель, которого в 2020 году жизнь потрепала резвее, чем щенок — новые ботинки. Сяо Чжаню очень нужно чудо, а Новый год богат на чудеса. Правда, не совсем те, каких просили.
Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде
Награды от читателей:
337 Нравится 19 Отзывы 90 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста
      Год закончился. Сяо Чжань проводил его тихо: пока родня наедалась и подпевала праздничному концерту, он стоял на балконе, глядя в стылое февральское небо, и ждал фейерверков. Этот год был похож на войну, где полем боя был каждый из дней, но сейчас в небе расцветут огни, люди начнут кричать друг другу поздравления — и это станет победой. Для всех. Для каждого.       «Все позади, — думал Сяо Чжань, дыша белым морозным паром, — все позади»       Снежинки сыпались с черных небес, путались в волосах и таяли на щеках. В уходящем году Сяо Чжань оставлял многое: эпидемию, что чудом обошла его семью, проблемы с работой (тиражи его книг достигли дна Марианской впадины, он вертелся, как уж на сковородке, просто чтобы выжить) и с личной жизнью (его парень заявил, что начинал отношения с подающим надежды писателем и продолжать с бомжом в перспективе не обязан). Из этих проблем вытекали другие, и Сяо Чжань чувствовал себя человеком, погребенным лавиной: сколько ни дергайся, все бесполезно, а кричать нельзя, только хуже будет. И он справился молча, чтобы подойти к красно-праздничному февралю потрепанным, но живым.       «Все позади», — думал Сяо Чжань.       И правда, тоска по Чэнь Ло уже не трепала его изо дня в день, и пусть подработки оставляли мало времени для сна, зато было чем платить за квартиру, еду и жизнь. Все налаживалось, даже тиражи Сяочжаневых книг помаленьку поползли вверх, и агент намекала, что новая книга могла бы ускорить возвращение в писательские ряды. Вот только…       «Все позади», — думал Сяо Чжань, но вместе с бедами в прошлом осталось и кое-что важное.       Он больше не мог писать. Слова осыпались с белого вордовского листа легковесной шелухой, персонажи двигались, говорили и думали, как манекены. Сяо Чжань пытался вспомнить, каково это — писать, чтобы кровь горела огнем, чтобы каждое слово дышало жизнью, писать так, как он умел прежде, — но, похоже, эта способность была утрачена навсегда.       А в грохоте фейерверков Чуньцзе распахнул объятия миру. Сяо Чжань закрыл глаза и, совсем как в детстве, попросил у праздничных зимних небес, чтобы то, что ушло, вернулось. Пусть хоть на день. На час.       «Пожалуйста»       И небеса услышали.

***

      Он сидел на кухонном столе, скрестив ноги, и ел мандарины. Их солнечная кожура усыпала пол, а незваный гость сосредоточенно жевал и даже не вздрогнул, когда сумка выпала из рук Сяо Чжаня и грохнула об пол.       — Пиздец ты медленный, — сказал он, счищая с мандарина корку, — на улитках ехал?       — На поезде, — выдавил Сяо Чжань.       — Твой поезд прибыл полтора часа назад, от вокзала досюда на такси — час пути, если считать пробки, но в это время пробок нет. Как и еды в твоем доме.       Разделив мандарин пополам, часть он съел, а на вторую кивнул и сказал:       — Это был твой подарок.       — Мой?       — Ага, но если ты моришь гостей голодом, что остается?       — Что?       — Это, — он подкинул дольку и поймал ртом.       Сяо Чжань таращился во все глаза и никак не мог понять, откуда этот человек взялся. Уезжая к родителям на Чуньцзе, он оставил пекинскую квартиру пустой, и ключа от нее тоже никому не давал.       — Ты кто? — спросил он, наконец, совладав с собой.       Незнакомец доел мандарин, вытер ладони о кухонное полотенце и сказал:       — Ван Ибо. Твоя муза.       — Моя… прости, кто?       — Мельпомена, Талия, Эвтерпа, Эрато…       — Эрато — тоже ты?       — Я за всех могу, я универсальный. А вот твоя прежняя муза — нет, потому и надорвалась. Ну да в прошлом году многим досталось… Зато теперь тебе страшно повезло — я буду отвечать за твое вдохновение.       Сяо Чжаню не хотелось обижать это странное существо, но предупредить стоило.       — У меня больше нет вдохновения, — сказал он. — Тебе не за что отвечать.       Ван Ибо ухмыльнулся совершенно бандитским образом и заверил:       — Будет. Я свою работу знаю, уж поверь.

***

      В сверхъестественной природе Ван Ибо Сяо Чжань сомневался ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы согреться в душе после дороги. А потом он вышел и увидел, во что превратился зал его квартиры.       — Я буду здесь жить, — с гордостью сообщил Ван Ибо, оглядывая возникшие невесть откуда мотоциклетные шлемы, скейты, развешанные на стенах, и покрытый деталями Лего журнальный столик. Диван спрятался под чужой одеждой, пол завалило коробками, и один черт знает, что в них хранилось.       Щелчок пальцев — и заставленный книгами зал стал похож на…       — Нет, — шептал Сяо Чжань, не слыша себя, — нет-нет-нет!       — Да не паникуй ты, — зевнул Ван Ибо, а потом кивнул в сторону спальни, — ничего не пропало, все там.       На бегу Сяо Чжань наступил на деталь конструктора, закричал, схватился за ногу и до спальни допрыгал на одной, здоровой. А там упал на пол, прямо у сваленных горой книг, каждую из которых хотелось прижать к груди, погладить, как ребенка, и защищать до последней капли крови.       — Я тебя ненавижу, Ван Ибо!       — Все поначалу так говорят.       — Но потом получают Мао Дуня* и прощают?       — Типа того.       — Я вызову полицию.       — А давай, — ухмыльнулся Ван Ибо. — Я стану невидимым для всех, кроме тебя. Будет весело.       Сяо Чжань виновато погладил обложку «Ста печалей», встал на ноги — и ринулся в драку.       Драться ему не приходилось со школы, бить кого-нибудь томиком Ду Фу — вообще никогда. Но он справлялся неплохо, учитывая, что Ван Ибо не стоял столбом и уворачивался изо всех сил. А еще хохотал так, что мороз продирал по коже. И не стеснялся давать сдачи на каждый попавший в цель удар.       — Ты бракованный, — выдохнул Сяо Чжань, когда, устав от беготни по всей квартире, они оба рухнули на пол и разлеглись рядом в негласном перемирии. — Ты больной.       — Я универсальный, — сказал Ван Ибо, тяжело дыша. — Говорю же, тебе повезло.       «Вертел я это везение», — подумал Сяо Чжань, а вслух проворчал:       — Музу драки я не просил.       Ван Ибо фыркнул, положил руки под голову и вдруг выдал:       — Я читал твои новеллы. Ты не дурак, ты все уже понял, правда?       — Можно писать в растрепанных чувствах, — подумав, сказал Сяо Чжань, — но с растрепанным умом это уже невозможно. А когда накал чувств слишком большой, или когда это длится слишком долго, мозги неизбежно пострадают, так? Ты дал мне возможность выпустить пар, ты сделал для меня то, что я не решался сделать для себя сам.       — А что насчет книг?       — Наверное, это чтобы я вспомнил, как люблю истории — и эти, и в принципе, — вспомнил, что они для меня значат. В конце концов…       — …именно они привели Чжань-гэ туда, куда он так хочет вернуться.       Сяо Чжань повернулся и увидел, что Ван Ибо улыбается. Увидел, какой по-кошачьи довольной и по-человечьи теплой была улыбка. «Красиво», — подумал он, а потом скорчил рожу и показал Ван Ибо язык.

***

      В белых объятиях февраля послепраздничный мир просыпался к жизни, снег замедлял его и нежил — сердце зимы билось медленно. И в этом размеренном, ровном биении Сяо Чжань тоже возвращался к привычным делам: брал заказы по редактуре, принимал учеников и помогал им подтянуть китайский. Ван Ибо садился рядом с ними и копировал осанку, жесты, выражения лиц. Сяо Чжань прилагал титанические усилия, чтоб не смеяться, а ученики пугались — Сяо-лаоши так покраснел, трясется, не плохо ли ему?       Иногда Ван Ибо исчезал по-настоящему, но неизменно возвращался, а Сяо Чжань ни о чем не спрашивал.       — Это похоже на запертую дверь, — говорил он, пока Ван Ибо доедал приготовленный им ужин, — и что бы я ни делал, она не открывается.       Ван Ибо кивал, не прекращая жевать. А Сяо Чжань смотрел на него и изо всех сил не думал, к кому же он исчезал, кому был вдохновением на этот раз, кому улыбался или дерзил. Не думал — и не спрашивал.       — Как будто я немой, — говорил он, — как будто забыл, как и чем соединять слова. Я пялюсь в белый лист, а он пялится в меня, и мы молчим, как дураки.       Ван Ибо кивал, хвалил еду, относил тарелку в раковину, а потом…       — Говорите, как дураки, — советовал он — ты с листом и он с тобой. Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть, слышал? Народная мудрость.       — Да неужели?       — Ага. Видишь закрытую дверь — стучи, будет всяко результативнее, чем тихо сидеть у порога.       — Разве ты не можешь… ну, применить магию? Ты же муза, волшебное существо и все такое, но кроме болтовни так ничего и не сделал.       Ван Ибо уселся на стол и скрестил ноги, игнорируя недовольное лицо Сяо Чжаня.       — Магия, — сказал он, — с ней как с деньгами. Знаешь, где разница между теми, что заработал, и теми, что подарили?       Сяо Чжань закатил глаза и тяжко вздохнул.       — Усилия, — сказал он, — разница в усилиях. Если ты приложил их, чтобы получить деньги, они будут цениться больше, чем те, что дались просто так.       — А если деньги вдруг потеряешь, второй раз могут не подарить, но заработать, когда однажды смог, сумеешь всегда. И бояться безденежья уже будешь меньше.       — Удочка и рыба? — помолчав, спросил Сяо Чжань.       — Удочка и рыба, — кивнул Ван Ибо. — Что до магии… Чжань-гэ знает, как в прошлом называли удачливых поэтов, музыкантов и всех таких?       «Поцелованные музой»       Сяо Чжань знал. А Ван Ибо смеялся, как бес, и даже бой на кухонных полотенцах не помог его усмирить.       Потом он снова исчез, а Сяо Чжань снова сидел перед белым листом и сверлил взглядом мигающий курсор.       Закрытая дверь.       Немота.       «Магия, — подумал Сяо Чжань, — магия»       И шлепнул себя по щеке, обозвав идиотом. За окном тихо и ровно билось сердце зимы, снег ложился на город и таял под ногами прохожих. А чистый лист ждал, как ждет заброшенный дом, пока кто-то осмелится если не открыть дверь, то хоть постучать в нее. Лист ждал, и наконец в робком перестуке клавиш первый иероглиф лег на его снежный простор.

***

      Сяо Чжань верил, что изображает безразличие успешно — за лицом он следил, да и за взглядом тоже. Но только пальцы его жили собственную суетливую жизнь: дергали за красную мамину нить на запястье, поправляли манжеты. Пальцы паниковали. А Сяо Чжань мог лишь сидеть на кровати, частью заложенной книгами, и смотреть в спину Ван Ибо. Смотреть — и ждать.       Вот уже полчаса Ван Ибо читал пять абзацев, что Сяо Чжань сумел написать. Читал молча, но иногда вздыхал, и тогда Сяо Чжаню казалось, что слова не нужны. Он и так знал — дверь, куда он стучался каждым иероглифом, не открылась. Он видел — эти пять абзацев написаны хорошо, но в них чего-то не хватает. А раз видел он, то и…       — Дыру протрешь.       — А? — встрепенулся Сяо Чжань.       — Я спиной чувствую, как ты смотришь. У меня от этого уже мозоль между лопаток.       — Принести пластырь?       — Лучше расслабься и выдохни.       Сам Ван Ибо, весьма расслабленный, сидел в компьютерном кресле и жевал мандарины. Их он принес с последнего исчезновения в качестве компенсации за съеденный подарок, но Сяо Чжаню снова не досталось ни кусочка. Впрочем, ему и не хотелось.       Ему хотелось, чтобы Ван Ибо обернулся и, если не словами, то лицом дал понять, что думает. Сяо Чжань устал переживать. А Ван Ибо…       — Нам, — сказал он, — нужно прогуляться.       — Что?       — Подышать свежим воздухом.       — Ты издеваешься?       — Я думаю, Чжань-гэ одичал в четырех стенах.       — А я думаю, мне досталась самая никчемная из муз.       — Вот видишь.       — Не вижу!       — Ты же совсем бешеный, скоро пена с клыков закапает.       — И кому спасибо?       Ван Ибо обернулся. Одной рукой он оперся на спинку кресла, а в другой перекатывал парочку мандаринов.       — Чжань-гэ меня не ценит, — пожаловался он, — Чжань-гэ не знает, как ему повезло. Когда я только учился, наша лаоши часто повторяла, что с людьми надо построже, а если кто-нибудь вдруг заартачится…       Ван Ибо сомкнул пальцы, и кулак сжался так, словно в нем не было ничего, кроме воздуха. Мандарины расплющило всмятку.       «Ладно, — сглотнув, подумал Сяо Чжань, — прогулка так прогулка»       А потом проследил взглядом путь языка своей Мельпомены, своей Эрато — и щекам вдруг стало жарко. Язык этот юрко скользил по костяшкам, по пальцам, слизывая мандариновый сок, и Сяо Чжань…       Ему пришлось откашляться. Ему пришлось до боли сцепить руки и смотреть на них, лишь на них и никуда кроме.       «Магия, — думал он, — магия»       А потом…       — Я больше не могу писать, Ибо, ты же сам это видел. Чем поможет какая-то прогулка?       — Лучше, если Чжань-гэ узнает на месте.       — Однажды Чжань-гэ удавит тебя во сне.       — Он не смеет даже смотреть на меня. Откуда возьмется смелость, чтобы прийти ко мне ночью и…       Сяо Чжань вздохнул и поднял глаза:       — Я тебя ненавижу, Ван Ибо.       «Лжец» — одними губами прошептал тот и со смехом уклонился от брошенной подушки.       А полтора часа спустя они бежали по узенькой, пустой по случаю рабочего дня улице. Ощеренные сосульками балконы смотрели вслед холодной, нежилой темнотой: их время было летом, а сейчас, убаюканные сердцебиением зимы, балконы спали. Спали скрипучие двери подъездов, спала и дорога, укрытая льдом, как тонким стеклянным одеялом.       Сяо Чжань не любил танцы, потому что выглядел глупо, не любил экстремальные виды спорта, потому что это было опасно, однако бег по льду переплюнул все. В маске Сяо Чжань задыхался, одежда, которой было не один и не два слоя, тянула к земле, а земля ускользала из-под ног. Он падал, Ван Ибо дергал за воротник, помогая встать, и они бежали дальше. Потом падал Ван Ибо — и помогал уже Сяо Чжань. Оба выглядели на редкость нелепо, но остановиться не могли.       — Я тебя ненавижу! — кричал Сяо Чжань.       — Не ври перед смертью! — орал Ван Ибо.       — Пошел ты на хуй! — не оставался в долгу Сяо Чжань, а Ван Ибо показывал средний палец.       За ними бежали двое молодых людей и один постарше. Последний, конечно, изрядно выдохся, но погони не прекращал, а молодняк был полон решимости, и падения не могли ее поколебать. Это были продавцы с блошиного рынка, а если точнее — родственники женщины, у которой Ван Ибо украл красивую черную рогатку. Он осмотрел товар, поспрашивал цены, потом сунул рогатку в карман и, схватив Сяо Чжаня за руку, дал деру. А теперь…       — Зачем? — кричал Сяо Чжань. — Сейчас-то ты можешь сказать, зачем мы это делаем?       — Адреналин! — Ван Ибо бодро вскинул кулак. — Драйв!       — Мы вляпались, потому что ты заскучал?!       — Не я! Твоя жизнь, — сбитое дыхание теснило слова во рту, но Ван Ибо не сдавался, — она стала серой… это мешает… нужно было что-то сделать!       — Ты!..       Снежок стукнул в спину, осек Сяо Чжаня на полуслове, но обернуться он не рискнул. Только крикнул:       — Это просто рогатка! Почему они не отстают?       — Из принципа!       Еще один снежок ударил в стену дома, третий разбился у ног Ван Ибо — и в этот раз внутри был камень. Ван Ибо выругался в маску, сунул руку в карман и бросил рогатку за спину. А Сяо Чжань закричал:       — Смотри!       К остановке, до которой они почти добежали, подъехал автобус. Двери открылись, ломанулась толпа.       — Поднажмем! — крикнул Ван Ибо.       И они поднажали. Под не стихающий топот за спиной оба врезались в толпу, словно волнорез — в морские воды. Сцепившись руками, они пробились внутрь и только тогда позволили себе выдохнуть.       А к остановке подбежали трое. Двое помоложе тяжело дышали, и у одного из кармана торчала перемазанная в снегу рогатка. Тот, что постарше, уперся руками в колени и никак не мог прийти в себя, но потом разогнулся, сплюнул под ноги и побрел прочь. Двое последовали за ним. Драйва и адреналина погони никто из них явно не оценил.       Впрочем, как и Сяо Чжань. Перед самым домом он отпустил руку Ван Ибо, замедлил шаг, и пока тот распинался о важности драйва в жизни вообще и в жизни писателя — в частности, Сяо Чжань набрал полные ладони снега. С криком, достойным идущего в бой воина краснокожих, он бросился на присевшего от неожиданности Ван Ибо и натолкал ему за шиворот столько снежных горстей, сколько влезло.       — Драйв! — кричал он. — Адреналин! Хватит тебе или еще добавить? А? А? Нравится?       Ван Ибо не нравилось. Он орал и извивался, отбивался как мог и пытался вытрясти снег из куртки под неумолчный хохот Сяо Чжаня. А потом ринулся в бой. На детской площадке замерло всякое движение: и дети, и взрослые таращились на снежную дуэль. Но дети скоро разделились на две команды, и каждая болела за своего гэгэ, не скупясь на крики поддержки.       Когда Ван Ибо и Сяо Чжань наконец дошли до квартиры, оба были мокрыми от снега и от пота, красными, икающими от смеха — и счастливыми.

***

      Усыпанные снегом дни не отличались друг от друга, и недели состояли из семи коротких, темных близнецов. Прогулка не помогла — не совершила чуда в писательском смысле, но каждый раз, вспоминая о ней, Сяо Чжань улыбался. А вслед за улыбкой приходили и маленькие чудеса.       Дверь, в которую он с завидным упорством стучался, наконец поддалась его словам и начала открываться. Для книги этого было недостаточно — слишком бледны были места, которые удалось подсмотреть, слишком коротки диалоги, что получалось подслушать, и слишком призрачны те, кто их произносил. Но даже так было лучше, чем во времена пяти несчастных абзацев.       Теперь Сяо Чжань все чаще напоминал себе рыбака, что ловит рыбу руками в мутной воде, и в семи случаях из десяти достает камни или пучки водорослей. Но на три случая приходилась удача. И тогда пойманные им слова срастались друг с другом, словно их накрепко стягивало нерушимой цепью, — слова оживали и начинали дышать.       Ван Ибо приходил любоваться на них. Он подкрадывался сзади, клал голову Сяо Чжаню на плечо — поначалу тот пугался и вздрагивал, но потом привык, — и читал. А читая, грел щекой щеку Сяо Чжаня или касался его шеи дыханием, отчего руки покрывались мурашками, губы сохли, а стук сердца становился оглушающе громким. Сяо Чжань надеялся, что Ван Ибо не слышит его. Сяо Чжань сжимал пальцы на подлокотниках и обзывал себя идиотом — мысленно, — но это не помогало. Может, помогла бы пощечина, но она была делом личным, а Ван Ибо не торопился уходить.       Исчезать он тоже перестал: Сяо Чжань и не вспомнил бы, когда был последний раз. Зима росла ветреной и на удивление снежной, никакие зонтики не могли спасти от ее вздорного нрава, и Ван Ибо все чаще сидел дома. Ему хотелось кататься на сноуборде, но в такую погоду это было неразумно, и он катался на скейте в зале. Днем, когда соседи были на работе, а Сяо Чжань корпел над редактурой и возмущался периодическим ударам об пол — они мешали сосредоточиться. Ван Ибо не перестал шуметь, но подарил беруши с такой усмешкой, от которой и у святого зачесались бы кулаки.       Когда находило настроение, Ван Ибо учился готовить. Платой за его блинчики, салат из битых огурцов или курицы был постапокалиптический антураж, который приобретала кухня. Сяо Чжань не мог на это смотреть и Ван Ибо, пожав плечами, закрывал ему глаза ладонью. «Не смотри», — говорил он, а потом подцеплял палочками кусок и шептал в самое ухо: «Открой рот, Чжань-гэ, тебе понравится». Голос стелился по коже невесомым прикосновением и поглаживал сердце кошачьей улыбкой.       Сяо Чжань страдал — молча и сладко, — а Ван Ибо не успокаивался. В редкие дни безветрия он выдергивал из-под Сяо Чжаня стул и заявлял, что пришло время выбраться из этого ада. Под адом он, разумеется, понимал теплый и уютный дом, где его гиперактивности было тесно. После адреналиновой прогулки Сяо Чжаню тяжело давалось согласие, но Ван Ибо фыркал и говорил, что раз он понял принцип, повторяться смысла нет. И не повторялся. Они побывали в Пекинском зоопарке, поднимались на телебашню, чтобы посмотреть на город с высоты, были в крытом скейт-парке, где Ван Ибо познал счастье, а Сяо Чжань — синяки, катались наперегонки на санках на замерзшем озере.       Ван Ибо, проникший в его жизнь, как семечко проникает в землю, пустил корни, оплел ими каждый день и час — и стал естественной частью мира Сяо Чжаня, как дерево становится частью земли, на которой выросло. Вот только…       «Ты исчезнешь, — думал Сяо Чжань. — Когда я снова смогу писать, как писал, ты исчезнешь»       Это было ожидаемо и больно. Больнее всех пощечин, какие Сяо Чжань когда-либо отвешивал себе за глупость.       «Хоть на день» — пожелал он, стоя на пороге Чуньцзе под черным февральским небом.       «Хоть на час» — так он подумал, так попросил.       «Навсегда» — хотелось теперь, но разве же это возможно? Да и кроме того…       — Что ты задумал, Ибо?       — А не очевидно?       Тепло его ладоней скользнуло по плечам Сяо Чжаня, коснулось сжатых на подлокотниках пальцев. Пальцы дрогнули. Сяо Чжань облизнулся.       — Нет, — сказал он, — не очевидно.       — Ну-у…       — Я серьезно.       — Я тоже, — губы Ван Ибо тронули мочку уха, — я никогда еще не был таким серьезным.       — Ты, — начал Сяо Чжань и откашлялся: голос не подчинялся ему. — Ты уже давно никуда не исчезал, как будто кроме меня у тебя никого не осталось. Но их было много, да? Когда ты только появился здесь. Тех, кто тоже мог назвать тебя своей музой. Их было много, все сразу не могли отказаться от тебя, а значит, ты сам это сделал — отказался от них. Что ты задумал, Ибо?       — Чжань-гэ волнуется за меня? Это приятно.       Его пальцы гладили тыльную сторону ладоней, уговаривали отпустить эти чертовы подлокотники и расслабиться.       — Я не отвлекусь и не забуду, — сказал Сяо Чжань, — ты зря стараешься.       Ван Ибо отстранился, отступил на шаг — и развернул компьютерное кресло: Сяо Чжань не успел даже ахнуть, как оказался лицом к лицу с ним.       — Я ничего не делаю зря, — сказал он. — И это не попытка отвлечь. Я же говорил, все серьезно.       — Тогда объясни.       — Если разрешишь посидеть на твоих коленях.       — Боже мой…       — Ну, или сам можешь сесть на мои.       — Я тебя ненавижу, Ван Ибо.       — Ты меня хочешь, Чжань-гэ, — он усмехнулся, и под этой усмешкой Сяо Чжань ощутил себя голым, но желания сбежать так и не родилось. — А еще, ты меня знаешь и дольше, чем думаешь. Но больше я ничего не скажу, пока мы не решим вопрос с коленями.       — Это шантаж, ты в курсе?       Ван Ибо пожал плечами.       — Отчаянные времена требуют отчаянных мер.       Сяо Чжаню хотелось завыть, но он позволил себе только один несчастный стон, после чего сдался и приглашающе развел руки. Ван Ибо не был ни легким, ни хрупким, и кресло скрипнуло под их двойным весом. Но этой горячей тяжести Сяо Чжань и правда желал, она снилась ему ночь за ночью, и теперь…       Руки сами легли на талию Ван Ибо, а тот притиснулся ближе и выдохнул:       — Я знаю, о чем ты думаешь. Знаю, что крутится у тебя в голове, когда ты читаешь то, что написал: «чего-то не хватает». Но ты до сих пор не понимаешь, чего именно.       — А ты? Ты — понимаешь?       — Не хватает меня, — Ван Ибо коснулся груди Сяо Чжаня под левым соском, прижал ладонь так, словно хотел взять живое, бьющееся сердце. — Вот здесь. Навсегда.       — Ибо…       — Я тебя выбрал, Чжань-гэ. Давно, после того, как прочел твою первую новеллу — уже тогда я понял, что хочу быть с тобой, помогать именно тебе, а сейчас пришел, чтобы остаться.       — Но…       — Мы учимся, Чжань-гэ, учимся и выбираем. И пока это происходит, мы можем жить с людьми, показываться им или быть невидимыми. Когда я пришел впервые — и ты написал «Сад камней», — ты меня не видел, но это мой голос звучал в каждом твоем слове.       «Сад камней». Время, когда хватало всего. Время, когда слова росли вокруг мысли, как мясо вокруг костей, и наливались горячей кровью. Время, когда даже воздух, казалось, потрескивал от напряжения. Ни до, ни после Сяо Чжань не чувствовал себя таким настоящим, таким счастливым, таким целостным. Словно и сам он тогда был деревом, а его корни ушли глубоко в землю, чтоб напитаться от ее раскаленного нутра.       «Сад камней» стал первой ступенькой на пути к известности, хотя и не был первой работой Сяо Чжаня. Именно эту новеллу полюбили читатели, полюбили критики, и сам автор… Если б однажды встал выбор: забыть все на свете, кроме одного, Сяо Чжань помнил бы «Сад камней». Каждое его слово. Каждую точку.       — Так ты…       — Мы, Чжань-гэ, мы сделали это вместе, и нам понравилось. Поэтому ты так быстро привык ко мне в этот раз, так легко доверился. Ты помнишь мой голос, мой запах, ты скучал и хотел, чтобы я вернулся.       — В голове не укладывается… но почему ты тогда ушел? Я что-то сделал не так?       Ван Ибо улыбнулся и взял лицо Сяо Чжаня в ладони.       — Глупый Чжань-гэ, — сказал он, — прекрасный Чжань-гэ, самый лучший. Ты все сделал так. Но пока мы учимся и выбираем, нам можно жить с человеком определенное количество времени, один раз, потом надо уйти. Мы многих покидаем, прежде чем останемся с кем-то насовсем.       Сяо Чжань вдохнул — воздух и эти слова, — и боль, что все это время точила изнутри, исчезла. Вдох насытил легкие запахом Ван Ибо, а сердце — его близостью и окрыляющим «насовсем». Выдох дрожал, дрожал и сам Сяо Чжань, когда ткнулся лбом в ключицы Ван Ибо и отдал им горячечно-быструю правду:       — Я боялся, что ты пропадешь, когда я снова смогу писать, что больше тебя не увижу, я…       "…я скучал, — понял он, — я искал тебя, даже не помня, но нашел Чэнь Ло: у него похожий запах и «вау» он говорил точно как ты. Каждым словом я строил дорогу к тебе, но без тебя все слова — не те, все дороги не те, и «чего-то» не хватает всегда"       Руки обрели волю, сжали талию Ван Ибо так, что тот охнул, но вырываться не стал, выдохнул: «мой Чжань-гэ», а потом…       — …это не все, — сказал он так тихо, что Сяо Чжань едва расслышал.       — Нет?       — Нет.       Тишина не задержалась надолго, но Сяо Чжань успел ощутить: что-то не так — с ней и с Ван Ибо. Он, такой гибкий и расслабленный еще миг назад, окаменел каждой мышцей, и даже его молчание было тяжелым, как камень.       — Чжань-гэ знает, почему поцелуй?       Он не сразу понял, о чем идет речь, а потом…       «Поцелованные музой»       Сяо Чжань кивнул и сразу покачал головой — он не знал. Однако сказать вслух было страшно: казалось, что-то разрушится. Что-то важное, очень хрупкое, незаменимое.       — Потому что человек становится сильнее, свободнее и ярче, когда он не один, — ответил Ван Ибо. — Когда чувствует, что рядом есть тот, кто поддерживает, любит и понимает. Тот, кто всегда будет жить в его сердце. Вот где прячется магия.       — Магия, — сказал он, — это серьезная штука, она про решимость, про готовность лишиться чего-то важного, чтобы что-то еще более важное обрести. Не потому, что так проще, а потому что иначе вообще никак.       — Магия, — сказал он, — это единственный способ объединиться для музы и человека, если они оба этого хотят. Я вот хочу, а ты…       — Что-то важное, — Сяо Чжань не узнавал свой голос, — потерять что-то важное — это что?       Снова скрипнуло кресло — Ван Ибо склонился над Сяо Чжанем, уткнулся носом в его макушку, глубоко вдохнул и прошептал:       — Мое тело.       «Что?»       — Чжань-гэ.       «Нет!»       — Я буду жить в твоем сердце.       «Нет-нет-нет-нет!»       — Все будет хорошо, не бойся.       «Должно быть что-то еще, что-то…»       — Выбора нет. И времени, кстати, тоже.       В горле стоял ком, голос пробился через него и был ржавым на вкус.       — Сколько? — спросил Сяо Чжань.       — До рассвета.       — А если я не соглашусь?       — Мы больше никогда не увидимся. Я не смогу даже подышать в твою сторону, а ты…       Пальцы впились в футболку Ван Ибо, сжались до белых костяшек — нелепая попытка удержать того, кто так или иначе исчезнет.       «Я не могу, не могу, не могу», — молчал Сяо Чжань, а Ван Ибо…       — Мы привыкнем, все привыкают.       «Мы — не все»       — Чжань-гэ…       — Ты не помогаешь.       Смешок над головой отдавал горечью. Сяо Чжань зажмурился до боли.       «Драйв! — звучало в мозгу. — Адреналин!»       «Удочка и рыба, магия, магия, удочка и…»       Странный звук родился в горле, заполнил рот. Сяо Чжань крепче сжал зубы и подумал: «я был неправ». Ван Ибо помогал ему с первого дня — каждым словом и каждым решением напоминал, что нельзя опускать рук и ждать у моря погоды, что вкус жизни может вернуть любая из мелочей: украденная рогатка, игра в снежки, гонки на санках по обледенелому озеру…       «Я дурак, Ибо, такой дурак, господи»       — …Чжань-гэ?       Иногда поднять голову тяжелее, чем взвалить небо на плечи, но Сяо Чжань сделал это.       — Я в порядке, — сказал он.       — Да? Но у тебя такое лицо…       Заставив себя отцепиться от футболки, Сяо Чжань погладил щеку Ван Ибо так, словно она была хрустальная.       — Просто ноги затекли, — сказал он. — Пойдем на кровать?       Перед рассветом Ван Ибо коснулся его губ — обвел по контуру, тронул родинку под нижней, согрел пальцы в его дыхании. Оно было еще беспорядочным у них обоих, и пульс зашкаливал, и шум крови стихал в ушах. Оба остались без сил, но не насытились — Сяо Чжань подозревал, что для этого не хватило бы и целой жизни.       Смятая простынь под ними была влажной от пота и не только от него. Воздух, напитанный их общим запахом, их вздохами, стонами, криками, лип к коже, но не охлаждал. Сяо Чжаню хотелось жить в этой секунде вечно. Ван Ибо выглядел так, словно и ему — тоже.       — Чжань-гэ, — сглотнув, прошептал он, — я могу тебя поцеловать?       Они многое успели за то время, что отделяло их от рассвета, но поцелуев в губы не было — ни одного. Этот станет первым и последним.       Сяо Чжань накрыл его пальцы своими и прижал к губам так, словно касался святыни.       «Не исчезай, не исчезай, не…»       — Да, — ответил он. — Делай все, что захочешь.       А через несколько минут, разгоняя ночную тьму, взошло холодное зимнее солнце.

***

      Книги вернулись в зал, на прежнее место. Тут уже не было мотоциклетных шлемов, диван был свободен. И ни одного дня больше кухня не походила на декорации к фильму о конце света.       Все вернулось на круги своя.       Вот только…       Журнальный столик усыпан деталями Лего, а коробка из-под него на полке под столешницей. На крышке нарисована льдина, парочка тюленей и пингвинов — набор для новичка.       В прихожей, прислоненный к полке для обуви, стоит скейтборд. Потертости на колесах и деке выдают, что на нем катаются, пусть не слишком часто и очень осторожно.       На рабочем столе, у ноутбука, всегда можно найти тарелку с мандаринами, в холодильнике — обязательный пучок кинзы.       Все вернулось на круги своя, но круги своя изменились.       «…если собрался дрочить на мою фотку, бери нормальную»       — Мне нравится эта.       «Чем? Я тут выгляжу, как бабуин!»       — Ты выглядишь как все, чего я хочу от жизни. На любой фотке, Ибо.       «Чжань-гэ думает, что меня это остановит?»       Сяо Чжань и не надеялся. От голоса Ван Ибо в голове, от тычка под ребра, который не ощутил бы никто, кроме него, Сяо Чжань млел, хотя уже прошло достаточно времени, чтобы привыкнуть.       «Вообще-то, — говорил Ван Ибо в тот день, когда рассвет стал их злейшим врагом, — так быть не должно. В смысле, ты мог бы услышать мой голос, когда пишешь, это норма, а вот то, что ты чувствуешь прикосновения и слышишь меня постоянно…»       «…это счастье», — думал Сяо Чжань и не знал, каким богам молиться, чтобы оно не кончалось.       А вскоре они выяснили, что прикосновениями и голосом странности не ограничились: иногда у Ван Ибо получалось ощутить вкус еды Сяо Чжаня или почувствовать боль, когда тому случалось стукнуться локтем о дверной косяк. Тогда-то в прихожей и появился скейтборд, в холодильнике кинза, а на журнальном столике — Лего. Поначалу они выбрали посложнее, но даже с инструкциями Ван Ибо Сяо Чжань не смог его собрать, так что огребал ворчания и насмешек каждый раз, как садился за пингвинов и тюленей.       — Наверное, — говорил он, — это Чуньцзе. Я просил тебя у небес, и вот, насколько возможно, ты тут.       «Да ну, — отмахивался Ван Ибо, — я вернулся, потому что мы оба были готовы к этому, здесь не было никаких чудес»       И тем не менее…       «…Чжань-гэ, все было по-другому»       — Ибо, я автор, мне лучше знать.       «Но ты порешь такую фигню…»       — Так.       «…к тому же, еще и неправду»       — Я тебя ненавижу, Ван Ибо!       «Ну вот, лжец, как я и говорил»       — Боже… ладно, что там было?       «Короче, на самом деле, это были не братья, а сестры, и женьшень-оборотень…»       Слушая, Сяо Чжань улыбался и ничего не мог поделать с собой — так счастлив он не был еще никогда.

***

— Ибо. «Что?» — Я люблю тебя. «Знаю. Я тебя тоже»

***

В сердце зимы расцветала весна.

Примечания:
* Мао Дунь - министр культуры КНР и первый председатель Союза китайских писателей. Премия Мао Дуня считается наиболее престижной литературной премией в Китае.

Коллаж к фику https://twitter.com/errrrr_or/status/1339553809761243136

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Xiao Zhan"

Ещё по фэндому "Wang Yibo"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
© 2009-2021 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты